– Если эта мумия, или человек, или бог его знает кто пытался тебя задушить, тогда почему же Джулия опекает его? Почему защищает? И почему он не набросился на нее тоже?

Шила положила деньги обратно в коробку с салфетками и опять легла в постель. Она знала в центре одно подходящее ночное заведение. Когда Том вернется, она скажет ему, что хочет прогуляться, а сама отправится туда и разменяет деньги.

Некоторое время Генри тупо смотрел в пространство, потом сделал новый огромный глоток. Эллиот холодно смотрел на него. Уж не сошел ли Генри с ума? Нет! Нервы у него расшалились, но он не сумасшедший.

– Я хотел бы понять, – мягко произнес Эллиот, – почему он желал причинить тебе зло?

Часов в одиннадцать, прочитав газету и изнывая от скуки, Шила встала и оделась. Вдруг в дверь позвонили.

– Ведь это же мумия, дьявол ее раздери! Это же я заходил в ее чертову гробницу! Я, а не Джулия. Я нашел Лоуренса мертвым в этой проклятой могиле.

Генри внезапно смолк, будто вспомнил о чем-то, и лицо его стало более осмысленным какая-то мысль повергла его в шок.

Шила пошла к входной двери. При виде Гарри Дилана у нее потемнело в глазах.

Их глаза на миг встретились, и Эллиот вновь отвернулся к огню. «И это тот человек, которым я однажды увлекся, – подумал он, – которого ласкал с нежностью и страстью, которого любил когда-то. Теперь он дошел до ручки, совсем дошел». Говорят, что месть сладка, но это не так.

– П-послушай, – сказал Генри, заикаясь, – все это можно как-то объяснить. Но каким бы ни было объяснение, тварь надо остановить. Возможно, она околдовала Джулию.

– Доброе утро, миссис Уайтсайд, – бодро поздоровался он. – Ну и ну! Какие непоседы! Я вижу, вы вскопали клумбу за домом. Когда же это успели?.. Ночью?

– Понимаю.

– Нет, ты не понимаешь. Ты думаешь, я сошел с ума. И ты презираешь меня. Всегда презирал.

Шила не повела бровью, хотя это стоило ей невероятных усилий. В душе она готова была растерзать нудного старикашку.

– Нет, не всегда.

Они опять посмотрели друг на друга. Теперь лицо Генри блестело от пота, губы дрожали. Он первым отвел глаза.

– Тома укусила какая-то муха. Силу некуда девать.

«Совсем отчаялся, – подумал Эллиот. – От себя никуда не спрячешься, вот в чем дело».

– Можешь думать обо мне все, что угодно, – сказал Генри. – Но я больше не буду ночевать в том доме. Я велел перевезти свои вещи в клуб.

– А я-то все думал, когда же вы ее вскопаете. Хорошая клумба… и размер подходящий. У меня есть лишняя коробочка петуний.

– Нельзя оставлять Джулию одну. Это неправильно. А поскольку официальной помолвки у них с Алексом не было, я не имею права вмешиваться в ее жизнь.

– Так уж и не можешь! А какого черта я не могу делать то, что хочу? Я сказал: там я жить не буду!

Эллиот понял, что Генри собирается уходить. Он услышал, как звякнул стакан о мраморную крышку бара. Он услышал, как затихают тяжелые шаги Генри. Он остался один.

– Большое спасибо. Том сам что-то надумал.

Эллиот откинулся на спинку кресла, обитого узорчатой тканью. Послышался резкий стук – входная дверь захлопнулась.

Он попытался вспомнить все по порядку и обдумать. Генри пришел сюда потому, что Рэндольф ему не поверил. Странно, даже такой чокнутый и отчаявшийся человек, как Генри, вряд ли мог сочинить столь странную историю. Ерунда какая-то.

– А что он собирается посадить?

– Любовник Клеопатры, – прошептал Эллиот, – страж царского дома Египта Рамзес Бессмертный. Рамзес Проклятый.

– Не знаю, меня это совершенно не волнует, – грубо ответила Шила. – Извините, у меня кастрюля на плите. – И захлопнула дверь.

Ему захотелось повидаться с Самиром, поговорить с ним. Конечно же, эта история смехотворна, но все же… Нет, дело в том, что Генри деградирует гораздо быстрее, чем можно было ожидать. А вот об этом Самиру знать вовсе не обязательно.

Эллиот достал карманные часы. Так и есть, еще очень рано.

На часах было только половина двенадцатого. Утро тянулось целую вечность. Она пошла в гостиную, плюхнулась в кресло и закурила. Она уже жалела, что согласилась сидеть весь день взаперти. Тому хорошо. Он на людях, ему не скучно. Но уходить нельзя… вдруг кто-нибудь… но кто? Она села прямо, нахмурилась. Деньги зарыты. С какой стати кто-то придет их выкапывать? Ерунда! Еще поразмыслив, она решила прогуляться. Хотя бы сходить в бутербродную и поесть.

