— Хозяина нет дома, если хотите что-нибудь передать — магнитофон запишет. У вас есть три минуты, говорите.

— Тогда я объявлю следующий номер, — сказала Марго.

Я ничего говорить не стал и повесил трубку.

— Подумать только, — пролепетал Джиджи, — это ведь могла быть кобра.

Тут же раздался звонок.

— Добрый день. Это я звоню.

— Нет-нет, — возразил Теодор. — Здесь на Корфу не водятся кобры.

С момента ссоры после посещения Рогальских мы не виделись.

— Добрый день.

— А теперь, — возвестила Марго, — перед нами выступит капитан Крич, он исполнит нам старые песни, и я уверена, что вы ему подпоете. Капитан Крич!

— Ты еще злишься? — Она говорила примирительным тоном.

Капитан, лихо сдвинув на ухо свой цилиндр, протопал к роялю и изобразил несколько тяжеловесных па, крутя в руке добытую где-то трость.

— Да нет…

— Старые матросские песни, — проревел он, подцепляя концом трости цилиндр и ловко вращая его в воздухе. — Старые матросские песни. Все подхватывают хором.

Я действительно не злился, но что-то в отношении к Рите изменилось, хотя я пока не понял, что именно.

Он исполнил еще несколько па, продолжая вращать цилиндр, и запел в такт мелодии, которую барабанил на рояле Мегалотополопопулос.

— Может, встретимся вечером?

А Пэдди, он ирландец был, Из Донегола родом, В девчонках разжигал он пыл…

— В семь возле речного вокзала?

Дальше говорилось о некоторых анатомических подробностях, которые не мешали Пэдди пользоваться успехом у девушек.

— Хорошо.

Я позвонил экспертам, Давыдов оказался на месте. Главный специалист по любым смертоносным предметам.

Завершался куплет таким припевом:

— Ты мне и нужен. Сейчас подъеду.

Через полчаса я положил перед ним чертеж и спросил, можно ли использовать подобную штуку для бесшумного выстрела.

О, фолдерол и фолдерэй, Морская жизнь не сахар, Так действуй и не ахай, Когда подружка или друг В тебе желанье разожгут.

Давыдов всмотрелся, одобрительно причмокнул языком.

— Ну, знаешь, Ларри! — гневно воскликнула мама. — Это ты называешь увеселением!

— Конечно. Только почему такой здоровый? На пушку?

— Что ты на меня набросилась? — удивился Ларри. — Я тут совершенно ни при чем.

— Изготовить меньшего размера, наверное, несложно?

— Ты пригласил этого гадкого старикашку, он твой друг.

— Дело техники. Важно знать принцип.

Прямо из кабинета Давыдова я позвонил Элефантову.

— Но разве я могу отвечать за то, что он поет? — раздраженно осведомился Ларри.

— Вас слушает автоматический секретарь, алло, я слушаю, хозяина нет дома, да здесь я, говорите, — два одинаковых голоса накладывались друг на друга, — …магнитофон запишет, черт, опять…

— Немедленно прекрати это, — заявила мама. — Ужасный старик.

Раздались короткие гудки.

— До чего ловко он крутит свой цилиндр, — с завистью произнес Теодор. — Интересно… как… э… он это делает?

Я собирался вызвать Элефантова к себе, но в конце концов можно приехать и к нему домой.

Дверь открылась после второго звонка. Элефантов держал в руке дымящийся паяльник, пахло канифолью.

— Меня не интересует его цилиндр, я говорю про пение.

— Только влез в схему, пока не сделал пайку, не мог оторваться, — пояснил он. — Проходите.

— Отличная песенка, типичный мюзик-холл, — сказал Ларри. — Не понимаю, что ты так кипятишься.

Элефантова, похоже, не удивил мой приход. А может, он хорошо владеет собой.

Серый, выкрашенный эмалевой краской ящик возле телефона был раскрыт, наружу торчали жгуты разноцветных проводов.

— Лично я к таким песенкам не привычна, — отрезала мама.

— Автоматический секретарь барахлит. Не отключается, когда я беру трубку. Чаю выпьем?

А Блодвин, из Кардиффа родом, Валлийская девчонка… — горланил капитан, доводя до сведения слушателей, чем Блодвин отличалась от других юных особ.

Видимо, отказ прозвучал слишком сухо.

— Мерзкий старый дурень! — выпалила мама. — Если ты не считаешься со мной, мог бы подумать о Джерри.

