(Мельница «Шеневьер»)

Первой весточкой из мира жизни, в который я возвращался, словно всплывая сквозь темную воду, был звук человеческой речи. Я всплывал все выше и выше, не захлебываясь, чувствуя только ленивое, происходившее помимо воли, движение к поверхности и вслушиваясь в голос, звучавший где-то совсем рядом, и слова говорившего постепенно приобретали смысл. Он говорил:

СМЯТЕНИЕ

– Слушайте, док, сколько еще, по-вашему, мне придется торчать здесь, дожидаясь, когда парень очнется? Я нужный человек в управлении. Пока я сижу здесь, дело стоит. Господи, да ведь я просидел здесь пять распроклятых дней!

21

Управление? Полиция? Пять дней?



Я лежал неподвижно, уже чувствуя в голове пульсирующую боль. Второй голос произнес:

Как вы уже поняли, мои спальня и ванная расположены на самой верхотуре, в донжоне мельницы «Шеневьер», в той самой квадратной фахверковой башне. Это две крошечные комнатки, способные устроить только такую старуху, как я.

– Он может выйти из комы в любую минуту, а может лежать так несколько месяцев.

Я медленно закалывала волосы. Я приняла решение. Мне необходимо увидеться с Патрисией Морваль. Сегодня. Я с неудовольствием посмотрела на темное пятно на полу. Вчера, вернувшись с похорон, я сняла промокшую насквозь одежду и повесила на крючки в гостиной. Отжимать не было сил, и с моих вещей всю ночь капала вода. Утром на полу натекла целая лужа. Я вытерла ее тряпкой, но мокрое пятно осталось. Я понимаю, что это всего лишь вода и что деревянный пол вскоре высохнет, но… Это проклятое пятно не дает мне покоя. К тому же оно расплылось прямо под моими «Черными кувшинками».

Вы, конечно, скажете, что я тронулась рассудком. Что вам ответить? Вы правы — во всяком случае, в отношении этого моего «пунктика». Я подошла к окну. Одно из преимуществ жизни в башне заключается в том, что это лучший на весь Живерни наблюдательный пункт. Из своего орлиного гнезда я вижу русло Эпта, луга, протянувшиеся до самого Крапивного острова, сад Моне, шоссе Руа, заканчивающееся круглой площадью…

– Месяцев? – первый повысил голос. – Неужели вы ничего не можете сделать... скажем, укол какой или еще что-нибудь? Если я просижу здесь несколько месяцев, то сам впаду в такое же состояние и тогда у вас на руках будет два пациента.

Это моя сторожевая вышка. Порой я провожу здесь долгие часы.

– Сожалею... но придется ждать.

Как же я самой себе противна!

– Здорово... ну и что мне делать? Заняться йогой?

Кто бы мог подумать, что я превращусь в старую мегеру, которая целыми днями торчит у окна и подглядывает за соседями, незнакомцами, туристами?

– Неплохая мысль, мистер Лепски. Это часто приносит очень большую пользу.

Деревенская консьержка.

Ежик, только без элегантности.[4]

Наступила пауза, затем человек, которого назвали Лепски, спросил:

Но это так и есть.

– Значит, вы не можете вытащить его из этой проклятой комы?

Иногда глазеть на бесконечный поток машин, автобусов, велосипедов и пешеходов на шоссе Руа, на всех этих паломников импрессионизма, преодолевающих последние метры на своем крестном пути, бывает откровенно скучно.

– Нет.

Иногда — наоборот. Когда случаются сюрпризы. Как вот только что.

– И так может продолжаться месяцами?

Не заметить этот мотоцикл было невозможно. Он сбросил скорость сразу за мельницей, поворачивая к деревне, на улицу Коломбье.

– Да.

Инспектор Лоренс Серенак собственной персоной!

– Черт! И везет же мне! Ладно, док, выходит, придется мне сидеть.

Я наблюдала за ним. Меня никто не видит, никто ни в чем не подозревает. Но даже если кто-нибудь догадается, чем я тут занимаюсь, что изменится? Одинокая старуха каждое утро прилипает к окну с выпученными, как у золотой рыбки, глазами, чтобы — как та же золотая рыбка — мгновенно, едва вильнув хвостом, забыть увиденное.

– Похоже на то.

Кто побоится подобного соглядатая?