До назначенных на этот день визитов остается уйма времени. Если бы он только мог самостоятельно выбраться из кресла!

Эллиот уже заворочался, устанавливая трость поустойчивее на плитке возле камина, когда услышал легкие шаги жены. Он снова погрузился в кресло, чувствуя облегчение оттого, что на какое-то время боль затихнет, и взглянул на Эдит.

Шила прошла в спальню и переобулась. В тот миг, как она доставала из шкафа жакет, раздался звонок в дверь.

Она всегда ему нравилась, а теперь, когда половина жизни уже прожита, он понял, что по-настоящему любит ее. Женщина безупречной порядочности и скромного очарования, в его глазах она не имела возраста, возможно, из-за того, что как: женщина никогда его не привлекала. Она была на двенадцать лет старше, а значит, старее, и это расстраивало его, поскольку он сам боялся старости, боялся потерять Эдит.

«Если это опять Дилан, я его прибью!» – подумала она, гневно прошагала по коридору и распахнула дверь.

Он всегда восхищался ею, наслаждался ее обществом и всегда отчаянно нуждался в ее деньгах. Эдит никогда не придавала этому значения. Она ценила его обаяние, его светские связи и прощала ему его эксцентричные выходки.

Она знала, что живет он не по общепринятым правилам, что он, образно выражаясь, «паршивая овца в стаде», она не испытывала симпатий ни к его взглядам на жизнь, ни к его друзьям или врагам. Она просто не зацикливалась на нем. Казалось, ее счастье не зависело от его счастья, она просто была благодарна, что он выдерживает все тяготы светского общения и не сбегает, подобно Лоуренсу Стратфорду, в Египет.

На пороге стоял низенький, хлипкий священник. Он держал в руке потрепанный чемодан и смотрел на нее добрыми серыми глазами сквозь очки в роговой оправе.

Сейчас Эллиот стал настолько беспомощным из-за своего артрита, что уже не мог изменять ей, как в молодости. Иногда он спрашивал себя, радовал ли ее этот факт или, наоборот, раздражал, но не мог найти ответа. Они все еще делили супружеское ложе и, скорее всего, будут делить его и дальше, хотя оба не испытывали в этом ни малейшей потребности. Правда, в последнее время он понял, что целиком зависит от Эдит и очень сильно к ней привязан.

– Миссис Уайтсайд?

Эллиот был рад, что она дома. Ее присутствие смягчало боль от утраты Лоуренса Разумеется, он должен как можно скорее выкупить ее бриллиантовое ожерелье. Рэндольф дал слово вернуть деньги, занятые под эту вещицу, завтра утром, и это было для Эллиота огромным облегчением.

Сегодня Эдит в своем новом парижском костюме из зеленой шерсти казалась ему особенно милой. Она выглядела благородно, даже ее седина – пышные серебристые волосы – смотрелась очаровательно на фоне строгой одежды и отсутствия драгоценностей. Эдит никогда, разве что кроме выходов в свет, не носила бриллианты, и Эллиот время от времени их закладывал. Он гордился тем, что в столь преклонные годы она все еще красива и привлекательна. Как ни странно, люди ее любили даже больше, чем самого Эллиота.

– Да, но я занята, – неприветливо ответила Шила. – Извините, мы не жертвуем на церковь.

– Я хочу отъехать ненадолго, – сказал он. – Есть небольшое дельце. Ты не успеешь соскучиться: я вернусь к ланчу.

Она не ответила. Села рядом на мягкую тахту и погладила мужа по руке. Как легки ее прикосновения! Вот разве только руки выдавали ее возраст.

– Я пришел по поводу денег. Тех, что вы украли.

– Эллиот, ты снова заложил мое ожерелье, – сказала она.

Ему стало стыдно, и он промолчал.

Шила почувствовала, как кровь отлила у нее от головы.

– Я знаю, ты сделал это для Рэндольфа. Генри опять в долгах. Вечно одно и то же.

Эллиот смотрел на тлеющие угли и молчал. А что он мог сказать, в конце-то концов? Она знала, что ожерелье находится в хороших руках, у ювелира, которому они оба доверяли, что занятая сумма невелика и выкупить ожерелье, если Рэндольф не сдержит своего слова, не составит проблем.

Он с язвительной усмешкой следил за выражением ее лица.

– Почему ты не пришел ко мне и не сказал, что тебе нужны деньги? – спросила Эдит.

– Простите, что огорчил вас. – Он шагнул вперед, оттеснил Шилу в коридор. Потом притворил и запер входную дверь.

– Мне всегда нелегко просить у тебя деньги, дорогая. Кроме того, Генри так сильно запутался, и Рэндольфу очень туго.

