Док постоял ещё пару секунд, но ничего не случилось, и он взял Джима за руку:

– Пойдём к лодке. У меня там бутылка припрятана, кстати.

Моторная лодка оказалась внушительным тяжеловесным катером из 1930-х годов. Док прошёл чуть вперёд, чтобы первым подняться на борт. Катер слегка покачнулся, но Док быстренько его выправил. Когда Джим уже собирался ступить на палубу вслед за Доком, на западном горизонте показался какой-то свет, белый с красноватым отливом всполох, пробудивший какое-то непонятное беспокойство в душе у Джима. Держа в голове давешний разговор о вудушных богах, он быстро взглянул на Дока, который пытался завести мотор.

– Что это было?

Док оставался спокойным, как слон. Он повернул ключ зажигания, и мотор с рёвом включился.

– Похоже на ядерный взрыв в каком-то соседнем пространстве.

– Ядерный взрыв?

– Да ты не волнуйся. На нас это не отразится.

Но Джим продолжал волноваться:

– Ядерный взрыв?

– Ну, у каждого свои тараканы.

– Это мне просто кажется или тут что-то вышло из-под контроля?

– Мой юный друг, тут ничего не выходит из-под контроля, поскольку никогда под контролем и не было. И не только тут, кстати. Просто в посмертии очень людно, и все это как-то заметнее. – Он указал на швартов. – Команда «отдать концы». Сделаешь?

Джим, разумеется, сделал, после чего плюхнулся на сиденье рядом с Доком. Когда они выбрались из-под деревьев и вышли в «открытое болото», Док достал из-под сиденья обещанную бутылку бурбона, отпил прямо из горлышка и передал Джиму:

– Вот, глотни, юный Моррисон. Сдаётся мне, вовремя мы тебя вытащили. А то мне даже страшно подумать, что могло случиться, если бы ты и ты встретились лицом к лицу.

Джим с благодарностью взял бутылку.

– И мне ещё кое-что непонятно.

Док повернул катер чуть в сторону, объезжая маленькое стадо кормящихся диплодоков.

– И что же?

– Что это за человек, весь покрытый пчёлами?

Док моргнул, как будто Джим задал донельзя дурацкий вопрос.

– Ну, просто такой человек, весь покрытый пчёлами. Пчеловек называется. Многие держат таких пчеловеков.

– А зачем?

Теперь Док посмотрел на Джима как на законченного идиота:

– Чтобы мёд в доме был, зачем же ещё?

ГЛАВА 5.

Он никогда ничего не скажет.

Сэмпл закружило и приподняло над землёй, в неистовом, обжигающем вихре из пыли, обломков и скрученных тел, – то есть даже не тел, а светящихся красным скелетов, под плотью, которая раньше была человеческой, а теперь стала как дым.

Сэмпл, может быть, и кричала, но она не слышала своего крика. Никакой голос, даже свой собственный, не прорвался бы сквозь пронзительное и нестройное завывание, что заняло весь звуковой спектр – сквозь этот сейсмический рёв вселенной в гибельном катаклизме. Сэмпл не чувствовала ничего, кроме горькой, всепоглощающей ярости.

– На этот раз у тебя получилось, да, психопат хренов?!

Единственное, что её утешало, – что Анубис, забавы ради затеявший эти идиотские ядерные испытания, сейчас и сам страдает в этом алом тумане боли. Она очень надеялась, что его царский павильон – с шатрами из золочёной парчи, с безвкусными статуями, высокомерными и жеманными придворными и каннибальскими закусками – расщепило на атомы в этом радиоактивном вихре, что уже очень скоро башни его жалкого города если и не расплавятся, то хотя бы сгорят дотла.

Однако злость на Анубиса лишь на миг отвлекла Сэмпл от тревожных раздумий, что сейчас происходит конкретно с ней и что ждёт её там – по ту сторону обжигающего ядерного урагана. Небывалая мощь, с которой взрывная волна разметала самую материю Некрополиса, давала все основания предположить, что тех, кто попал в этот вихрь, ждёт судьба много хуже, чем просто вернуться в Большую Двойную Спираль. Сэмпл боялась, что это будет как бы ещё одна смерть – смерть после смерти – и что в итоге её занесёт к самым дальним пределам Лимба, о котором в Посмертии ходили слухи, что там нет ни времени, ни пространства – только одна серая пустота, и что оттуда практически невозможно выйти.

– Не знаю, что со мной будет, но что бы ни было – надеюсь, что с тобой тоже такой же кошмар приключится, скотина собакоголовая.

Но никакого кошмара не приключилось. Сэмпл просто приземлилась на горячий песок, земля под ней вздрогнула – это было похоже на остаточные толчки после землетрясения, самого обыкновенного землетрясения, настолько обыденного, что это было почти обидно, – и порыв жаркого ветра сбил её с ног. Вихрь из жара, пыли и оглушительных завываний как-то разом унялся, остался лишь звон в ушах и ощущение, что с тебя заживо содрали кожу и поджарили на огне, А в остальном Сэмпл вроде бы не пострадала. Золотой воротник раскалился так, что до него было больно дотронуться. Сэмпл сорвала его с шеи и со злостью отшвырнула в сторону. Ещё пару минут назад он был призом – бесценным призом – в смертельной схватке. А сейчас он превратился в бесполезный кусок металла.

– Пошёл ты в жопу, мудак! Мне ничего от тебя не нужно!

Невозможное всё же случилось: Сэмпл выжила в ядерном взрыве, и если бы она могла вырвать из памяти и сознания все воспоминания об Анубисе и его омерзительном царстве, она бы сделала это немедля. Она оглядела пустыню – вернее, пространство, которое раньше было пустыней, а теперь превратилось вообще непонятно во что, в результате Анубисового тщеславия и его царственной глупости. Взвесь из красной охряной пыли висела в воздухе, смешиваясь с дымом от многочисленных мелких пожаров. На расстоянии в пару ярдов уже ничего не было видно. Знамёна и флаги, когда-то гордо реявшие на ветру, висели теперь почерневшими тряпками, похожие на изуродованных и обожжённых летучих мышей. Повсюду лежали изломанные тела – точно опавшие листья, разбросанные бурей. Они лежали среди перевёрнутых тележек, разбитых стульев и обгоревших холстов от шатров и палаток. Но не все были мертвы. Кое-кто шевелился, а кое-кто уже сидел, озираясь по сторонам с ошарашенным видом, – как и Сэмпл, они не могли поверить, что уцелели после такого кошмара. Некоторые попытались подняться на ноги, и у них это даже вышло, хотя их и шатало, как пьяных. Их тела были покрыты коркой из спёкшейся пыли и зеленовато-чёрной ядерной сажи, но в остальном они вроде бы не особенно пострадали. Хотя, с другой стороны, очень многие так и не поднялись. Совсем рядом с Сэмпл лежал человек, явно не подававший никаких признаков жизни, причём Сэмпл так и не поняла, он это или она – под слоем сажи и копоти было не разобрать.