— Это официальный визит?

— Чего ты хочешь от меня? Чтобы я писал ему тексты? — осведомился Ларри.

— Да, пожалуй.

— Вы… словом… вы не слышите стук? — спросил Теодор.

— Тогда одну секунду, я сделаю так… и вот так…

— Не прикидывайся дурачком, Ларри, ты великолепно знаешь, что я подразумеваю.

Он дважды прикоснулся паяльником к контактам.

— Теперь — к вашим услугам.

— Уж не готов ли он там… гм… дело в том, что я не помню точно, о каком сигнале мы условились, — признался Теодор.

Я спросил, где он был в вечер покушения на Нежинскую, Элефантов пожал плечами.

— Может, гулял, ходил в кино, может, дома: работал или читал. Не помню. Да для вас это и неважно. Вас интересует, чтобы кто-нибудь подтвердил, где я находился в тот момент. А я веду довольно замкнутый образ жизни, мало с кем общаюсь. Так что алиби у меня нет.

— И почему тебе непременно надо все валить на меня? — допытывался Ларри. — Если ты в плену предрассудков…

— А что вы можете сказать о Нежинской?

— Какие там предрассудки, — возмутилась мама. — По чести говоря, я порой чересчур терпима.

Лицо Элефантова окаменело.

— Кажется, должно быть два редких и три частых стука, — размышлял вслух Теодор. — Но может быть, я ошибаюсь.

— Почему я должен о ней говорить?

Капитан Крич тем временем пел о причудах английской девушки из Стоук-он-Трента, доставлявших немало забот молодым людям.

Он принялся запихивать жгуты проводов в чрево автоматического секретаря, лица его я больше не видел.

— Нет, ты только послушай! — возмущалась мама. — Это переходит все границы. Ларри, останови его.

— Вы с ней долго работали, ее научные исследования соприкасаются с вашими, она написала статью под влиянием ваших идей.

— Тебе не нравится, ты и останавливай.

Плечи Элефантова дернулись.

— Честное слово, Ларри, ты не знаешь меры. Это ничуть не смешно.

— Черт, током ударило!

В дверь позвонили.

— Да ладно, он уже прошелся по Ирландии, Уэльсу и Англии, — ответил Ларри. — Осталась одна Шотландия, если только он не переберется на континент.

— Зотов Володя, — представил Элефантов жизнерадостно улыбающегося толстяка с грушевидным лицом и таким же грушевидным туловищем. — Мой сосед и товарищ по детским играм.

Похоже, он был рад перемене темы разговора.

— Не позволяй ему это делать! — воскликнула мама в ужасе от такой мысли.

— Я к тебе за шнуром, — объявил Зотов и капитально уселся в кресло. — Хочу переписать пластинку, а подсоединить проигрыватель к магнитофону нечем. Проигрыватель старый, там выход двухконтактный, а сейчас на всех шнурах штепсельные разъемы, — пояснил он мне. — Я, конечно, если бы знал — на работе подобрал, но сегодня выходной, а товарищ принес пластинку…

— Знаете, пожалуй, мне все-таки следует открыть сундук и поглядеть, — задумчиво произнес Теодор. — На всякий случай.

Элефантов вынес ему шнур.

— Перестань изображать ханжу, — сказал Ларри. — Обыкновенный безобидный юмор.

— Это не такой. Здесь вилка не с той стороны.

— Я представляю себе невинный юмор совсем иначе, — отрезала мама. — И я желаю, чтобы это было прекращено.

— Да какая разница? Включишь наоборот!

А Энгус, он шотландец был, Из Абердина родом…

— Это будет не правильно. Качество может пострадать. Зачем? Лучше все сделать хорошо.

— Вот видишь, он уже в Шотландии, — сказал Ларри.

— Ну, бери этот, — Элефантов дал гостю второй шнур.

— Э… я не хотел бы мешать капитану, — протянул Теодор, — но, пожалуй, стоит все же взглянуть…

Тот его придирчиво осмотрел, помял в руках, вытянул во всю длину и покачал головой.

— Этот тоже не годится. Изоляция треснута. Вот тут. Давай нож — разрежем оплетку — сам увидишь.

— А хоть бы и до крайней северной точки Великобритании дошел, — настаивала мама. — Это нужно прекратить.

Элефантов обреченно махнул рукой и принес целый моток разнообразных шнуров.