– Знаю. И знаю, что ты сделал это совершенно бескорыстно.

Шила взяла себя в руки.

– Как бы вульгарно это ни прозвучало, заложенное в ломбарде ожерелье – весьма скромная плата за миллионы Стратфордов. А мы сейчас как раз этим и занимаемся, моя дорогая, стараясь составить для нашего сына выгодную партию, как они говорят.

– Рэндольф не сможет уговорить свою племянницу выйти замуж за Алекса. Он не имеет на нее никакого влияния. Ты одолжил ему деньги просто потому, что пожалел его. Потому что он твой старый друг.

– Убирайтесь вон, или я позову полицию, – сказала она.

– Наверное, ты права.

Эллиот вздохнул, по-прежнему не глядя на жену.

– Возможно, я чувствую себя в какой-то мере ответственным за него, – сказал он.

– Напрасно. Тогда деньги не достанутся никому из нас. А ведь там хватит и мне, и вам… – Он вошел, поставил чемодан на пол. Затем снял шляпу и направился к креслу, поморщившись при виде переполненных окурками пепельниц, грязных стаканов и пыльной мебели. – Я присяду, не возражаете? Что-то неважно себя чувствую в последнее время… много хлопот.

– Почему ты должен чувствовать себя ответственным? Что ты можешь поделать с Генри и с тем, что он превращается невесть в кого?

Эллиот не ответил. Он думал о комнате в парижском отеле, о том, какими несчастными были глаза Генри, когда провалилась его затея с вымогательством. Странно, как отчетливо он все это помнит, помнит даже мебель в той комнате. Позже, когда он обнаружил исчезновение портсигара и денег, он сидел и думал: «Я это запомню. Я должен это запомнить. Такое не должно со мной повториться».

Она стояла в дверях, смотрела на него и гадала, как ей быть. Должно быть, это пятый грабитель, которого разыскивает полиция, но в таком странном наряде! Священник!

– Прости меня за ожерелье, Эдит, – прошептал он, со стыдом подумав, что украл у жены ожерелье точно так же, как Генри когда-то украл его вещи. Он улыбнулся ей и подмигнул, верный своей привычке флиртовать. И слегка пожал плечами.

Эдит улыбнулась в ответ – эта сцена была для нее привычной. Много лет назад она бы сказала «Не стоит играть со мной в плохого мальчика». Она давно уже не произносила таких слов, но это не значило, что на нее больше не действует обаяние мужа.

– Нечего рассиживаться, – сказала она, стараясь придать голосу твердость. – Не знаю я ни про какие деньги… все, убирайтесь!

– У Рэндольфа есть деньги, чтобы вернуть залог, – заверил Эллиот, став снова серьезным.

– Пожалуйста, не глупите. Я видел, как вы с мужем взяли мою машину. Деньги лежали в багажнике. Я не виню вас. Что вы с ними сделали?

– Это не важно, – прошептала она. – Я сама во всем разберусь.

Она медленно поднялась и застыла в ожидании, зная, что Эллиот воспользуется ее помощью, чтобы подняться с кресла и устоять на ногах. И хотя это было для него унизительно, он тоже знал.

– Куда ты идешь? – спросила Эдит, протягивая руки.

– К Самиру Айбрахаму, в музей.

– Опять эта мумия?

– Генри приходил, чтобы рассказать очень странную историю…

Глава 5

– Алекс, милый мой, – сказала Джулия, взяв жениха за руки. – Мистер Рамсей был добрым другом моего отца. В том, что он здесь находится, нет ничего плохого.

– Но ведь ты одна… – Алекс осуждающе смотрел на ее белый пеньюар.

– Я современная девушка. Не спрашивай меня ни о чем! Лучше иди домой и позволь мне самой позаботиться о своем госте. Через несколько дней мы встретимся за ланчем, и я все тебе объясню.

– Что значит «через несколько дней»?!

Джулия быстро чмокнула его в губы и подтолкнула к дверям. Алекс бросил еще один неодобрительный взгляд в сторону коридора, ведущего в оранжерею.

– Ну иди же. Этот человек приехал из Египта. Я должна показать ему Лондон. К тому же я устала. Пожалуйста, милый, сделай так, как я говорю.

Она почти силой вытолкала Алекса из дома. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы сопротивляться, и лишь растерянно посмотрел на нее, а потом сказал, что, с ее позволения, позвонит сегодня вечером.

– Разумеется. Ты просто прелесть.

Послав ему нежный воздушный поцелуй, Джулия поспешно захлопнула дверь.

Повернулась и на минуту прислонилась к стене, разглядывая свое отражение в стеклянной двери. Она видела, как Рита моет посуду, и слышала доносившееся из кухни гудение чайника. Дом наполняли аппетитные ароматы еды.