И вдруг бездыханное тело зашевелилось. Вернее, не зашевелилось, а принялось биться в судорогах. Потом оно застонало и попробовало свернуться в клубочек, подтянув колени к груди. С его кожей начало происходить что-то странное и неприятное. Сперва Сэмпл подумала, что это просто отпадает засохшая корка грязи, расходясь тонкими трещинками по спине. И только потом она поняла – и застыла в безмолвном ужасе, – что это трескается не грязь, а сама кожа. И что самое страшное, когда трещинки стали шире, из них полилась густая вонючая жижа коричневатого цвета. Тело разлагалось буквально на глазах. Сэмпл смотрела как зачарованная, не в силах оторвать взгляда. Ещё пару секунд назад это было человеческим телом, и вот оно превратилось в вязкую слизь, облепившую желтоватый скелет. Несмотря на свою очевидную густоту и тягучесть, жижа мгновенно впиталась в песок, так что осталась лишь маслянистая плёнка вокруг обнажившегося скелета.

Первое побуждение Сэмпл – убраться подальше от этого ужаса. Она попятилась назад. Прямо как и была – на четвереньках. Потом поднялась на ноги и огляделась, решая, куда идти. Очевидных путей к спасению не обнаружилось, повсюду вокруг разлагались тела. Они бились в судорогах и таяли, словно вампиры под солнцем. В целом всё это напоминало картину какого-нибудь особенно извращённого художника века, скажем, пятнадцатого, склонного к изображению страшных и отвратительных сцен, а вонь стояла почище, чем в склепе.

Хотя разлагались не все. Те, кто стоял на ногах, вроде бы чувствовали себя относительно неплохо. По крайней мере на данный момент. Они были побиты и оглушены – это да, но хотя бы не растекались вонючей жижей. Как и Сэмпл, они стояли парализованные ужасом, глядя, что происходит с их недавними сотоварищами на празднестве Божественной Атомной Бомбы. Миновала ли их эта злая судьба или им только дана кратковременная отсрочка? Сэмпл оглядела себя. Она была абсолютно голой, но вроде бы целой и невредимой. Что происходит? Почему кто-то гниёт, превращаясь в вонючую жижу, а кто-то – нет? Может быть, всё зависит от умственного настроя? Или может, те, кто сейчас разлагается на песке, это только массовка, подобия людей, искусственные творения, а те, кто остался нетронутым, – подлинные, настоящие сущности, которые жили и умерли на Земле?

Сэмпл уже почти удалось убедить себя, что с ней всё будет в порядке, и тут вдруг одна из стоящих фигур начала разлагаться. Одна, вторая, третья… Плоть стекала с костей, словно воск со свечей под паяльной лампой. У Сэмпл всё оборвалось внутри. Ей показалось, что и в её теле происходит какое-то странное шевеление, неестественное и тревожное – слабый зуд в тех местах, где к костям прилегают мышцы.

– Нет! – яростно закричала она.

Она не даст себе умереть вот так. Она не даст себе превратиться в груду костей и вонючую жижу. Она сохранит своё тело – одним только усилием воли. Она закрыла глаза и полностью сосредоточилась на мысли о своём физическом теле, пытаясь взять под контроль каждую его клеточку, каждую косточку, каждое сухожилие, каждый нерв, каждую вену, артерию, каждый сосуд – вплоть до самого крошечного капилляра. При жизни подобный контроль над собственным телом людям вообще недоступен. Кроме разве что самых продвинутых, посвящённых шаманов. Но в посмертии, где твой физический облик – это всего лишь материальная конструкция, которую ты оформляешь сам, все значительно проще, хотя усилий на это требуется немало и энергии тратится – немерено.

Все уцелевшие разделились на тех, кто смог сдержать разложение и кто не смог. Кое-кто продолжал плавиться, но кое-кто – судя по сосредоточенным лицам – проделывал то же самое, что и Сэмпл, и отчаянно держал форму. Всё закончилось быстро, через какие-то две-три минуты. Те, кто не смог удержать своё тело в целости, все погибли. Те, кто оказался сильней, уцелели. Последний скелет обрушился в последнюю вонючую лужу – и всё. Те, кто остался – остались. Уцелевшие растерянно переглядывались, будто боясь поверить, что с ними все хорошо.

Но, как выяснилось по прошествии ещё двух-трёх минут, хорошо было отнюдь не все. Среди обломков шатров и палаток появились новые фигуры. Эти уже не бродили вслепую, но двигались чётким, целеустремлённым шагом. Фаланги стражей Анубиса, и нубийцы с их копьями, и отряды регулярной некропольской полиции в подпалённой изодранной униформе и с автоматами наперевес.

У Сэмпл внутри всё оборвалось. Если полиция и нубийцы живы-здоровы, организованны и полны решимости, стало быть, ядерный взрыв не только не смел Некрополис, как Сэмпл очень надеялась, но даже не слишком-то навредил царскому павильону. Так что вполне вероятно, что Анубис, его гарем и придворные не погибли в ядерном вихре. Ей так хотелось, чтобы этот придурок расползся вонючей гнилью, но она уже поняла, что этого не случилось. Может быть, этот Анубис и вправду самый придурочный психопат после Ивана Грозного, но надо отдать ему должное, он знает, как зацепиться за жизнь. Пусть даже за жизнь после смерти. Вопрос в другом: что здесь делают полиция и нубийцы? Очевидный ответ: они пришли, чтобы помочь уцелевшим. Но Сэмпл почему-то в этом сомневалась. Помогать ближним – как-то не в стиле Анубиса.

В общем, Сэмпл призадумалась. И её худшие опасения подтвердились. Когда один из уцелевших – все ещё под впечатлением того, что ему только что довелось пережить, – слепо наткнулся на стража-нубийца, тот просто-напросто проткнул его своим золочёным копьём. Остальные в страхе попятились.

– Какого хрена ты это сделал?

Это не выдержал кто-то из группы уцелевших мужчин, ставших свидетелями убийства. Ярость возобладала над здравым смыслом. Мужчины решительно двинулись на фалангу полиции и стражей.

– Вы что, блядь, с ума посходили?

Три автоматные очереди – и бунтари падают замертво.