Теодор прошел на цыпочках к сундуку и теперь озабоченно рылся в карманах; к нему присоединился Лесли, и они вместе обсуждали, как быть с погребенным Кралевским. Я увидел, как Лесли тщетно пытается поднять крышку, поскольку стало очевидно, что Теодор потерял ключ. Капитан продолжал в том же духе:

— На, сам выбирай! Ты меня вводишь в безысходное состояние!

А Фриц, он чистый немец был, Родился он в Берлине…

Он повернулся ко мне.

— Однажды на Памире ночевали на леднике, туман, звезд нет, чернота кругом, крючья поползли, пока закрепились заново, потеряли ориентировку, где пропасть — справа, слева, близко, далеко?

— Ну вот! — сказала мама. — Он принялся за континент. Ларри, останови его!

— Со мной тоже был случай! — оживился Зотов и положил шнуры на пол. — Пошел я в подвал, тут свет погас, а у меня ни свечки, ни фонарика, и где дверь — убей, не помню…

— И что ты расшумелась, точно лорд Чемберлен, — произнес Ларри с досадой. — Программу ведет Марго, скажи ей, пусть останавливает.

— Пожалуйста! — Элефантов воздел руки к небу. — Ну можно ли выносить этого человека? На леднике оставалось только ждать рассвета и не шевелиться, а с ним — не давать пищи для разговора и ждать, пока уйдет.

Зотов не обиделся.

— Слава богу, что большинство гостей не настолько хорошо знает английский, чтобы все понимать, — вздохнула мама. — Но что думают остальные…

— Я не спешу. Нюсе сказал — к тебе пошел, за шнурами. Может, пива попьем? Я схожу. Только баллон дай, да и деньги у меня в других штанах.

О, фолдерол и фолдерэй, Морская жизнь не сахар…

— Пива не хочу. Выбирай шнур, я спешу.

— Я показала бы ему сахар, будь это в моей власти, — сказала мама. — Старый растленный дурень.

Элефантов мученически вздохнул и вышел на балкон.

Тем временем к Лесли и Теодору присоединился Спиро; он принес лапчатый лом, и втроем они принялись взламывать крышку сундука.

— Чего это он такой нервный? — добродушно улыбаясь, спросил Зотов, и я понял, что выносить его в больших дозах очень трудно. — Вы где работаете?

А Франсуаза, Бреста дочь, Французская девчонка…

— В пожарной охране.

Нелюбезность тона не смутила собеседника, наоборот, он улыбнулся еще шире.

— Я изо всех сил стараюсь быть терпимой, — сказала мама, — но всему есть предел.

— Вот здорово! Я тоже хотел когда-то. Вы у меня дымоход не посмотрите, я тут рядышком живу, три минуты хода…

— Исключено, сегодня я отдыхаю.

— Скажите, мои дорогие, — вмешалась Лена, внимательно слушавшая капитана. — Как это понимать: «С прибылью? «

— Ну ладно. — Зотов рассматривал шнуры вместе и по отдельности, сравнивал длину, толщину и другие, известные только ему параметры, морщил лоб, хмурил брови, но сделать выбор не мог и вновь положил шнуры на пол.

— Это… это… такая английская шутка, — ответила мама с отчаянием в голосе. — Вроде каламбура, понимаешь?

— Интересно, как он починил свой автоответчик?

— Ну да, — подхватил Ларри. — Когда девушка непорожняя…

Выставив массивный, обтянутый вылинявшим трико зад, Зотов склонился над аппаратом, чем-то щелкнул, послышался характерный звук движущейся ленты.

— Остановись, Ларри, — властно произнесла мама. — Мало нам капитана, еще и ты туда же.

— …Ты даже этого не смог сделать! Я буду молчать, мне ни к чему скандал, думаю, у тебя хватит ума…

— Мама, — сказала Марго, только теперь заметившая возню у сундука. — Похоже, Кралевский задыхается.

Злой женский голос был мне знаком, я бы вспомнил, кому он принадлежит, если бы послушал еще немного, но Элефантов вихрем влетел в комнату, отшвырнул Зотова в сторону и выключил магнитофон.

— Как это-непорожняя, — недоумевала Лена. — Объясните мне.

— Какого черта! Ты мне все испортил! Я не закончил ремонт, а теперь надо все начинать заново!

— Не обращай внимания, Лена, просто Ларри пошутил.

По ярости Элефантова я понял, чей это голос.