Последовал звук шагов, пересекающих комнату, открылась и закрылась дверь и человек, по имени Лепски, фыркнул, встал и заходил по комнате. Его беспокойные движения служили звуковым фоном для моих раздумий над услышанным. Если бы только не так сильно болела голова и мысли были пояснее. Усилием воли я заставил себя вспомнить прошлое. Я снова увидел тот страшный момент, когда Рея убила Сидни, видел, как она поднимает пистолет, видел вспышку, слышал грохот и видел, как голова бедного смельчака Сидни взрывается, превращаясь в месиво крови и мозгов.

Тем временем мотоцикл полицейского развернулся на улице Коломбье. Инспектор Серенак едет назад — навстречу катастрофе.

Какой же я дурак! Почему я недооценивал его храбрость? Я вспомнил, как он бросился на Фела с кинжалом для разрезания бумаг в руке... на что сам я никогда не отважился бы, видя направленный на меня пистолет. Это был сумасшедший, безрассудный, но великолепный поступок, на который способен только настоящий храбрец. Когда они ворвались в комнату. Сидни, наверно, сразу понял, что им нужно колье, но не знал, что колье, которое он пытался защитить, было стеклянным, и он отдал жизнь понапрасну.

Итак, он мертв. Теперь я понял, в какое невообразимо скверное положение я попал, и у моей постели сидит полицейский, ожидая, когда я приду в себя и заговорю. Подозревают ли они, что я как-то замешан в ограблении и убийстве? Нет, это, конечно, маловероятно. Как реагировал Мэддокс, узнав, что его фирме придется платить три четверти миллиона долларов? Зная его, следует ожидать, что, не желая выплачивать такую огромную сумму, он будет копать, копать и копать, пока не отыщет какое-нибудь доказательство моей причастности к убийству.

Что ж, у меня есть время. Если я буду лежать тихо, не подавая виду, что уже пришел в себя, мне может быть удастся придумать какой-нибудь выход... какой-нибудь способ спастись.

Я услышал, как открылась дверь. Женский – голос сказал:

– Ваш ленч готов, мистер Лепски. Я посмотрю за ним.

22

– Ладно, детка. Если он хотя бы моргнет, зовите меня. Что за ленч?

Лоренс Серенак припарковал мотоцикл на площади возле мэрии, под большим липовым деревом. На сей раз он решил не полагаться на волю случая и подъехал к школе буквально через пару минут после окончания уроков. И действительно, на улице Клода Моне ему встретилась стайка детворы, восхищенно взиравшей на его «Тайгер-триумф».

– Тушеная говядина.



– Это точно говядина, а не собачатина?

Она захихикала.

Стефани стояла к нему спиной и укладывала в большую картонную папку детские рисунки. Он заговорил первым — чтобы не дать ей времени обернуться и затопить его своим взглядом, лишая возможности внятно произносить слова.

– У сестры-хозяйки пропала кошка.

— Здравствуйте, Стефани. Вот и я. Явился, как мы и договаривались, за списком учеников.

– Вот-вот! Фу ты! До чего же я невезучий! – Затем дверь закрылась.

Учительница протянула ему руку и ласково улыбнулась. Так улыбается обвиняемый в суде. Серенак сам не понимал, почему ему пришло на ум это сравнение.

Я слышал, как сестра села, потом зашелестели книжные страницы. Я вернулся к своим размышлениям.

— Здравствуйте, инспектор. Я все приготовила. Вот, конверт на столе…

Рея и Фел унесли стеклянное колье, Фел ранен. Привлек ли выстрел чье-нибудь внимание? Не увидел ли их кто-нибудь, когда они выходили? Может быть они уже арестованы и все рассказали. Может быть именно поэтому меня разыскивают. Я не сомневался, что если Рея попалась, она выдаст меня. Но как об этом узнать? По выражению ее лица, мелькнувшему в зеркале, я понял, что она хотела убить меня, так же, как и Сидни.

— Спасибо. Должен вам сказать, мой помощник свято уверовал в эту версию. В смысле, в то, что убийство связано с поздравительной открыткой, которую мы нашли в кармане Жерома Морваля.

Но если я выживу... а я, видимо, выживу... и если их схватили, они не будут молчать.

— А вы?