Остальные стоят в замешательстве. Что происходит? Зачем эта бессмысленная жестокость? Почему полицейские и царская стража, которые, как они думали, пришли им на помощь, вдруг убивают людей? И тут включился инстинкт самосохранения. Уцелевшие бросились врассыпную, сообразив, что единственный способ спастись – это бежать.

У Сэмпл были свои догадки, но она не стала задерживаться, чтобы их проверить. Она подозревала, что после большого облома с бомбой у Анубиса уже окончательно съехала крыша и он приказал полицейским и страже убрать всех свидетелей своего позора. Жрецов-технарей наверняка уже казнили. В общем, Сэмпл бросилась бежать, петляя, как заяц. В толпе раздавались стоны и крики раненых. Сэмпл остановилась на пару секунд перевести дыхание, укрывшись от пуль за медным паровым котлом, от которого работал компьютер на одной из сгоревших торговых тележек. Стражи-нубийцы собрались плотным строем и принялись ритмично топать ногами, выкрикивая какой-то непонятный речитатив. Разогревшись подобным образом, они взяли копья наперевес и пошли на толпу. Полигон для ядерных испытаний грозил превратиться в очередную кровавую бойню.

Сэмпл знала, что долго она не продержится в своём укрытии. Надо бежать. Нубийцы развернулись цепью и шли вперёд, убивая всех встречных, поднимая тела на копья, а полиция поливала толпу автоматными очередями. В общем, Сэмпл сорвалась с места и побежала. И что самое неприятное: единственный путь к спасению вёл в пустыню, прямиком к серо-белому, с розоватым отливом ядерному грибу в окружении светящихся субэлементарных частиц.

* * *

Док Холлидей обвёл окружающее пространство широким собственническим жестом. Юрские болота остались уже далеко позади, солнце взошло, а пасущиеся в папоротниках динозавры и странные сцены в доме на болоте постепенно стирались из памяти, словно кошмарный сон.

– Вот она, Великая река, мой мальчик. Смотри. Кое-кто утверждает, что это и есть река Стикс, центральный проезд в истинное Посмертие. И кто знает? Может, они и правы. Ты ведь раньше ещё не бывал на Великой реке?

Док решил, что Джиму надо чуть-чуть отдохнуть после его приключений в болотах, так что он сам встал у руля, Джим же развалился на мягкой скамье на корме, попивая коньяк и размышляя, что даже если это и Стикс – что, кстати, сомнительно, – на Харона Док явно не тянет. Да и вообще, как-то он не похож на бывалого речного волка. Док снял с себя изгвазданный плащ и стоял у руля в своей шляпе с широкими опущенными полями, закрывающими лицо, рубахе с гофрированными оборками и парчовом жилете. Длинные фалды его сюртука хлопали на ветру, и вид у него был совсем из другого фильма. Катер шёл хорошо, делал все двадцать узлов. Док вёл катер почти по центру реки, чуть-чуть ближе к левому берегу. Джим подумал, что этот легендарный стрелок в любой ситуации сохраняет уверенность хладнокровного убийцы, равно как и лоск прирождённого денди. Он покачал головой, отвечая на вопрос Дока:

– Я не помню, чтобы я здесь бывал, но, опять же, я вообще много чего не помню. Вполне возможно, что я изъездил весь этот Стикс взад-вперёд, типа как штатный пират.

Джима уже начали раздражать эти провалы в памяти. С памятью было плохо, даже когда он бродил в одиночестве по болотам юрского периода, отбиваясь от плотоядных растений, или отбивался от инопланетных проктологов. Теперь же, когда рядом был Док, ему приходилось играть роль невежды-ученика перед всезнающим ментором. В лице Дока. Таким образом, их отношения строились на досадном неравенстве.

– На этом участке Стикса пиратов мало. Обычно они обретаются ниже, в дельте, уже за болотами. Там добыча пожирнее. А этот участок Великой реки – он для отдохновения духа и восхищения красотами дикой природы.

Джим наконец-то расслабился и чуть-чуть захмелел, так что этот урок географии воспринимался уже не так напряжённо. Он обнаружил, что на катере у Дока имеется неплохой мини-бар – большая сумка-холодильник, набитая всевозможными напитками. Джим запил коньяк литровой бутылкой охлаждённого пива «Китайский тигр» и впал во вполне благодушное настроение, когда дух отдыхает, а глаз любуется окружающими красотами. Как сказал бы Ричард Никсон, это определённо Великая река, сине-зелёно-серый поток, водяная артерия Земли, неспешно несущая свои воды сквозь пейзаж, достойный кисти великих художников, причём самых разных манер и стилей, от Руссо до Тернера.

Широкая, величавая река, такая спокойная. Густые тропические леса тянутся по обеим её берегам, соединяющим в себе самое лучшее от Миссисипи, Амазонки, Меконга и Замбези. Где-то вдали от берега, в чаше зелёных джунглей, раздавался глухой барабанный бой, наполненный томной бархатной чувственностью. Это были не военные барабаны, призывающие к битве, от звука которых даже самых крутых смельчаков бросает в холодный пот; это были барабаны, создающие настроение для какого-то неторопливого экстатического ритуала в честь некоей милостивой, сексуальной богини земли, дарующей своим поклонникам понимание, что Посмертие – это не теневая проекция смертной жизни, это выход за все пределы, снятие всяческих ограничений, когда твой дух обретает подлинную свободу.

Далёкий бой барабанов создавал звуковое оформление, но у Джима ещё оставалось кое-какое поэтическое чутьё, это чутьё подсказывало ему, что и сама река бьётся, точно живое могучее сердце. Сердце этого места. Источник жизненной силы для обезьян, кричащих на верхушках деревьев, и тысяч и тысяч попугаев, вдруг взмывших в воздух разноцветным и ярким облаком. Река – это жёлтые искры в глазах чёрной пантеры, что охотится на свою жертву, буквально в нескольких ярдах от кромки воды. Река оживляет и этих цапель, и зимородков, что плещутся на мелководье. Все наводило на мысль, что если в посмертии существует такая яркая, сочная жизнь, то вряд ли эта река – просто чьё-то творение, пусть даже и мастера. Если бы не события последних дней, Джим подумал: вот она – истинная идиллия. К несчастью, даже изрядно поддатый, он всё равно находился под впечатлением недавних кошмаров. Да, они слегка потускнели с восходом солнца, но всё-таки не рассеялись полностью.

– Жутковатое место, Док. Я имею в виду тот дом. Странный какой-то.

Док не обернулся к нему, он продолжал смотреть на реку прямо перед собой.

– Я давно уже перестал выносить суждения, что здесь странно, а что не странно.

– Но похоже, что этим-то я и кончу.