— Ничего ему не сделалось. Серый, давай посмотрим, — растерянно бубнил Зотов, но Элефантов не желал его слушать.

— Если он задыхается, может быть, лучше сказать капитану, чтобы он кончил петь? — спросила Марго.

— Ты нашел, что хотел?

— Превосходная мысль! Пойди и скажи сейчас же, — обрадовалась мама.

— Они все не подходят: один короткий, у другого вилка плохо припаяна… Знаешь что, дай паяльник, я быстренько поправлю.

Лесли и Спиро, громко кряхтя, сражались с тяжелой крышкой. Марго подбежала к капитану.

По лицу Элефантова было видно, что сейчас он сделает нечто страшное, но тут, к счастью, зазвонил телефон.

— Капитан, прошу вас, остановитесь, — сказала она. — Мистер Кралевский… В общем, мы беспокоимся за него.

— Меня нет, — быстро сказал толстяк. — Я только что ушел домой.

— Остановиться? — удивился капитан. — Остановиться? Да ведь я только начал.

Элефантов снял трубку.

— Да, у меня, — он мстительно улыбнулся. — Передаю…

— Конечно, только сейчас есть дела поважнее ваших песен, — холодно произнесла мама. — Мистер Кралевский застрял в сундуке.

Грушевидное лицо Зотова обмякло.

— Но это одна из лучших песенок, какие я знаю, — возмутился капитан. — И самая длинная… в ней про сто сорок стран говорится-Чили, Австралия, все дальневосточные страны. Сто сорок куплетов.

— Сейчас иду… У него не было подходящего, пришлось искать, подбирать, чинить… Да, домой… Нет, больше никуда… Нюсь, а Нюсь…

Я увидел, как мама содрогнулась при мысли о том, чтобы выслушать в исполнении капитана еще сто тридцать четыре куплета.

— Уже положила…

— Да-да, хорошо, как-нибудь в другой раз, — покривила она душой. — Сейчас чрезвычайные обстоятельства.

Испуг прошел, и Зотов говорил как ни в чем не бывало.

Раздался треск, как будто свалили огромное дерево, и крышка наконец поддалась. Кралевский лежал в сундуке по-прежнему обмотанный веревками и цепями. Лицо его приобрело синеватый оттенок, широко раскрытые карие глаза выражали ужас.

— Дай мне тот шнур, что я первым смотрел. Раз такая спешка — больше ничего не придумаешь.

Толстяк неуклюже выкатился из комнаты.

— Ага, похоже мы немножко… э… словом… поторопились, — заключил Теодор. — Он еще не освободился от пут.

— Посмотрите в окно, не пожалеете, — сказал Элефантов.

Мы вместе пронаблюдали, как Зотов выскочил из подъезда, дернулся было к беседке, где забивали «козла», но, влекомый неведомой силой, протрусил мимо, рысцой пересек двор и скрылся за углом.

— Воздуха! — прохрипел Кралевский. — Воздуха! Мне нужен воздух!

— Живет и доволен жизнью…

— Интересно, — заметил полковник Риббиндэйн. — Мне довелось однажды в Конго видеть пигмея… он попал в брюхо слона. Слон-самое крупное четвероногое животное в Африке…

Я почувствовал, что настроение у хозяина испорчено, и не стал спрашивать про устройство к лодочному мотору Громова. В конце концов, сделать это никогда не поздно.

— Выньте его оттуда, — взволнованно распорядилась мама. — И принесите бренди.

Вечером, как договорились, мы встретились с Ритой. В свое оправдание она сказала, что пошла со мной к Рогальским «для установления контактов», так как Галина обещала помочь ей разменять квартиру.

— Обмахивайте его веером! Дуйте на него! — вскричала Марго, заливаясь слезами. — Он умирает, он умирает, и он не исполнил свой трюк.

— Не могу же я вечно жить с родителями! А разъехаться на хороших условиях тяжело. Пообщались для дела, ничего страшного, не понимаю, почему ты вдруг встал на дыбы!

— Воздуха… воздуха, — продолжал стонать Кралевский, пока его извлекали из сундука.

— «Для дела»! Ко мне на правах друга приходил Семен Федотович, просил уладить его неприятности!

В саване из цепей и веревок-свинцовое лицо, закатившиеся глаза-он являл собой поистине жуткое зрелище.

— Кстати, Галина мне об этом говорила. Ты можешь что-нибудь сделать?