— А я пока не знаю. Вам должно быть виднее. Но мой помощник вбил себе в голову, что у Жерома Морваля лет десять назад мог родиться внебрачный ребенок. В общем, сами понимаете…

Мне хотелось поднять руки и сжать ими мою больную голову, но я преодолел побуждение. Нужно выиграть время. Нужно притвориться, что я все еще без сознания.

— А больше он ничего не придумал?

А если Рея и Фел скрылись? Что они будут делать? Они похитили колье, стоимостью, как им казалось, не менее миллиона долларов. Они знали, что любой неверный шаг обернется для них катастрофой. Предпримут ли они попытку продать его? Я предупредил их, что ни один мелкий скупщик краденого не притронется к нему. Не будут ли они настолько безрассудными, чтобы теперь, когда над ними повисло обвинение в убийстве, обращаться к барыге? И все же я подозревал, что Рея, с ее врожденной алчностью, может оказаться неспособной противиться искушению, и попытается обратить колье в деньги.

— Вам эта версия кажется притянутой за уши? Скажите, среди ваших учеников нет никого, кто подошел бы под это описание?

Стефани взяла со стола белый конверт и приложила его к груди инспектора.

Но зачем думать о них? Раз мне суждено выжить, надо подумать о себе.

— Раскапывать семейные секреты моих волчат — ваша работа, а не моя.

Предположим, полиция или Мэддокс – особенно Мэддокс – заподозрят меня? Предположим, они получат ордер и откроют мой сейф? Как они будут реагировать, обнаружив настоящее колье?

Серенак не стал настаивать. Он молча оглядывал класс, делая вид, что подбирает нужные слова. В действительности инспектор знал, что сейчас скажет. Он подготовил свою речь заранее. Всю дорогу от Вернона до Живерни он, как выдохшуюся жвачку, катал и перекатывал во рту первую фразу. Скользнув глазами по пастельных тонов афише «Конкурс юных художников», он заметил рядом еще одну, на которой также упоминался фонд Робинсона. Фоном ей служила репродукция одного из пейзажей Сислея, а английский текст расхваливал Национальный музей и арт-галерею Кардиффа. Выждав сколько требовалось, Серенак спросил:

И тут я увидел проблеск надежды... выход из положения и, боже милосердный, как я в нем нуждался!

— Стефани, вы хорошо знаете свою деревню?

— Я здесь родилась.

Я лежал неподвижно, но моя больная голова работала на полных оборотах и, наконец, мне стало казаться, что я могу спастись... если только полиция не настигла Рею и Фела. При этом условии, я буду в безопасности. Я смогу надеть намордник Мэддоксу. Смогу вернуться в магазин. Теперь, когда Сидни мертв, Том Люс предложит мне стать партнером. Без моего опыта магазин может перестать приносить доход.

— Мне нужен провожатый. Как бы вам это объяснить? Я чувствую, что должен ближе познакомиться с Живерни, проникнуться ее духом. Иначе мне не справиться с расследованием.

У меня вдруг спала тяжесть с души, сменившись спокойствием и надеждой.

— Наблюдательность и воображение? Как учат художники?

Все еще может устроиться, но лишь при условии, что Рея и Фел не попались.

— Именно.

Хотя почему они должны попасться? Даже если их видели выходящими из дома, никто не в состоянии их опознать. Пока они не сделают какую-нибудь глупость, вроде попытки продать колье, ни им, ни мне, конечно же, ничего не грозит.

Они улыбнулись друг другу.

Но Рея? Я вспомнил слова Дженни!

— Хорошо. Я в вашем распоряжении. Сейчас накину что-нибудь, и можем идти.

«Она одержима мыслью разбогатеть. Она никак не желает примириться с фактом, что если хочешь денег, их надо заработать... она говорит, что не хочет ждать так долго».



Но Рея далеко не глупа. Она наверняка осознает, несмотря на соблазны поскорее получить деньги, что стоит ей попытаться продать колье и она пропала.

Стефани Дюпен надела на желтое платье шерстяной жакет. Они прошли по улице Клода Моне, спустились по Большой Садовой, свернули на улицу Мильё, пересекли ручей и выбрались на шоссе Руа прямо напротив мельницы «Шеневьер». Стефани сотни раз водила своих учеников по Живерни. Она знала все местные истории и легенды и охотно делилась ими с инспектором. В том числе объяснила, что практически каждый уголок и чуть ли не каждый здешний дом и каждое дерево удостоены высокой чести быть покрытыми лаком и вставленными в раму и храниться, вызывая восхищение, за тридевять земель от Живерни.