– Отрастить себе пивной живот и принимать сексуальные издевательства – ещё не значит, что ты этим кончишь. Это всего лишь очередная маленькая остановка, ну, скажем, чтобы пописать, на одиноком пути.

Джим отхлебнул пива и запил его виски.

– Именно так я и кончил в своей земной жизни. В Париже. Растолстел и совсем головой повернулся. Только что мне никто не вырезал на спине всякие буквы рапирой. Я просто вколол себе очень неслабую дозу. И умер, понятное дело.

– Ну вот. Ты уже умер. Второй раз никто не умирает.

– Одна смерть – в одни руки. Таково правило этой вселенной. Если только ты не захочешь реинкарнироваться.

– А теперь моё время будто сошло с ума.

Док пожал плечами, как бы давая понять, что бывает и хуже.

– Ты не скучаешь?

– По чему? По Парижу или по отрастить пузо?

– По вколоть дозу.

Джим покачал головой:

– На самом деле ни капельки. Наверное, если ты умираешь от каких-то пристрастий, ты от них гарантированно избавляешься.

– Хотя тут, в Посмертии, полно героина. В последнее время очень многие из тех, кто приходит сюда, похоже, не могут противиться искушению воссоздать себя в образе джанки. Я даже не знаю, это такой новый и модный способ самоунижения или им действительно трудно избавиться от старых привычек?

Джим улыбнулся кривой улыбкой:

– Я тоже пару раз пробовал. То есть уже в Посмертии.

Док обернулся и пристально посмотрел на него:

– Ты это помнишь?

– Я помню, что я это делал, но где и когда – нет, не помню.

– И как ощущения? Есть какая-то разница?

– Искушение точно такое же, но ощущения уже не те.

– Что значит – не те? Это какое-то слишком расплывчатое, я бы даже сказал, робкое определение, и особенно – для хвалёного экс-поэта.

Джим поморщился:

– Так, как раньше, уже не цепляет. Приходы совсем не те. Нет той эйфории. Братец морфий обещает тебе абсолютный, предельный покой, что, собственно, и является основной мотивацией, но, наверное, когда нет смертельного риска, нет и острой притягательности.

Док серьёзно кивнул:

– И ты решил обратиться к выпивке?

Джим взглянул на бутылку у себя в руке:

– Да, наверное.

Док рассмеялся и поманил Джима рукой:

– Может быть, встанешь уже у руля, а то мне тоже охота расслабиться и насладиться красотами.

Они поменялись местами. Джим стоял на ногах явно нетвёрдо. Док уселся на корме и дал Джиму инструкции:

– Просто держи прямой курс и постарайся без выкрутасов. Все предостережения насчёт вождения автомобиля в нетрезвом виде относятся и к вождению катеров.

Джим расправил плечи и паялся за штурвал, изображая дисциплинированного и ответственного кормчего. Док открыл бар-холодильник и задумался, выбирая, чего бы взять.

– В наше время таких разносолов не было. Только опиум и настойка опия.

– И что? Хватало?

– Да в общем, да. Насколько я знаю, никто вроде не жаловался. В те золотые денёчки опиумные притоны были почти везде, на задах каждой прачечной и китайской закусочной – из конца в конец тропы Сан-Фе[41]. И что там предлагали… мой мальчик, ты не поверишь. От их чёрной шанхайской смолы даже Биллу Броскью по прозвищу Кучерявый и Уэсу Хардину были видения Золотого Будды. Хотя Кучерявый Билл – он и в нормальном-то состоянии был дурак дураком – обычно потом выходил на улицу и палил в воздух, пытаясь сбить с неба луну, ревел, как осел, утверждая, что ему так велел Будда.

– А это правда, что Уэс Хардин застрелил человека за то, что тот громко храпел?

– Ну, так говорят. Но меня рядом не было, так что я ничего не берусь утверждать. Доподлинно знаю, что мистер Хардин был законченным психопатом и как-то раз пристрелил своего приятеля вообще непонятно за что. Даже не потрудился потом объяснить, что на него вдруг нашло. Ещё одна про него история. Как он прибил одну шлюху и скормил её псам. Она, видите ли, посмеялась над его маленьким членом. Она была венгерка, называла себя Магдой, и своё дело знала, да. Вот только смешлива была не в меру. И когда обнаружилось, что у такого известного головореза мужское достоинство с гулькин хрен, для неё это было слишком. Боюсь только, веселье слишком дорого ей обошлось.

– И ты там был?

– Да, Джим Моррисон, я там был. И надо сказать, зрелище было не из приятных. Я даже всерьёз призадумался, а не разобраться ли мне с этим сукиным сыном. Мне всегда нравилась Магда, вот только расклад мне не нравился, да. Шансы были неравные. Мистер Джон Уэсли Хардин был коварный, безжалостный и смертельно опасный, и у него была договорённость с другим стрелком, Натаном Чарли Кристмасом, может, не слишком известным, но тоже опасным, чтобы тот помогал ему в схватках с кем-нибудь, вроде меня. Я боялся, что мне с ним не справиться, так что бедная Магда осталась неотомщенной. Впрочем, со шлюхами часто такое случалось, особенно на Фронтире. Насколько я знаю, мистер Клинт Иствуд сделал фильм про похожий случай.

– Ага, безымянный зверёк тоже рассказывал что-то подобное.

– Ну так вот. Его раньше звали Билли Блу Перкинс, ион был известен как человек подлый и вспыльчивый по всему Нью-Мексико и далеко за его пределами. Запойный пьяница и убийца. При жизни мы с ним не встречались, но я видел плакаты с его портретом, «в розыске за убийство», когда он со своими дружками-уродами, упившись до невменяемого состояния, изнасиловали и убили каких-то монахинь на свадьбе. И вот что забавно, он и тогда выглядел очень похоже на свой теперешний облик. Такое лицо… ну, как у хорька, если ты понимаешь, о чём я. Теперь он, похоже, раскаялся. Мне показалось, он даже хочет, чтобы его сожрал какой-нибудь птеродактиль.

Док склонил голову и с отвращением скривился:

– Но всё-таки не настолько раскаялся, чтобы пойти до конца и дать себя сожрать.

Джим призадумался. Когда дело касалось вопросов вины и морали, Док выступал безоговорочным абсолютистом.

– Либо прими наказание, либо ни о чём не жалей?

Док кивнул:

– Я всегда так считал.

Джим ещё не решил, согласен он с Доком или не согласен, но он был в хорошем подпитии, и ему совсем не хотелось сейчас рассуждать о вопросах морали. Он сменил тему:

– А кто эта Сэмпл Макферсон, с которой мне предстоит встретиться в одном из моих вероятных будущих?