Сердце Джулии снова забилось, в голове проносились обрывочные, беспорядочные мысли. Ее занимало лишь одно – чудо настоящей минуты: у нее в доме Рамзес. У нее в доме бессмертный человек. Он в оранжерее.

Пройдя обратно по коридору, Джулия остановилась в дверях и посмотрела на царя. Он все еще был в отцовском халате, а вот рубашку он снял с гримасой легкого отвращения: накрахмаленная ткань оказалась для него жестковатой. Волосы его стали совсем густыми, превратившись в пышную волнистую гриву, которая прикрывала мочки ушей. Одна из прядей то и дело спадала на лоб.

Белый сервировочный столик был заставлен тарелками с дымящейся едой. Перед тарелкой лежала «Панч» – Рамзес читал газету и ел, аккуратно прихватывая пальцами то мясо с тарелки, то фрукты, то хлеб, отщипывая кусочки жареного цыпленка. Пищу он поглощал с удивительной скоростью, учитывая, что при этом не пользовался ни вилкой, ни ножом, хотя ему очень понравились узоры на старинном столовом серебре.

Последние два часа он не прекращая ел и читал. Он поглотил такое количество еды, которое не снилось Джулии в самых кошмарных снах. Казалось, пища была для него топливом. Он выпил четыре бутылки вина, две бутылки сельтерской воды, все молоко, что было в доме, а теперь время от времени попивал бренди.

Он не опьянел – напротив, казался необычайно сосредоточенным. Он так быстро просматривал египетско-английский словарь, с такой скоростью перелистывал страницы, что у Джулии закружилась голова. Англо-латинский словарь был прочитан еще быстрее. За считанные минуты Рамзес освоил арабские цифры, сопоставив их с римскими. Она не смогла внятно объяснить систему нулей, но успешно продемонстрировала ее на примере. Потом он с не меньшей жадностью проглотил Оксфордский английский словарь, молниеносно проводя пальцем по колонкам слов, перебегая со страницы на страницу.

Разумеется, он не вчитывался в каждое слово. Он докапывался до основы, до корней, вникал в систему языка Джулия поняла это, когда Рамзес попросил ее называть каждый предмет, который попадался ему на глаза, и быстро повторял эти названия с необыкновенной точностью в произношении. Он запомнил названия всех растений в оранжерее – папоротник, банан, орхидея, бегония, маргаритка, бугенвиллея. Джулию изумляла его память. Проходило время – и он безошибочно произносил новые для него названия: фонтан, стол, тарелки, китайская посуда, серебро, кафельный пол, Рита…

Теперь он продирался сквозь дебри современных английских текстов, дочитывая «Панч». До этого он уже прочитал два выпуска «Стрэнд», «Харперс уикли» и все номера «Тайме», завалявшиеся в доме.

Он внимательно просматривал все страницы, дотрагиваясь пальцами до слов, фотографий и даже рисунков, словно был слепым и мог читать с помощью осязания. С тем же живым интересом он исследовал пальцами веджвудские тарелки и уотерфордский хрусталь.

Сейчас он с радостью смотрел на Риту, которая принесла ему кружку пива.

– У меня больше ничего нет, мисс, – поставив кружку на стол и отойдя в сторонку, сказала горничная и пожала плечами.

Рамзес схватил кружку, тут же осушил ее, кивнул Рите и улыбнулся:

– Египтяне любят пиво, Рита. Принеси еще, побыстрее.

Если Риту заставлять все время двигаться, ей не будет грозить помешательство.

Джулия прошла мимо папоротников и деревьев в кадушках и села за столик напротив Рамзеса. Он взглянул на нее и показал на картинку, изображавшую Гибсоновскую девушку^{3}. Джулия кивнула.

– Америка, – сказала она.

– Соединенные Штаты, – отозвался Рамзес.

– Да, – удивленно подтвердила Джулия.

– Их здесь нет. Я… я не знаю, о чем вы говорите.

Он молниеносно расправился с колбасой, отломил огромный кусок хлеба и съел его в два приема, одновременно переворачивая страницы левой рукой. На глаза ему попалось изображение мужчины на велосипеде. Рамзес громко расхохотался.

Мейски поглядел ей в лицо. Шила беспокойно поежилась.

– Велосипед, – пояснила Джулия.

– Да! – сказал он, в точности копируя ее интонацию. Потом произнес что-то на латыни.

– Миссис Уайтсайд, сейчас я в роли доброго, безобидного священника. – Он помолчал, потом наклонился вперед, и лицо его в мгновение ока исказилось гримасой бешеной, испепеляющей ярости. – Тебе же будет лучше, если я им и останусь, дрянь вонючая, иначе так тебя проучу, что своих не узнаешь.

Надо вывести его на улицу, показать ему все-все.

Он откинулся на спинку кресла, и лицо его столь же внезапно подобрело и расплылось в улыбке.