— Уже сделал. Дал коленом под зад и выбросил из кабинета.

— Сдается мне, так сказать, что цепи и веревки затянуты слишком туго, — рассудительно произнес Теодор с видом медика.

Рита надулась.

— Не исключено, что она так же поступит со мной.

— Что ж, ты его связал, ты и развязывай, — сказал Ларри. — Поживей, Теодор, где у тебя ключ от замков?

— Может, прикажешь «для дела» влезть в грязные махинации твоих приятелей?

— Боюсь, как это ни прискорбно, что я его куда-то задевал, — признался Теодор.

— Галина сказала, что там недоразумение с документами, надо просто объяснить…

— Господи! — воскликнул Лесли. — Так я и знал-не надо было позволять им затевать этот трюк. Полнейший идиотизм. Спиро, ты можешь добыть ножовку?

— За такое «недоразумение» положено лет десятьпятнадцать. И помогать в этих делишках я никому не намерен. Даже ради твоей квартиры.

Они отнесли Кралевского на диван и подложили ему под голову подушки; он открыл глаза и воззрился на нас, задыхаясь. Полковник Риббиндэйн наклонился, изучая его лицо.

— Ладно, не сердись, — Рита взяла меня под руку, плотно прижалась, заглянула в лицо. — Я же не знала, что это так серьезно. Больше никогда не обращусь с подобными просьбами, обещаю.

— Этот пигмей, про которого я вам говорил, — сказал он, — у него белки налились кровью.

— И вообще держись подальше от этой публики. Их взаимные услуги, встречные уступки засасывают, как болото. Дашь палец — руку откусят.

— Правда? — заинтересовался Теодор. — Видимо, происходит то же, что с человеком, которого… э… словом… казнят с помощью гарреты. Кровь приливает к глазным сосудам с такой силой, что они порой лопаются.

— Хорошо, милый, — кротко согласилась она.

Кралевский жалобно пискнул, точно лесная мышь.

Мы гуляли по набережной, поужинали в крохотном кафе у самой воды, потом поехали ко мне — родители были в отпуске.

И все же в наших отношениях что-то изменилось. Но что?

— Вот если бы он прошел курс факио, — объявил Джиджи, — то смог бы не дышать часами, а то и днями, может быть, даже месяцами и годами, после надлежащей тренировки.

Обдумывать это мне было некогда, потому что перипетии расследуемого дела вытесняли из головы все остальное.

— И тогда глаза его не налились бы кровью? — справился Риббиндэйн.

— Значит, ты его подозреваешь? — спросил Зайцев, рассматривая чертеж глушителя.

— Не знаю, — честно сознался Джиджи. — Возможно, и не налились бы, а только порозовели.

— Прямых данных по-прежнему нет, но… Чувствую, что он как-то причастен к этому выстрелу. Может быть, не в качестве главной фигуры, но все-таки…

— А что, у меня глаза налиты кровью? — всполошился Кралевский.

— Почему не главной?

— Нет-нет, ничего подобного, — успокоила его мама. — И вообще, перестали бы вы все говорить про кровь и волновать бедного мистера Кралевского.

— Нет мотива. Просто так положительный человек, научный сотрудник, автор изобретений, статей и т.д., и т.п., не станет лезть на башенный кран и палить в сослуживицу из винтовки с самодельным глушителем. Не станет, и все тут!

— Правильно, его надо отвлечь, — вступил капитан Крич. — Можно мне петь дальше?

— Это верно.

— Нет, — твердо произнесла мама. — Никаких песен больше. Лучше попросите мистера Мага… как там его зовут, сыграть что-нибудь успокоительное, и все потанцуют, пока мы распутываем мистера Кралевского.

Следователь раскрыл картонную папку, перелистнул несколько страниц.

— Это идея, прелесть моя, — отозвался капитан Крич. — Повальсируем вместе! Вальс-один из кратчайших путей к полной близости.

— Давай твои протоколы — подошью в дело, — скучным голосом сказал он.

— Нет-нет, спасибо, — холодно ответила мама. — Я слишком занята, мне не до близости с кем бы то ни было.

И невыразительно продолжил:

— А вы, — обратился капитан к Лене. — Может быть, покружимся в обнимку, а?

— Ты знаешь, что у него произошло с женой? Нет? А я узнал. Влюбился он внезапно! Горячая любовь, безумная страсть — настолько, что решился бросить семью! А от сильных чувств к поступкам из ряда вон выходящим — один шаг!