Док приподнял бровь:

– Любопытство заело?

– А тебе было бы не любопытно?

– Может быть.

– Ты её знаешь?

– Может быть.

– Но мне ничего не скажешь?

– Думаю, это как раз тот случай, когда ты должен узнать все сам.

– Похоже, нам с ней суждено встретиться.

– Кто знает? Вот я бы не стал утверждать, что наша судьба вся расписана заранее и изменениям не подлежит. Твоя линия времени так перепутана, что я бы поостерёгся за что-то ручаться.

Джим нахмурился. Он уже начал всерьёз волноваться, словно терьер над парадоксальной косточкой искажений судьбы и времени, но тут впереди показался корабль, настоящий плавучий дворец в золотых с белым тонах. Корабль был ещё далеко, но он шёл им навстречу. Джим слегка повернул штурвал, чтобы увести катер чуть в сторону. Док кивнул, одобряя манёвр:

– Правильно, мальчик, держись от него подальше. Не хочу расплескать свою выпивку, если поднимутся волны.

Он сильно закашлялся. Джим опять поразился, почему Док не избавится от своей болезни.

– Ты вообще собираешься что-нибудь делать по поводу этого туберкулёза?

Док покачал головой:

– Не собираюсь. Это мой фирменный знак.

Корабль уже приближался. И, надо сказать, это был странный корабль – нечто среднее между айсбергом и плавучим свадебным тортом, да и размерами он был значительно больше, чем это казалось издалека. Джим в жизни не видел таких кораблей. Казалось, он был построен – вернее, слеплен – из полупрозрачных кристаллов, причём явно выращенных искусственно, потому что в природе просто не бывает таких огромных драгоценных камней. Всё это было отделано золотой филигранью и представляло собой совершенно сюрреалистическую конструкцию. Непонятно откуда в голове у Джима вдруг всплыла фраза «хрустальный корабль» и отдалась звонким эхом в его затуманенной памяти. Вот блин, на фиг. Где он мог её слышать? Он оглянулся на Дока:

– Разве такое бывает? Такого вообще не бывает. Даже здесь, где бывает все.

Док серьёзно кивнул:

– Да, это редкая штука. А я и не знал, что он делает корабли. Обычно он занимается наземными проектами.

– Кто?

– Файбс.

Изобразив на лице одновременно утомление и презрение, Док кивнул на корабль, почти поравнявшийся с катером:

– Вот это сверкающее чудовище – дело рук знаменитого Рансибла Файбса.

Джим нахмурился:

– Я его должен знать? Этого Файбса?

Док сдвинул шляпу на затылок. Похоже, Джиму опять предстояло выступить в роли туповатого ученика при мудром учителе.

– Рансибл Файбс – глава постлогической школы. Кое-кто считает, что постлогикализм – первое направление в искусстве, родившееся именно здесь, в Посмертии. Но я к ним не отношусь.

– А он правда плывёт? Или едет по дну, как те пиратские корабли в Диснейленде?

– Я не видел вашего Диснейленда, сынок, – фыркнул Док. – Когда это проклятое место открылось, я был уже семьдесят лет как мёртв.

– Да. Как-то я не подумал.

– Но я по этому поводу не расстраиваюсь. Думаю, я не много потерял. Один мой хороший друг, которому я полностью доверяю и чьё мнение очень ценю, как-то сказал мне, что Диснейленд навёл его на такую мысль: вот мир, который хотел бы построить Гитлер после уничтожения всех, кто ему не по нраву.

Джим кивнул:

– Можно и так посмотреть.

* * *

У Сэмпл было ощущение, что ядерный гриб заполнил собой все пространство. Он как будто притягивал её к себе. Проникал ей в сознание. Он манил, звал к себе – слиться с ним воедино или хотя бы смиренно склониться перед его мощью. Сэмпл казалось, гриб с ней разговаривает. Он говорил: я – единственный символ, оставшийся для тебя в этой части Посмертия. Дымовой Столб в пустыне, Великое Древо, несущее плоды Зла. Про себя Сэмпл едва не назвала его Древом Жизни, но слово «жизнь» совершенно не подходило для грандиозного воплощения фундаментального разрушения, для проклятого места и равно проклятого разума, породившего этот ужас.

Единственное, что как-то утешало: приблизившись к ядерному грибу, Сэмпл оторвалась от нубийцев. Большинство уцелевших после взрыва пытались как-то обойти полицию и стражей и повернуть обратно к городу, но Сэмпл бежала в пустыню. Бежала со всех ног. Те, кто пытался вернуться в Некрополис, погибли под золочёными копьями стражников и нубийцев. Всё закончилось быстро. Последние крики затихли, и Сэмпл осталась один на один с серым ядерным облаком.

Время от времени она оглядывалась на бегу, убедиться, что за ней нет погони. Погони не было. Наконец она решила, что уже можно остановиться и перевести дух. Она наклонилась вперёд, уперев руки в колени, и закрыла глаза, пытаясь отдышаться. Кровь стучала в висках. Ноги дрожали и подгибались. Сэмпл испугалась. Ей вдруг подумалось, что эта дрожь предвещает очередной кошмар разложения заживо, но, кажется, обошлось. Однако страх всколыхнул всё её существо и разорвал эту странную связь между ней и манящим ядерным облаком. Сэмпл медленно выпрямилась и открыла глаза. Она почти надеялась, что уже не увидит это ужасное облако из ядовитых паров, что оно исчезло, рассеялось на ветру, но оно никуда не делось. Оно и не собиралось никуда исчезать. Наоборот, оно, кажется, стало больше, и его тёмная тень на горячем песке уже грозила накрыть Сэмпл. И она вдруг поняла: ей больше не нужно идти вперёд, к этому облаку. Ей нужно дождаться, пока его тень сама не коснётся её.

Расстояние между Сэмпл и краем тени составляло пока ярдов семьдесят, но тень приближалась. Причём приближалась достаточно быстро. Со скоростью человека, идущего быстрым шагом. Так что уже очень скоро семьдесят ярдов сократились до пятидесяти, тридцати, двадцати пяти; чем ближе была тень, тем меньше сил оставалось у Сэмпл – у неё уже не было сил и воли бежать или сопротивляться. Ей казалось, что тело теряет плотность, что само её существо тает и истончается. И как это прикажете понимать? Какая-то новая форма посмертной смерти? Тень была уже в нескольких футах, и Сэмпл казалось, что она больше не может дышать. Её бросало то в жар, то в холод, в голове всё плыло, мысли путались. Она теряла себя. Она уже не понимала, кто она и что она. И когда тень наконец коснулась её, она сама стала частью тьмы, что затмила солнце. Она больше не осознавала себя. Её как бы не стало.