Внезапно зазвонил телефон – резкий звонок раздался на письменном столе отца, в египетском зале. Рамзес тут же вскочил и пошел следом за Джулией. Он стоял рядом и все то время, что она разговаривала, смотрел на нее.

– Алло? Да, это Джулия Стратфорд. – Она прикрыла рукой трубку. – Телефон, – прошептала она. – Говорящая машина. – Джулия отставила трубку в сторону – так, чтобы Рамзес мог слушать голос, доносившийся с другого конца провода.

– Присядьте, моя прелесть.

Звонили из клуба Генри. Сейчас приедут за его чемоданом. Не могла бы она подготовить его?

Шила покорно села напротив. Страх парализовал ее.

– Все уже собрано. Вам понадобятся двое мужчин, мне так кажется. Пожалуйста, поторопитесь. – Джулия взяла провод и показала его Рамзесу. – Голоса проходят по проводу, – шепотом пояснила она, повесила трубку и осмотрелась. Затем, взяв Рамзеса за руку, повела обратно в оранжерею и показала на протянутый снаружи провод, который тянулся от дома к телеграфному столбу в конце сада. Рамзес с любопытством разглядывал провод. Джулия взяла со стола пустой стакан и подошла к стене, разделявшей дальний конец оранжереи и кухню. Приложила к стене стакан донышком наружу, прижалась к донышку ухом и прислушалась. Были отчетливо слышны звуки шагов расхаживающей по кухне Риты. Джулия пригласила Рамзеса послушать, и он тоже услышал, как усиливается звук, задумался, а потом с изумлением и восторгом взглянул на нее.

– Как вас зовут? – ласково спросил он.

– Телефонный провод передает звук, – пояснила Джулия. – Это изобретение механики.

– Шила, – нехотя ответила она.

Вот что она должна сделать: показать ему машины! Объяснить, какой шаг вперед был сделан человечеством благодаря машинам, как изменился образ жизни.

– Передает звук, – задумчиво повторил он. Подошел к столику и взял журнал, который только что читал. Жестом попросил Джулию почитать вслух.

Она в хорошем темпе прочла абзац из хроники жизни страны. Слишком много терминологии, но, похоже, он просто вслушивался в ее произношение. Рамзес нетерпеливо выхватил у нее журнал и сказал:

– Благодарю.

– Красивое имя… Однако мы говорили о деньгах. Где они?

– Отлично, – ответила она. – Ты учишься с поразительной скоростью.

Она вспомнила про комья свежей земли на садовой дорожке. Стоит ему выглянуть в кухонное окно, и он обо всем догадается.

Тогда он начал забавно жестикулировать. Дотронулся до виска и до лба – словно хотел сказать что-то о мозгах. Потом коснулся волос и кожи. Что он пытался сказать? Что его мыслительный орган так же быстро подпитывается от солнечного света, как волосы и тело?

– Мы зарыли их ночью в саду, – процедила она.

Он повернулся к столику.

– Пожалуй, я поступил бы точно так же. – Он окинул ее взглядом, задержавшись на стройных ногах. – Вы или ваш муж ничего не оставили себе на мелкие расходы?

– Колбаса, – произнес он. – Говядина. Жареный цыпленок. Пиво. Молоко. Вино. Вилка. Нож. Салфетка. Пиво. Еще пива.

– Нет.

– Хорошо, – сказала Джулия. – Рита, принеси ему еще пива. Он любит пиво. – Она подняла полу своего пеньюара. – Кружево, – сказала она– Шелк.

– Весьма разумно. – Он оглядел гостиную и поморщился. – Поскольку я намерен прожить здесь около месяца, должен просить вас, моя милая, сделать в доме уборку. Я привык к чистоте.

Он забавно зажужжал, как пчела.

Шила побагровела. Он задел ее больное место, и, позабыв о страхе, она выпалила:

– Пчелы, – сказала она. – Верно. О, ты невероятно сообразителен.

– Вы здесь не останетесь. Я вышвырну вас вон!

Он рассмеялся.

– Повтори, – попросил Рамзес.

Его змеиные глазки тотчас похолодели. Он опустил свою похожую на клешню руку в карман, вынул небольшой пистолетик и навел его на Шилу. Та вжалась в стул. – Тогда, моя милая, придется проучить вас. Этот пистолетик заряжен концентрированной кислотой. Кожа с вашего личика слезет, как с апельсина. Глядите… – Он прицелился ей в ноги и нажал курок.

– Невероятно сообразителен. – Джулия постучала себе по макушке – тук, тук, тук: мозг, мысль.

У ног Шилы возникло белое облачко. Когда оно рассеялось, она с ужасом заметила, что кислота прожгла в ковре дырочку.