— По правде говоря, я обожаю вальс, — ответила Лена, выпячивая грудь к великой радости капитана.

— Даже к покушению на убийство? Трудно поверить. Не тот человек!

— Кстати, многие допрошенные отмечают, что он сильно изменился в последнее время. Очень сильно.

Мегалотополопопулос лихо ударил по клавишам, и под звуки «Голубого Дуная» капитан закружил Лену в танце.

Зайцев опять полистал дело, нашел нужный лист, с расстановкой прочел:

— Элефантова трудно узнать, иногда создается впечатление, что он превратился в другого человека.

— Наш трюк вполне удался бы, только доктор Стефанидес должен был сделать вид, будто запирает замки, — объяснял Кралевский, пока Спиро, нахмурив брови, пилил ножовкой его цепи.

Следователь захлопнул папку.

— Конечно, конечно, — сказала мама. — Разумеется.

— Вот в каком направлении нам придется работать. Почему он так изменился, чем вызвано происшедшее с ним превращение?

— Я никогда… э… словом… не был мастер делать фокусы, — сокрушенно признался Теодор.

И самое главное: на что способен новый, изменившийся Элефантов?

— Я чувствовал, как начинаю задыхаться и сердце колотится все громче, это было ужасно, просто ужасно! — Кралевский закрыл глаза и содрогнулся так, что цепи зазвенели. — Я уже подумал, что никогда не выйду на волю.

— И вы пропустили всю остальную программу, — сочувственно заметила Марго.

— О да, клянусь всевышним! — воскликнул Джиджи. — Вы не видели, как я заклинал змею. Огромную змею, эта проклятая тварь укусила меня за набедренную повязку, а я ведь еще не женат!

— Потом я услышал биение крови в ушах, — продолжал Кралевский, стремясь пребывать в центре внимания. — Потом все стало черным.

— Но… э… словом… там ведь и так было темно, — отметил Теодор.

— Не придирайся к словам, Тео, — сказал Ларри. — Ох уж эти мне проклятые ученые, никогда не дадут толком приукрасить.

— Я не приукрашиваю, — с достоинством возразил Кралевский, садясь после того, как отвалился последний замок. — Спасибо, Спиро. Нет-нет, уверяю вас, все стало черным, как… как… черным, как…

— Зад черномазого? — пришел на помощь Джиджи.

— Джиджи, дорогой, не надо так говорить, — вмешалась шокированная мама.

— Это неучтиво.

— Как не надо говорить? Зад? — озадаченно спросил Джиджи.

— Да нет же, я про другое слово.

— Какое? Черномазый? А что тут такого? Я здесь единственный черномазый, и я не против.

Глава четырнадцатая

— Белый человек не сказал бы лучше, — восхищенно объявил полковник Риббиндэйн.

ПРЕВРАЩЕНИЕ

— Зато я против, — твердо сказала мама. — Я не желаю, чтобы вы называли себя черномазым. Для меня вы… для меня вы…

После близости с Марией все изменилось. Исчез сгибающий в три погибели гнет, стало легко дышать, жизнь снова наполнилась смыслом. Элефантов расправил плечи, ощущая, что к нему вернулась былая энергичность и уверенность в себе. За неделю он разобрал гору накопившихся бумаг: возвращенные на доработку статьи, отклоненная заявка на изобретение, черновики неоконченных работ, беглые заметки по проведенным опытам. Еще недавно ему казалось, что справиться со всем этим будет невозможно и за полгода.

— Белый, как снег на ветру? — подсказал Ларри.

Наконец-то он сделал то, что давно собирался: отыскал и склонил к сотрудничеству раздражительного и нелюдимого Пореева, которого все считали сумасшедшим или шарлатаном, потому что он уверял, будто умеет читать чужие мысли. Но он не был ни тем, ни другим. Уровень биопотенциала Пореева оказался в восемь раз выше, чем у любого из наугад выбранных полутора десятков человек. Полуинтуитивные догадки подтверждались практически. Теперь следовало проводить сотни контрольных измерений, экспериментировать, расширяя состав контрольной группы, активно искать других, подобных Порееву уникумов. Предстояла огромная, дьявольски интересная и чрезвычайно перспективная работа, справиться с которой в одиночку, полукустарными методами Элефантов не мог.