* * *

Док внимательно посмотрел на корабль, подставив ладонь козырьком ко лбу.

– Я вижу, у них там своя развлекательная программа.

И действительно. На шканцах плавучего речного дворца перед немногочисленной аудиторией танцевала женщина. Танцовщица была почти полностью обнажённой. Она кружилась на месте, делала пируэты, раскачивалась из стороны в сторону и высоко поднимала ноги в насмешливом подражании фигурам классического балета. Джиму это казалось полной ерундой. Он сам выделывал нечто подобное на сцене в былые дни. В руках у танцовщицы переливался и ходил волнами длинный шёлковый шарф. Джим улыбнулся Доку:

– Какая-нибудь ученица Айседоры Дункан?

– Вовсе не исключено, что сама божественная Айседора.

– Ты так думаешь?

Док прищурился, вглядываясь в лицо танцовщицы на корабле:

– Сложно сказать. Слишком уж далеко. Но очень похожа. Будь у меня мощный бинокль, чтобы можно было разглядеть родинку, тогда бы я точно сказал…

– Ты её знаешь?

– Когда-то у нас был роман. Краткий, но бурный. Три жаркие ночи в мотеле на караванном пути – это было незабываемо.

– Ты что, шутишь?

– Джентльмены такими вещами не шутят. Кстати, я ещё тогда заметил, что её смерть – то, как она умерла, – как-то не повлияла на её пристрастие к длинным летящим шарфам.

– Айседора Дункан, говоришь?

– Не отвлекайся, сынок. Держи курс.

Корабль уже прошёл мимо, но Джим, заглядевшись на танцовщицу, отвлёкся от штурвала, и катер подошёл слишком близко к волне, поднятой кораблём. Джим быстро выправил катер и в последний раз оглянулся на полуголую танцовщицу. Он улыбнулся Доку:

– Три жарких ночи?

Док сдвинул шляпу пониже на лоб. так что его глаз совсем не было видно.

– Кто знает, сынок. Может, когда-нибудь в обозримом будущем ты привезёшь сюда и эту Сэмпл Макферсон. Тогда, если вам вдруг захочется чего-нибудь этакого, спроси хозяйку. Её зовут Шен Ву. Она своё дело знает.

Джим даже не улыбнулся. Мысль об этой женщине, с которой ему, кажется, предстоит встретиться в будущем, наполняла его любопытством и странной тревогой. Он попытался сосредоточиться на штурвале и не думать о ней. Он знал, к чему приводит подобная одержимость: если он начинает упорно думать о чём-то, на что он не может как-то повлиять, – это прямая дорога к неврозу.

Пока Джим старался не думать об этой таинственной Сэмпл Макферсон, Док тихонечко попивал коньяк. Каждый был занят своим, и поэтому они не заметили очередное явление на реке. Впрочем, надо сказать, что явление было не столь грандиозным, как хрустальный корабль. Ярдах в ста позади над поверхностью воды поднялась труба перископа подводной лодки и уставилась немигающей линзой прямо на катер.

* * *

– Женщина лучше проводит тепло.

– Что?

– Жестами ручек проходит назло.

– Я, наверное, сплю.

– Жестью замучил проходчик ослов.

– Да, я сплю, и мне это снится.

Но ведь она никогда не спит. В последний раз Сэмпл спала, когда они с Эйми были одним существом. С тех пор как они разделились, Сэмпл не спала вообще. Иногда её сознание уплывало – не то чтобы как облако, одиноко парящее в небе, но очень похоже. Однако это не то. Это что-то другое.

– Жёстко задрючило, ходко текло.

– Прекратите немедленно!

Странное ощущение: Сэмпл как будто была под водой, глубоко под водой. И голос, нёсший этот немыслимый бред, доходил до неё приглушёнными волнами, низкий и гулкий.

– Жёлчным проходом…

– Я сказала, прекратите!

Голос вдруг изменился. Теперь он звучал раздражительно и обиженно:

– Но я же иду приложением к галлюцинации.

– А мне эта галлюцинация как-то без надобности.

Мимо неё проплывали разноцветные яркие рыбки; вверху, прямо над головой, между Сэмпл и подсвеченной солнцем зеленоватой рябью на поверхности моря неспешно двигалась тёмная тень – то ли подводная лодка, то ли какой-то морской змей. Сэмпл сразу же поняла, что это именно галлюцинация, и возмутилась. Она приняла бы все гораздо спокойнее, со смирением и покорностью, если бы знала точно, что тень от атомного облака вернула её в первозданное море, источник рождения и возрождения всякой жизни, в некую неизведанную параллель Большой Двойной Спирали.

Но сейчас у неё было только одно побуждение – сопротивляться. Подняться к поверхности этого мнимого океана и яростно закричать прямо в лицо той неизвестной судьбе, что ждала её впереди. Тем более что если это была Спираль, Сэмпл сейчас не хотелось бы пить. А пить хотелось ужасно. Хотя она вроде была под водой, у неё всё пересохло во рту, язык распух, губы, казалось, сейчас начнут трескаться. Казалось бы, чего проще – открой рот и глотни волы, утоли жажду. Но что-то подсказывало Сэмпл, что с первым глотком она сразу же захлебнётся и утонет и её унесёт обратно в Большую Двойную Спираль.

Но разве можно утонуть, если у тебя нет тела? Мысль пришла как кошмарное откровение. Сэмпл вдруг поняла, что эта свирепая, нелогичная подводная жажда – всего лишь материальный, телесный аспект её нового бестелесного состояния. Она посмотрела вниз, вернее, ощутила низ и увидела… она не увидела ничего. У неё не было ног и рук, чтобы всплыть на поверхность. У неё не было тела, чтобы сдвинуться с места. Она была как пузырёк, даже не воздуха, а сознания, – и это сознание явно не лучилось энергией и оптимизмом. Но даже при том, что у Сэмпл не было тела, она, кажется, погружалась всё глубже и глубже, и вот уже блики света на рябящей поверхности превратились в далёкое, исчезающее свечение. Разноцветные рыбы разбились на пары и закружились, словно в вальсе, соприкасаясь плавниками. Здесь, в глубине, рыбы стали светиться сами по себе. В другой ситуации Сэмпл, наверное, остановилась бы, чтобы полюбоваться на этот мерцающий подводный бал, но сейчас ей было не до того. Она была просто в ярости. И чем больше бесилась, тем быстрей погружалась.

– Что, чёрт возьми, здесь происходит? Это что, пытка такая? А если так, то какого хрена – что я такого сделала?! И вообще, если ты так надо мной издеваешься, кто бы ты ни был, то хоть показался бы, а? Чего ты боишься?