В этот момент я услышал стук в дверь, сестра встала и пересекла комнату.

Контроль подлинности происхождения!

– Хелло, мисс Бакстер, – сказала она.

From Givemy. Near Giverny. Normandy.[5]

– Как он? – спросила Дженни.

— У нас, — Стефани улыбалась немного странно, — путешествуют камни и цветы. Но не люди!

Они перешли на другую сторону шоссе Руа. Под мостом, убегая под каменную арку в направлении мельницы «Шеневьер», журчала вода, создавая иллюзию свежести. Стефани остановилась в нескольких метрах от мельницы.

– Все так же.

— Меня всегда тянуло к этому необычному дому, — призналась она. — Сама не знаю почему.

— Вы позволите мне высказать предположение?

Дженни здесь!

— Попробуйте.

Лишь большим усилием воли я заставил себя не открывать глаз. Слишком рано. Нужно сделать вид, что я возвращаюсь к жизни медленно, так, чтобы иметь возможность отступить в притворный обморок, если полиция станет прижимать меня. Сознание того, что Дженни приехала в Парадайз-Сити и интересуется моим состоянием, подействовало на меня, как бодрящая инъекция.

— Помните книгу, которую вы мне дали? «Орельен» Луи Арагона. Я провел в его обществе чуть ли не полночи. Орельен и Беренис. Их умопомрачительная любовь. В тех главах, где действие происходит в Живерни, Беренис живет на мельнице. Арагон не уточняет, на какой именно, но, если внимательно прочитать описание местности, не остается никаких сомнений, что речь идет об этой самой.

– Можно на него посмотреть?

– Конечно.

— Вы так думаете? Вы серьезно полагаете, что Арагон загнал свою Беренис, раздираемую между двумя чувствами, между разумом и стремлением к абсолюту, умирать от скуки…

Я лежал, закрыв глаза, и с сильно бьющимся сердцем прислушивался к движениям у моей постели.

— Ни слова больше! — перебил ее Лоренс. — Не рассказывайте мне, чем там все кончится!

– Как плохо он выглядит. – Огорчение в голосе Дженни очень много для меня значило.

Они приблизились к большим деревянным воротам. Ворота стояли распахнутые. По долине пронесся легкий ветерок. Стефани поежилась. Лоренсу стоило немалого труда удержаться и не прижать ее к себе.

— При всем уважении к Арагону… Видите ли, Стефани, для полицейской ищейки, каковой я являюсь, эта мельница — в первую очередь ближайшее к месту убийства Жерома Морваля жилье.

– Ничего удивительного. Он перенес операцию мозга и держался на волоске, но доктор Саммерс говорит, что теперь опасность позади. Надо только подождать, пока он придет в себя.

— Ну, меня это не касается. Я при вас только гид. Если вам интересно, у этой мельницы длинная история. Не будь ее, не было бы ни сада Моне, ни знаменитых «Кувшинок». На самом деле ручей рукотворный. Его русло прорыли монахи еще в Средние века, чтобы подвести к мельнице воду. Он протекал чуть выше участка Моне, через поле, и Моне это поле выкупил, чтобы устроить у себя в саду пруд.

— А что было потом?

Прохладные пальцы прикоснулись к моему запястью... пальцы Дженни. Меня подмывало открыть глаза, взглянуть на нее, увидеть ее небрежно зачесанные волосы и выражение доброты в заботливых глазах, но для этого еще не пришло время. Ради собственной безопасности я должен был ждать.

— Мельница долго принадлежала Джону Стентону — американскому художнику, который, как говорят, теннисной ракеткой владел гораздо лучше, чем кистью. Но по неизвестной причине для деревенской детворы мельница «Шеневьер» всегда оставалась заколдованным местом и домом ведьмы.

Потом послышался звук открывавшейся двери и другой голос, голос Лепски:

— Брр…

— Смотрите, Лоренс. Следите за моим пальцем.

– Если это была кошка сестры-хозяйки, то мне по душе ленч из кошки. Приветствую, мисс Бакстер, – продолжал он. – Видите, он без изменений.

Стефани взяла его за руку. Лоренса окатило блаженство.

– Да. – Я услышал вздох Дженни. – Вы известите меня, когда он придет в себя, сестра?