Он кивнул. Посмотрел на ножик с серебряной рукояткой, лежавший на столике. Поднял его, взглянул на Джулию, словно спрашивая разрешения, и засунул его в карман. Потом, пригласив ее жестом следовать за ним, отправился в египетский зал. Он подошел к старой потускневшей карте мира, висевшей под пыльным стеклом в тяжелой раме, и нашел Англию.

– Здорово, правда? Советую впредь содержать дом в чистоте.

– Да, Англия, Британия, – подтвердила Джулия. Указала на Америку. – Соединенные Штаты, – пояснила она. Потом показала все континенты и океаны. Нашла Египет и крошечную полоску Нила. – Рамзес, царь Египта, – сказала она. И указала на него.

Она уставилась на него – беспомощная и взбешенная. «Ладно же, сейчас твоя взяла, но я с тобой посчитаюсь», – подумала Шила.

Рамзес кивнул. Ему явно хотелось узнать что-то еще. Наконец он осторожно спросил:

– Хорошо, – сказала она вслух.

– Двадцатое столетие? А что значит «до Рождества Христова»?

Мейски сунул пистолет в карман.

На минуту Джулия потеряла дар речи. Ну конечно же, ведь он проспал рождение Христа! Разумеется, он не мог даже высчитать, сколько времени длился его сон. Ее смутило, что он был самым настоящим язычником, и Джулия испугалась, что теперь, когда она ответит на его вопрос, он запаникует.

– За мной охотится полиция. Ваш дом – самое подходящее убежище. Но у вас есть друзья. Их удивит, что у вас живет священник. Придется найти повод, по которому я оказался здесь. Ваша мать умерла?

Римские цифры. Где же эта книга? Джулия сняла с полки «Жизнеописания» Плутарха и нашла дату публикации, написанную римскими цифрами. Так, всего на три года раньше, отлично.

– Да.

Взяв с отцовского стола лист чистой бумаги и ручку, она поспешно написала правильную дату. Но как объяснить ему появление новой системы летосчисления? Что взять за точку отсчета?

– Она здесь умерла?

Жизнь Клеопатры? Нет, по понятным причинам ее имя не следовало упоминать. И тогда Джулии в голову пришел очень простой пример.

– Нет… в Новом Орлеане.

Она написала печатными буквами имя Октавиана Цезаря. Рамзес кивнул. Под этим именем она написала римскую цифру. Потом начертила длинную горизонтальную линию, доведя ее до правого края листка, написала имя Джулия, а под ним поставила римскими цифрами обозначение текущего года. А рядом латинское слово: annus.

– Так, а что, если я буду священником, который проводил ее в последний путь? Я приезжаю сюда… вы вспоминаете свою дорогую матушку… любезно предлагаете мне остановиться у вас… я принимаю приглашение. Чего проще?

Рамзес побледнел. Долго смотрел на бумагу. Потом лицо его снова окрасилось румянцем. Он, несомненно, понял ее. Помрачнел, задумался. Казалось, он не столько шокирован, сколько погружен в размышления. Джулия написала слово «столетие», а рядом римскими цифрами число 100 и слово «год». Рамзес нетерпеливо кивнул: да, да, понял.

– Если считаете, что это пройдет…

Скрестив руки на груди, он начал расхаживать по комнате, и Джулии только оставалось гадать, о чем же он думает.

– Значит, на том и порешим. – Мейски взглянул на часы. – Почти двенадцать. Я голоден. Как у вас с едой?

– Очень давно, – прошептала она– Tempus… tempus fugit! – И вдруг смутилась. Время летит? Только эту фразу она смогла вспомнить из латыни. Рамзес улыбнулся. Была ли эта фраза крылатой тысячу лет назад?

– Шаром покати.

Он подошел к столу, склонился над ним, взял ручку и аккуратно нарисовал египетскую закорючку, которая обозначала иероглифы его имени: Рамзес Великий. Потом начертил длинную горизонтальную линию до края страницы, где вырисовал имя «Клеопатра». В середине черты написал римскую цифру М, означающую число 1000, а рядом то же число арабскими цифрами, которым Джулия научила его час назад.

Он посмотрел на нее, склонив голову чуть набок.

– У меня было предчувствие, что вы так и ответите. Ну, тогда сходите и купите что-нибудь. Добрый кусок вырезки, зеленый салат и картофель «фри» меня вполне устроят.

Он дал ей минуту на прочтение, потом под своим именем написал арабскими цифрами 3000.

– Я не умею готовить, – мрачно изрекла Шила.

– Рамзесу три тысячи лет, – сказала она, указывая на него, – и Рамзес это знает.

– И это меня не удивляет, однако я умею готовить. Ступайте и купите продукты.

Он снова кивнул и улыбнулся. Что выражало его лицо? Печаль или просто задумчивость? В глазах застыло страдание. Улыбка по-прежнему не сходила с его губ, но под глазами залегли тени. Царь осмотрел комнату – так, словно видел ее впервые. Он посмотрел на потолок, на пол и, наконец, на бюст Клеопатры. Его глаза были все так же широко открыты, улыбка оставалась мягкой и добродушной, но что-то в его лице изменилось, что-то ушло. Энергия! Исчезло выражение силы.