Эта последняя вспышка ярости бросила Сэмпл прямо на дно, где она больно ударилась о странно твёрдый, хотя и пружинистый ил. Она себя чувствовала, словно спущенный воздушный шарик – такой ядовито-оранжевый, из токсичной резины, типа тех, которые продаются в парках аттракционов и надуваются гелием из больших баллонов. Вокруг колыхались тёмные водоросли. Она лежала на дне этого странного моря, неподвижная и беспомощная – словно обломок погибшего корабля. Но ведь это ещё не конец? Или ей суждено оставаться здесь вечно: просто лежать, ничего не делая, – собирать на себя ил и наблюдать за танцем светящихся рыб?

– Нет, я, наверное, сплю. И мне это снится.

Но ведь она никогда не спит. В последний раз Сэмпл спала, когда они с Эйми были одним существом. А с тех пор как они разделились, Сэмпл не спала вообще. Иногда её сознание уплывало…

Как только мысли стали повторяться, вода начала блекнуть и исчезать. Видимо, галлюцинация завершилась. И как только все окружающее стало терять материальную плотность, Сэмпл снова почувствовала своё тело. Возникло стойкое ощущение подъёма – из темноты к свету. Сэмпл ужасно обрадовалась, что она не останется здесь навечно, лишённая тела, лишённая всяческих ощущений, но к этой радости примешивалась и тревога – уж слишком всё это напоминало их с Эйми смерть. И как выяснилось уже очень скоро, она тревожилась не напрасно. Потому что у неё снова начались бредовые галлюцинации. Сначала в сумеречной воде возникла высокая фигура, какая-то вся угловатая и нескладная, приблизительно человеческая – но действительно приблизительно, – и одетая в нечто среднее между чёрным костюмом гробовщика и элегантным фраком с бабочкой. Картину довершал высокий цилиндр. А вместо лица у фигуры был череп с красными светящимися глазами. Когда она двигалась, за ней тянулся шлейф синих электрических искр. Сэмпл знала, что ей надо бы испугаться, но почему-то было совсем не страшно – даже когда этот череп в цилиндре подплыл совсем близко, и заглянул ей в глаза, и прошипел, пахнув на неё холодным, зловонным дыханием:

– А где Джим Моррисон?

Сэмпл не поняла вопроса.

– Какой Джим Моррисон? Я такого не знаю.

– Я Доктор Укол, и я ищу Джима Моррисона.

– Я же сказала, не знаю я никакого Моррисона.

Череп расхохотался:

– Ничего, милая, ещё узнаешь.

После чего он исчез. Сперва – тело, потом – лицо, и только светящиеся угольки ещё долго светились красным, плавая в пустоте. Через какое-то время далеко впереди вроде бы показалась ещё одна фигура. Но эта вторая галлюцинация предпочитала держаться в тени и не делала никаких попыток приблизиться. На мгновение Сэмпл показалось, что это хранитель снов из дворца Анубиса, но фигура была далеко, и Сэмпл не могла разглядеть её как следует. Но если это действительно он… а не может ли быть, что это он создал для Сэмпл все эти подводные галлюцинации? У неё не было времени поразмыслить над этой догадкой. Потому что в сгущающейся пустоте вдруг раздались озлобленные, пронзительные голоса, они были ещё далеко, но содержание их выкриков не предвещало ничего хорошего.

– Смотрите, голая блудница.

– Голая блудница есть нечестивое искушение для слабых духом.

– Её послали нам во искушение – для тех, кто в нечестии своём потакает греховности плоти.

Сэмпл знала этот ожесточённый тон – ещё по той, смертной, жизни. Она приходила в себя среди злобных, упёртых праведников.

– Гнать её, гнать подальше.

Это Эйми таких привечает, а Сэмпл от них тошнит.

– Затравить псами.

Похоже, дело плохо.

– Забить блудницу камнями!

– Во имя Господа, забить блудницу камнями!

* * *

– Ну что, мы приехали?

Джим с Доком пили весь день, и это был длинный день. Первоначальная бурная радость по поводу встречи с Доком Холлидеем и спасения из юрских болот уже притупилась. Бурбон, намешанный с пивом, вогнал Джима в раздражительное состояние. Его прошлое состояло из бессвязных картинок, наподобие сюрреалистического одеяла, сшитого из лоскутков, а будущее, похоже, не сулило ничего хорошего – лишь длительное вырождение в извращённых забавах. Это знают все пьяные, но, как правило, сразу же забывают после первых двух рюмок: самоанализ лучше не мешать со спиртным.

– Когда мы уже приедем?

Док не ответил на первый вопрос Джима, рассудив – и вполне справедливо, – что это была просто вспышка пьяного раздражения. Когда Джим спросил во второй раз, Док лишь холодно поглядел на него. Он тоже изрядно принял на грудь и впал в раздражительность из-за собственных невесёлых раздумий.

– Если ты собираешься ныть и капризить, ещё не допив свою первую бутылку, то мне, наверное, стоит задуматься: может, я зря напрягался и спасал твою задницу из трясины?

Джим посуровел.

– Я думал, ты меня спас, потому что был передо мной в долгу.

Док не изменился в лице, и только в левом глазу вспыхнул опасный огонёк.

– Но я же не должен вот так все бросать и бежать отдавать долги, правильно?

Джим был пьян, но всё-таки не настолько, чтобы не сообразить, что он приблизился к опасной черте. Да, он вёл себя как идиот и, может быть, выступал не по делу, а пьяный Док Холлидей – это не тот человек, с кем проходят такие номера. Джим пожал плечами;

– Прошу прошения. Просто мне интересно, долго мы ещё будем плыть.

– Ты уже должен был уяснить для себя, сынок. Время – понятие относительное.

Может, оно и так. Но Джиму это затянувшееся путешествие по реке уже начинало надоедать. Как говорится, много хорошо – тоже нехорошо. Воды и красот дикой природы ему хватило ещё там, в болотах. Ему хотелось попасть в большой город. Или хотя бы в иллюзию большого города. Ему хотелось жарких ночей в мотелях. Инопланетные Эпифания и Девора, конечно, девочки очень горячие, но это было давно и неправда. Джим снова думал о женщинах. Они представлялись ему как некие сексуальные абстракции: длинноногие, с томными взглядами, алыми губками, пышными бёдрами и кудрявыми лобковыми волосами. Ему представлялись высокие каблуки, страстные крики и стоны, соблазнительный шёпот, манящие, обещающие наряды – открытые и откровенные, но оставляющие простор для воображения. В общем, банально хотелось бабу. Ему как-то не верилось, что Док сейчас не испытывает тех же мук – насколько он успел узнать Дока.