— Видите вишню посреди двора? Ей не меньше ста лет! У детишек Живерни любимое развлечение — прокрасться во двор и нарвать вишен.

– Конечно.

— Куда только смотрит полиция?

Шорох, шаги. Я не осмеливался даже приподнять век, слыша, как Лепски устраивается на стуле возле меня.

Потом закрылась дверь... Дженни ушла.

– Она мне нравится, – сказал Лепски. – Есть в ней чтото такое... Влюблена в него... верно?

— Подождите, дальше смотрите. Видите, в ветках что-то блестит? Это фольга. Просто полосы фольги. Их вешают, чтобы отпугивать птиц. От птиц вреда урожаю гораздо больше, чем от детворы. А у детворы есть еще одна забава…

– Да, – согласилась сестра.

– Угу. – Наступила длинная пауза, затем Лепски продолжал:

В глазах Стефани вспыхнули озорные огоньки, на миг превратив ее в девчонку. Печальное выражение бесследно исчезло с ее лица. Не давая инспектору вставить ни слова, она продолжила:

– Пару месяцев назад меня произвели в детективы первого разряда. Трудно в это поверить, как мною помыкают. Сижу и сижу в этой проклятой палате день за днем! Они хотят внушить мне, будто это очень важно.

— Мальчик, который желает удостоиться звания рыцаря, должен сорвать с дерева металлическую ленту и преподнести в дар своей принцессе, чтобы принцесса могла вплести ее в волосы.

– Я просто не могу понять, в чем тут дело, – сказала сестра. – Вот вы бы мне объяснили. Я читала все газеты, но там ничего толком не сказано, написано только, что мистера Фремлина убили. Как все это понимать?

– Строго между нами, мы и сами не знаем. Ждем, пока Карр очнется и расскажет, что же там стряслось. Мы считаем, что украдена какая-то большая ценность, только не знаем, какая. Значит, не понимаете, в чем тут дело... Ну так нас с вами пара.

Она засмеялась и поднесла руку Лоренса к своей голове.

Я слушал с напряженным вниманием.

— Это вещественные доказательства, инспектор!

– Но ведь у вас есть какие-то улики? – спросила сестра.

Серенак погрузил пальцы в густые каштановые волосы. Его охватило смятение. Не может быть, чтобы Стефани не замечала, в каком он состоянии.

– Детка, вы читаете слишком много детективов. – В голосе Лепски звучала горечь. – Нам только известно, что мужчина и женщина ворвались к Фремлину, убили его, вывели из строя Карра и смылись. У нас есть их описание внешности. Ночной сторож слышал выстрел и видел, как они выходили. От его описания, правда, нет никакого толку. Значит, все зависит от того, что видел и знает Карр. Вот я и сижу здесь. Ясна картина?

«Что она задумала? Сколько в ее действиях непосредственности и сколько расчета?»

Под его пальцами шуршали ленты фольги. Он отдернул руку, словно боясь обжечься. И улыбнулся глупо, понимая, что выглядит круглым дураком.

– Я рада, что я не полицейский.

— Вы поразительная женщина, Стефани. Правда, правда. Носить в прическе ленты из фольги! Полагаю, с моей стороны будет нескромным поинтересоваться: кто тот рыцарь, что вам их преподнес?

Она спокойно поправила волосы.

– Ну, так нас с вами пара. – После продолжительной паузы Лепски спросил: – А что на ужин?

— Во всяком случае, не Жером Морваль. В этом вы можете быть уверены. Чего-чего, а ребяческого романтизма в нем не было ни на грош. И не пытайтесь, инспектор, искать тайну там, где ее нет. У меня в классе полно мальчиков, которые обожают дарить учительнице подарки. Ну что, пошли дальше?

Они немного продвинулись вдоль русла ручья и остановились напротив портомойни, в том самом месте, где несколько дней назад было обнаружено тело Жерома Морваля.

– Вы же только что поели, мистер Лепски.

Каждый из них думал об этом убийстве.

– Неважно. Я предусмотрительный человек. Так что на ужин?

Первой затянувшееся молчание прервала Стефани:

— Портомойню подарил деревне Клод Моне. Не только эту, еще несколько в других местах коммуны. Он пытался подольститься к крестьянам, хотел, чтобы они стали считать его своим…

– Не знаю. Все зависит от настроения повара.