Он снова взглянул на Джулию, и в глазах его блеснули слезы. Ей было невыносимо видеть это, и она взяла Рамзеса за руку. Пальцы его ответили легким пожатием.

Шила удалилась в спальню. Постояла, вошла в ванную и заперлась там. Достала из коробки с салфетками три пятисотенных и заткнула их за чулок. Потом спустила воду, отперла дверь, вышла в спальню и надела жакет.

– Очень много лет, Джулия, – сказал он. – Очень много лет. Я очень долго не видел мир. Я ясно выражаюсь?

– О да, конечно, – ответила она.

Выйдя из спальни, она увидела в коридоре Мейски.

Рамзес смотрел на нее и шептал – медленно и как-то отчужденно:

– Долго не ходите, моя милая. Я голоден.

– Очень много лет, Джулия.

А потом его улыбка стала шире. И плечи задрожали. Она поняла, что он смеется.

– Мне нужны деньги. У меня только пять долларов.

– Две тысячи лет, Джулия.

Он засмеялся в полный голос. К нему вернулись и жизнерадостность, и прежнее жгучее любопытство. Взгляд опять надолго задержался на изображении Клеопатры, потом Рамзес посмотрел на Джулию, и она увидела, что любопытство и оптимизм одержали верх над печалью. Да, энергия и сила опять наполняли его.

Он вытащил из кармана пухлый бумажник и выдал Шиле десятку.

Джулии захотелось поцеловать его. Захотелось так сильно, что она сама удивилась. И причиной этого желания была не только красота его черт, но звучный чувственный голос, и страдание в глазах, и обаяние улыбки, и то, как ласково и заботливо он погладил ее по голове. По спине у Джулии побежали мурашки.

– Добрый кусок вырезки… самый лучший… понятно?

– Рамзес бессмертен, – сказала она. – У Рамзеса vitam eternam.

Она прошмыгнула мимо него, вышла из дома и зашагала к калитке.

Вежливым смешком он показал, что понял ее слова. Кивнул.



– Да, – произнес он.– Vitam eternam.

Том Уайтсайд тщетно пытался продать пожилому господину спортивный «бьюик»-универсал. Они стояли в демонстрационном зале «Дженерал моторз», окруженные автомобилями, и Том уговаривал его:

Неужели она уже влюбилась в этого человека? Или все происходящее настолько фантастично и захватывающе, что у нее отшибло мозги и она потеряла способность размышлять? Неужели она забыла о Генри, о том, что тот убил ее отца?

– Взгляните, мистер Уэйн, более подходящей модели вам не найти. Смотрите, какая она вместительная. При вашей большой семье это именно то, что нужно.

Генри подождет. Справедливость будет восстановлена. Ведь не может же она убить его своими руками. Самым главным сейчас был этот человек, стоящий рядом с ней. День отмщения все равно когда-то придет. Бог накажет Генри, Генри сам упорно движется к гибели.

– Ладно, мистер Уайтсайд, спасибо за хлопоты. Я подумаю. – Они пожали друг другу руки. – Посоветуюсь с женой.

Джулия стояла, глядя в волшебные голубые глаза, ощущая тепло обнимавших ее рук, погруженная в чудо этого явления из прошлого.

Том посмотрел ему вслед и в сердцах чертыхнулся. «Вот так всегда, – подумал он. – Поймаешь клиента на крючок, ведешь его, ведешь, а в последний момент он срывается».

С улицы донесся дикий рев – так ревут автомобильные моторы. Рамзес тоже, без сомнения, услышал это и, медленно, словно нехотя, отвернувшись от нее, посмотрел в окно. Мягко сжал ее плечо и повел в переднюю часть дома.

Его окликнула управляющая делами мисс Слэттери:

Настоящий джентльмен – вежлив, предупредителен.

– Тебя к телефону, Том… жена.

Том встревожился. Неужели что-нибудь случилось?

Сквозь кружевную занавеску он выглянул на улицу. Захватывающее зрелище: на мостовой заводился итальянский «родстер» с открытым верхом, с двумя молодыми людьми на переднем сиденье. Оба махали руками юной леди, идущей по тротуару. Водитель нажимал на клаксон, который отвратительно визжал. Жаль. Не самое приятное начало. Но Рамзес продолжал смотреть на громыхающий, фыркающий «родстер» без страха и с любопытством. Когда машина медленно тронулась, а потом помчалась по улице, любопытство на лице царя сменилось изумлением.

– Я возьму трубку у себя в кабинете, – ответил он и поспешил в свою каморку. – Алло? Шила?