Он подготовил подробную докладную записку в министерство, аргументированно обосновал необходимость организации отдела по проблемам сверхчувственной связи. Директор поморщился, покачал головой:

— Ты отлично знаешь, что я подразумеваю, Ларри, — отрезала мама.

— Уж больно здесь мистикой попахивает. Смотри, Сергей Николаевич, не навреди сам себе. Курочкин и так тебя алхимиком выставляет, да и бывший начальник, Кабаргин, считает авантюристом. Защитился бы на своем энцефалографе, положение приобрел, а потом…

— Так вот, — продолжал Кралевский, — лежу я, значит, и кровь стучит в ушах…

Но докладную подписал.

Итак, все шло хорошо, все получалось и удавалось. Наступила полоса везения, и Элефантов не сомневался: удачу ему приносит Мария. Она же — источник вдохновения, муза, способствующая его творчеству. Он хорошо спал, часто снилась Мария, и сны эти были легкими, радостными и приятными.

— О-о-о! — неожиданно взвизгнула Марго. — Вы только посмотрите, что сделал капитан Крич с прелестным платьем Лены.

Они встречались несколько раз в неделю, и каждый раз Элефантов волновался, отправляясь на свидание. Он обнаружил, что для него стало потребностью дарить Марии цветы, причем только такие, которые ее достойны.

Приторно красивые каллы отвергались, как неискренние, восковые лилии — как ненатуральные, георгины казались слишком печальными. И если не было достаточно свежих и красивых роз излюбленного им сорта, Элефантов покупал естественные и милые ромашки либо махровые с горьким ароматом гвоздики. Ярко-красные или снежно-белые. Полутонов и оттенков он не признавал.

Мы повернулись туда, где несколько пар весело кружились в вальсе, и веселее всех-капитан и Лена. К сожалению, ни он, ни она не заметили, что в какой-то момент капитан, видимо, наступил на украшающие ленино платье пышные оборки и оборвал их так, что теперь он, сам того не подозревая, танцевал как бы внутри платья.

По дороге он внимательно осматривал встречающихся женщин, сравнивая их с Марией. И сравнения были явно не в их пользу. Мария никогда не наденет желтые туфли под зеленое платье. Не будет зевать и лузгать семечки на улице. Не станет перекрикиваться с подружкой через дорогу. Разве что вот эта стройная девушка в джинсовом костюме и красивых солнцезащитных очках… Но когда они поравнялись, Элефантов заметил, что умопомрачительные босоножки открывают давно не мытые ступни, и брезгливо передернулся. Представить, чтобы Мария легла в постель, не вымыв ноги, было, конечно, совершенно невозможно.

— Господи! — воскликнула мама. — Гадкий старикашка!

Несомненно, Нежинская — необыкновенная женщина. Хотя и довольно своеобразная. Она ничего не рассказывала о себе, и он знал о ней очень мало.

— А он был прав, когда сказал, что вальс сближает, — отметил Ларри. — Еще несколько оборотов, и они совсем сблизятся в этом платье.

Она не ходила в театры, редко бывала в кино. Мало читала. Не боялась пьяных и темных улиц. Принимала как должное комплименты и знаки внимания. Никогда ни на что не жаловалась и ни о чем не просила. Никогда не говорила: «Я люблю тебя».

— Может быть, мне стоит предупредить Лену? — спросила Марго.

Он шептал эти слова в маленькое нежное ушко в минуты близости, как-то она со стоном выдохнула в ответ: \"И я… \", и в другой раз: «Я тоже…»

— Я бы не стал, — ответил Ларри. — Думаю, так близко к мужчине она не была уже много лет.

И только.

Элефантов не считал вырванное в мгновенья страсти признание полностью добровольным, ему хотелось большего. Однажды, когда все кончилось, он спросил напрямую:

— Ларри, опять ты за свое, — сказала мама.

— Ты меня любишь?

И услышал:

В эту самую минуту Мегалотополопопулос лихим аккордом завершил вальс, Лена и капитан закружились волчком и остановились. Прежде чем Марго успела что-либо произнести, капитан отступил назад, чтобы поклониться партнерше, — и шлепнулся на спину, разорвав при этом ленину юбку. На мгновение воцарилась жуткая тишина; изумленные взгляды присутствующих были прикованы к окаменевшей Лене. Наконец голос простертого на полу капитана развеял чары.

— Мне хорошо с тобой.

Сдержанность Марии насторожила.