Серенак ничего не отвечал. Отступив на пару шагов, он вглядывался в воду, в глубине которой колыхались на дне ручья водоросли.

— Должен признаться вам, Стефани. — Его голос прозвучал резко, как свист кнута. — В настоящий момент главным подозреваемым по этому делу является ваш муж.

– Вот как? А если сказать ему, что я приду и подниму ему настроение, если он состряпает что-нибудь вкусненькое?

— Простите?

— Я просто хотел, чтобы вы знали. Ходили слухи, что между вами и Морвалем… А ваш муж известен своей ревностью.

Сестра захихикала.

— Чушь какая! Что за игру вы затеяли, инспектор? Я ведь вам уже сказала, что между мной и Морвалем…

— Знаю. Но…

Он тронул мыском ботинка рыхлую прибрежную землю. Вчерашний дождь успел смыть все следы.

– Так говорить неприлично, мистер Лепски.

— У вашего мужа есть сапоги?

– Да. Сидишь тут и смотришь на этого парня. Вы уже уходите?

— И много у вас таких дурацких вопросов?

– Конечно ухожу, а то вы еще вздумаете и мне поднять настроение.

— Это далеко не дурацкий вопрос. Это вопрос следователя. Простите, но вы мне не ответили.

– Хорошая мысль. Если бы я не был солидным женатым человеком...

— Ну разумеется, у Жака есть сапоги. Как у всех. Думаю, сейчас он как раз в них. Ушел с приятелями на охоту.

Я услышал, как закрылась дверь.

— Так охотничий сезон вроде еще не открыт?

Выходит, они не знают о краже колье. Пусть Лоусон видел Рею и Фела. Лепски правильно сказал, это не имеет никакого значения. Они были переодеты и имели все шансы остаться неузнанными.

Голос учительницы звучал сухо и равнодушно:

Обдумав ситуацию, я решил не подавать признаков жизни в течение еще хотя бы нескольких часов. Нельзя давать Лепски заподозрить, что я слышал его разговор с сестрой.

Я лежал тихо и думал, а время шло. Болела голова, раздражала возня Лепски. Время от времени заглядывала сестра. Наконец, появился доктор и я решил – теперь можно. Услышав, как он здоровается с Лепски, я зашевелился, тихо застонал и взглянул в склонившееся надо мной лицо, потом зажмурился.

— Владелец холма над Астрагальской тропой Патрик Делоне добился разрешения на круглогодичный отстрел диких кроликов вне территории заповедника. На известковых почвах, да будет вам известно, кролики плодятся с немыслимой интенсивностью. Дайте своим людям задание проверить, и они вам подтвердят: в сельскохозяйственном управлении департамента лежит документ с перечислением участков, регулярно подвергающихся набегам вредоносных грызунов, и списком лиц, которым с согласия Делоне позволено охотиться в его владениях. В этом списке, чтоб вы знали, все его приятели из Живерни, в том числе мой муж. Все покупается… А они палят себе круглый год без перерыва и притом — на совершенно законных основаниях.

– Он приходит в себя.

Серенак нахмурил брови. Весь его вид говорил о том, что, если он ничего не записывает, то все запоминает.

– Да ну! Вот это новость! – воскликнул Лепски.

— Спасибо, мы обязательно проверим. К вам зайдет мой помощник. Могу вас сразу успокоить: он далеко не такой нахальный, как я. Стефани, а что делал ваш муж в то утро, когда случилась трагедия?

Я вновь открыл глаза, поднес руку к голове, полной тупой боли, и потрогал бинты.

– Как вы себя чувствуете, мистер Карр? – спросил доктор.

Стефани шагнула в сторону и сорвала листок с ближайшей ивы.

– Где я? – Классическая реплика человека, очнувшегося от беспамятства.

— Значит, вы специально привели меня сюда, инспектор? Чтобы допросить на месте убийства? Так сказать, с целью оказания психологического давления?

— Вы не… Я не… — забормотал инспектор.

– Вам незачем волноваться. Вы в городской больнице. Как вы себя чувствуете?

– Болит голова.