И в довершение ко всем радостям река изменилась. Как будто нарочно – внести дополнительную депрессивную ноту. Ярко-зелёные джунгли по берегам сменились высокими, гулкими скалами нездорового жёлтого цвета. Размытый песчаник на мелководье окрашивали воду жёлтым, будто это была не вода, а густая моча. Никаких животных поблизости не наблюдалось, кроме воронов и канюков, что кружили высоко в поднебесье, и странных, зловещего вида рыб на участках более-менее чистой воды. На дне смутно виднелись какие-то оранжевые шары, похожие на сморщенные и бесформенные воздушные шарики – такие ядовито-оранжевые, из токсичной резины, типа тех, которые продаются в парках аттракционов и надуваются гелием из больших баллонов. Джим подумал, что это, наверное, икринки, отложенные какими-то речными тварями, огромными и противными с виду.

В общем, чем дальше вверх по реке, тем меньше приятных и мирных пейзажей, подумал Джим. Как бы в подтверждение этой мысли, мимо проплыла галера, прямиком из «Бен Гура», при полном наборе: с потными, стонущими рабами, злобными надсмотрщиками с хлыстами, мускулистым барабанщиком, отбивающим ритм, тяжёлым духом дерьма и отчаяния, с тучным Нероном в пурпурной тоге, развалившимся на подушках на шканцах, и рабами, чистившими ему виноград от кожицы. Если вначале Стикс напоминал реку в райском саду, теперь эта идиллия кончилась. Всё стало уныло и муторно. Док проводил галеру глазами, но воздержался от комментариев. Они с Джимом оба молчали, причём молчали уже давно.

Они проплыли мимо проржавелого корпуса затонувшего бомбардировщика В-52. Над водой торчал только хвост. Похоже, самолёт сперва врезался в скалы, а потом упал в воду. Джим только не понимал, как пилот вообще умудрился залететь в этот каньон, ширина которого в самых узких местах лишь чуть-чуть превышала размах крыльев военного самолёта. Из летательных аппаратов сюда мог бы спуститься разве что НЛО. Однако останки В-52 навели Джима на неприятные мысли, в частности про Вьетнам, и ему захотелось скорее на сушу, подальше от этой реки.

Даже погода – и та испортилась. На самых тёмных участках, где жёлтые скалы вздымались на высоту в сотню футов, если не больше, от воды веяло холодом, а над рекой стелился туман в стиле дешёвых эффектов а-ля Бела Лугоши. Небо сделалось мутно-серым, а чуть погодя его затянуло зловещими чёрными тучами.

– Что, гроза собирается?

– Это дым.

– Дым?

– Дым из Геенны.

Джим встрепенулся.

– Из Геенны? – Он даже поднялся с сиденья на корме и перешёл на нос. – Хочу на это посмотреть.

– Зрелище впечатляющее, будь уверен.

Джим поднял глаза к чёрным тучам:

– Так это дым?

– Я же сказал, дым. – Док снова был весь раздражённый, потому что пришла его очередь встать у руля.

– А до самой Геенны ещё далеко?

– Может быть, постоишь у руля?

Джим кивнул. Это было самое малое, что он мог сделать, чтобы Док перестал психовать.

– Ага.

Они поменялись местами. Док уселся на корме и потянулся за бутылкой.

– Только я тебя умоляю, впишись в поворот, не наткнись на какую-нибудь нефтяную вышку или ещё там на что-нибудь, в этом тумане.

– На нефтяную вышку?

– Я не знаю. С виду это похоже на нефтяные вышки. Такие здоровые металлические штуковины на ножках, прямо посередине реки. Чёрт его знает, для чего они там стоят. – Док нахмурился. – Просто как-то не хочется тут застрять, в непосредственной близости от этой дымящейся мусорной свалки под названием Геенна. Нет уж, увольте. Мы уж без этого как-нибудь обойдёмся. Понимаешь, о чём я?

– Ага, понимаю.

– И вот ещё что: попытайся не подорваться на минах.

– На минах?

Док как-то не обратил внимание на удивление и тревогу Джима:

– Ты ведь не слишком ужратый, да? Справишься?

Джим покачал головой. Но про мины хотелось бы поподробнее.

– Что, здесь, на Стиксе, есть мины?

Док небрежно махнул рукой:

– На этом участке – нет. Да и вообще, их тут немного. В основном там, на болотах, и ближе к дельте. Остались после Барбитуратовых войн. Но иногда мина-другая покажется. Так что если что заметишь, сразу же дай мне знать.

Джим сделал глубокий вдох:

– Угу, обязательно.

От мысли о минах Джим как-то враз протрезвел. Даже в глазах перестало двоиться. Он вдохнул полной грудью и сосредоточился на управлении катером. Джим не переставал удивляться, что здесь, в Посмертии, всё даётся ему так легко. Например, если нужно, то здесь можно сразу протрезветь. Так же просто, как щёлкнуть пальцами. Хотя, с другой стороны, кое-что сделалось невозможным. После смерти Джим не написал ни строчки. Он уже начал задумываться, что, может быть, этот глобальный творческий застой происходит из-за отсутствия страха смерти. Потому что его стихи были как вызов. Как бегство от смерти. Интересно, другие художники и поэты тоже утрачивают творческое вдохновение, лишившись в Посмертии этого мощного стимула? Наверное, всё-таки нет. Например, этот В-52 на дне каньона – это же явно чей-то прикол, творение какого-нибудь концептуального скульптора, рок-н-ролльщика в душе. И есть ещё этот Файбс, с его плавучим свадебным тортом. Может быть, Джиму пора перестать рефлексировать и признать наконец, что он просто исчерпал себя как поэт – ещё по ту сторону смертной черты.

Но как бы там ни было, исчерпал он себя или нет, занимался ли самообманом или смело смотрел правде в глаза – сейчас было не время об этом думать. Вписаться в поворот оказалось труднее, чем можно было предположить по небрежному замечанию Дока. В этом месте река была очень узкой, отвесные скалы нависали над водой с обеих сторон. Течение стало заметно быстрее. Катер шёл против него, и хотя мотор был достаточно мощный, он с трудом преодолевал напор встречного потока. Джим вцепился в штурвал обеими руками, стараясь удерживать катер прямо по курсу. Малейшее отклонение грозило обернуться крушением – катер неминуемо утащило бы на скалы, где разнесло бы в щепки.

– Ты как там, справляешься, Джим, сынок?

– Все в полном порядке, шкипер.

– Вот и славно. И продолжай в том же духе.