— В то утро Жак ушел на охоту, — еще суше ответила Стефани. — Очень рано. Что абсолютно нормально для этого времени года — если погода позволяет. Как видите, у моего мужа нет алиби. Но и мотива у него тоже нет. То обстоятельство, что Жером Морваль делал робкие попытки за мной ухаживать, не может служить мотивом. Мы с ним несколько раз прогулялись вместе по окрестностям — как сейчас прогуливаемся с вами. Разговаривали о живописи. Он был интересный собеседник и очень образованный человек. Дальше этого мои отношения с Жеромом Морвалем никогда не заходили.

– Сейчас будет лучше. Только лежите спокойно, мистер Карр.

Стефани Дюпен проследила взглядом за течением воды, а затем подняла глаза на Лоренса Серенака.

– Сидни... они его убили...

Непроницаемые глаза.

– Ни о чем не тревожьтесь. Я сделаю вам укол и вы отдохнете. Некуда торопиться. Времени сколько угодно...

— Судите сами, инспектор. Допустим, я сейчас поскользнусь, а вы меня подхватите. Кто-нибудь может это увидеть. Кто-нибудь, наделенный наблюдательностью и воображением. Он может даже нас сфотографировать. Здесь такое случается сплошь и рядом. При этом и вы, и я будем точно знать, что между нами ничего не было.

– Эй! Погодите! Я хочу с ним поговорить! – с лихорадочной торопливостью сказал Лепски. – Это очень важно.

Серенак не удержался и посмотрел по сторонам. Он заметил несколько человеческих фигур, но далеко, за полями. Ни одного дома поблизости не было. Кроме мельницы Шеневьер.

– Пока никаких разговоров с моим пациентом, – отрезал док. – Сестра...

— Простите меня, Стефани, — пробормотал он. — Я… Мне… Это всего лишь одна из версий. Наверное, я не совсем точно выразился, когда сказал про «главного подозреваемого»… — Он чуть помолчал и продолжил: — На самом деле, по мнению моего заместителя, инспектора Бенавидиша, — мнению, которое я разделяю, — существует три возможных мотива убийства Жерома Морваля. Ревность — поскольку он менял любовниц как перчатки. Спекуляция произведениями искусства — поскольку он увлекался коллекционированием живописи. И, наконец, некая тайна, связанная с ребенком…

Секундой позже я почувствовал прикосновение тампона, а потом укол иглы.

Стефани ненадолго задумалась. Когда она заговорила, в ее голосе звучала ирония:

Медленно погружаясь в забытье, я подумал, что время работает на меня. Я не особенно рвался к разговору с полицией, но знал, что в предстоящей партии покера мои карты сильнее.

— Тогда главной подозреваемой должна быть я. Все три следа ведут ко мне, не так ли? Я иногда разговаривала с Морвалем; я организую конкурс рисунков; я лучше всех знаю окрестную детвору. Я права?

Меня разбудило солнце. Я пошевелился, приподнял голову, потом, моргая, огляделся вокруг. Головная боль прошла. Сознание было ясным. В противоположном конце комнаты у окна стоял высокий, худой, сильно загорелый человек, в котором я угадал полицейского. Возле кровати сидела привлекательная сестра. Она встала и наклонилась надо мной, увидев, что я зашевелился.

– Хэлло, мистер Карр... теперь лучше вам?

Она криво усмехнулась своими бледными губами и протянула ему обе руки со сжатыми кулаками, словно предлагала тут же надеть на них наручники.

– Мне совсем хорошо. – Я поднес руку к голове. – Что случилось?

Серенак натужно рассмеялся:

– Не волнуйтесь, я позову доктора Саммерса.

— Напротив, вы чисты как никто. Судя по вашим словам, вы не были любовницей Морваля, не пишете картин и у вас нет детей.

Она отошла к телефону и на меня спикировал Лепски. Я увидел над собой бледные жесткие глаза, глаза копа.



– Привет, мистер Карр, – сказал он, понизив голос. – Я очень рад видеть вас снова живым. Не имеете желания поговорить?

– Кто вы... врач?

В следующую секунду сестра оттолкнула его от кровати.

– Пока нельзя, – заявила она. – Вы не будете с ним говорить, пока не разрешит доктор Саммерс.

Инспектор едва успел договорить, как почувствовал, что сказал что-то не то. Глаза Стефани внезапно потемнели, словно слова Серенака причинили ей боль.

– Вот это да! – сказал Лепски и отошел обратно к окну.

Словно у скрипки лопнула струна.

Через минуту торопливо вошел толстый, невысокий человек в белом халате. Он пощупал мой пульс, одарил меня сияющей улыбкой и сказал, что дела у меня идут отлично и не надо ни о чем тревожиться.

Нет, она не может так искусно притворяться. Он повторил про себя все, что только что произнес вслух.

«Вы не были любовницей Морваля».

– Мистер Карр, вас хотят кое о чем спросить – человек из полиции. Вы расположены говорить? Если вы чувствуете себя пока неважно, так и скажите, не стесняйтесь.

«Вы не пишете картин».

– Это насчет Сидни Фремлина? – Я говорил нарочито хриплым, едва слышным голосом.

– Да.

«У вас нет детей».

Я закрыл глаза и несколько секунд молчал. Я хотел показать им, что чувствую себя все еще очень плохо.

Поведение Стефани доказывало, что он в чем-то ошибся. Что по меньшей мере одно из этих утверждений ложно.

– Хорошо.

По меньшей мере одно.

Какое именно? И связано ли оно с расследованием убийства? У Лоренса снова возникло ощущение, что он увязает в болоте, цепляясь за детали, не имеющие никакого значения.

Врач повернулся и поманил Лепски.

По улице Коломбье они медленно дошли до школы. Оба молчали. Прощаясь, оба чувствовали непонятное смущение.

— Стефани! Как положено говорить в таких случаях: я прошу вас никуда не уезжать и оставаться в досягаемости полиции.

– Только несколько минут.

Он постарался смягчить свои слова улыбкой. Она ответила с подчеркнутой теплотой:

— С удовольствием, инспектор. Найти меня не трудно. Я либо в школе, либо дома.

Лепски подошел и встал рядом.

Она указала взглядом на круглое окно в мансарде.

– Мистер Карр... могу догадаться, как вы себя чувствуете, но дело серьезное. Вы можете рассказать, что произошло. Совсем коротко... скажите только, что у вас там такое случилось, как вы попали в эту переделку.

— Как видите, мое королевство не слишком велико. Ах да, чуть не забыла. Через три дня я веду детей на экскурсию в сад Моне.

Я отметил, что в его голосе нет враждебности, а это определенно означало, что меня ни в чем не подозревают.

И она скрылась за школьной дверью, напоследок окатив Лоренса сиреневым дождем своих глаз. Он чувствовал, как этот поток проникает ему в мысли, заставляя видеть окружающее в новом свете — реальность дробилась и распадалась, словно беспорядочные мазки кисти на холсте.

Шепотом, словно находясь на пределе сил, я сказал:

«Стефани Дюпен.

– Мы с Сидни работали. Распахнулась дверь, вбежали двое – мужчина и женщина. Фремлин хотел остановить их. Женщина застрелила его, а после ударила меня.

– Над чем вы работали?

Какую роль она играет в этой истории?

– Над эскизом для бриллиантового ожерелья.

Виновницы? Или жертвы?»

– Есть какие-нибудь догадки, что им было нужно?

Эта женщина лишила его покоя. Единственным разумным выходом было бы отказаться от расследования, вызвать судебного следователя, свалить все на Сильвио или кого угодно еще.

– Бриллиантовое колье.

Его останавливало только одно.

– Какое колье?

Интуиция. Она подсказывала ему, что Стефани Дюпен безмолвно взывает о помощи.

– Мы переделывали колье в ожерелье. Колье лежало на столе... Они его забрали?

23

– Мы ничего не нашли, когда приехали, – сказал Лепски, наклоняясь вперед и пристально глядя на меня. – Какое колье? Сколько оно стоило?

Из своей башни я все отлично разглядела. Я видела, как парочка стояла под моей вишней. Видела ленты из фольги в волосах учительницы. Видела грязь на ботинках инспектора, топтавшегося на месте убийства.

«Пожалуй для первого раза достаточно», – решил я и обессилено закрыл глаза.

Великолепный обзор!

– Все, хватит, – сказал доктор Саммерс, – теперь ему нужно отдыхать.

С моей стороны было бы глупо упускать такую возможность, вы не находите? При всей банальности происходящего. Красавец инспектор, явившийся невесть откуда, и учительница в ожидании спасителя! Оба они молоды и хороши собой. У них впереди вся жизнь. Они держат свою судьбу в собственных руках.

Лепски застонал.

Что еще требуется?

– Док, это убийство. Мне нужно поговорить с ним. Эй! Мистер Карр!