– Автомобиль, – сказала Джулия. – Он работает на бензине. Это машина. Изобретение.

– Молчи и слушай, – сказала Шила. Она звонила по телефону-автомату. Без лишних слов она выложила все про Мейски.

– Автомобиль! – Рамзес тут же двинулся к входной двери и открыл ее.

– Он знает, что деньги у нас? Надо сообщить в полицию!

– Нет, сначала нужно одеться как следует, – возразила Джулия. – Одежда, proper vestments.

– Сейчас ничего сделать нельзя… Мы же спрятали деньги? Значит, стали сообщниками. Том… ты можешь купить пистолет? У него пистолет с кислотой. Я ему не доверяю. Не исключено, что нам придется убить его.

– Рубашка, галстук, брюки, ботинки, – проговорил Рамзес.

– Ты спятила! Убить? О чем ты говоришь?

Джулия засмеялась.

– Можешь ты купить пистолет?

Рамзес жестом попросил ее подождать. Она видела, как он направился в египетский зал и осмотрел алебастровые кувшины. Выбрал один из них, повернул, приоткрыл спрятанную в донышке маленькую тайную копилку и достал из нее несколько золотых монет. Монеты он принес Джулии.

– Нет! Не могу!

– Одежда, – сказал он.

– Никчемная размазня! Ладно, приходи как можно скорей. – И она повесила трубку.

Она осмотрела монеты на свету. Те самые, с изображением Клеопатры.

– Шила! – Том постучал по рычажку и тоже бросил трубку.

– Нет, – проговорила она. – Они слишком дорого стоят. Нам их не истратить. Убери их. Ты мой гость. Я сама обо всем позабочусь.

У него дрожали руки, учащенно билось сердце. Раздался сигнал селекторной связи. Помешкав мгновение, он заставил себя успокоиться и щелкнул тумблером.

– Том, здесь мистер Кейн. Он ждет свой «кадиллак», – сказала мисс Слэттери.

Она взяла его за руку и повела по лестнице наверх. И снова Рамзес с любопытством оглядывался по сторонам. Только на сей раз его взгляд задержался на полке с фарфоровыми безделушками. На лестничной площадке он остановился перед портретом ее отца.

– Иду, – ответил Том.



– Лоуренс, – произнес царь. Потом выразительно посмотрел на Джулию: – Генри? Где Генри?

Шила вышла из магазина самообслуживания с фирменной белоголубой пластиковой сумкой, в которой лежали кусок мяса, пачка замороженного картофеля, пакет сандвичей с говядиной и пачка мороженого. Она свернула в переулок и замедлила шаг. Перед нею – магазин Джейкобса. Она бывала несколько раз у Джейкобса, когда пришлось заложить запонки Тома и золотой браслет, что он подарил ей на свадьбу. Она толкнула дверь и вошла в магазин.

– Я сама позабочусь о Генри, – сказала Джулия. – Время и закон… judicium… закон о нем позаботится.

Из задней комнаты появился маленький человечек в ермолке.

Казалось, ее ответ не удовлетворил царя. Он вытащил из кармана нож для разрезания бумаги и провел большим пальцем по лезвию.

– Очень рад вас видеть, миссис Уайтсайд, – радушно улыбнулся он. А про себя думал: «Ну и везунчик этот Уайтсайд! Каждую ночь он делит постель с такой красавицей. Чтоб я так жил!»

– Я, Рамзес, убью Генри.

– Мистер Джейкобс, я тут собралась в путешествие, – заворковала Шила. – Том считает, что мне нужен пистолет. Я еду на машине… одна. У вас можно купить пистолет?

– Нет! – Джулия прижала ладонь к губам. – Нет. Справедливость. Задан! – сказала она– Мы подчиняемся суду и законам. Придет время… – Она запнулась, говорить больше не было сил. Из глаз полились слезы. Какая боль! Генри лишил отца его успеха, его тайны, этого самого момента. – Нет, – остановила Рамзеса Джулия, когда он попытался успокоить ее.

Джейкобс опешил. Молчание затянулось, и Шила резко спросила:

Он приложил руку к груди.

– Я, Рамзес, и есть справедливость, – сказал он. – Царь, суд, справедливость.

Джулия фыркнула, стараясь совладать со слезами.

– Так можно или нельзя?

– Ты очень быстро осваиваешь слова, – сказала она, – но убивать Генри ты не имеешь права. Я не смогу жить, если ты убьешь Генри.

Внезапно он взял ее лицо в ладони, притянул к себе и поцеловал. Поцелуй был мимолетным, но сокрушительным. Отшатнувшись, Джулия отвернулась.

– Да, миссис Уайтсайд. Если не трудно, выйдем в другое помещение… Вы же понимаете? Приходится соблюдать осторожность.

Она торопливо пошла по коридору и открыла дверь отцовской комнаты. Вынимая из гардероба одежду, она ни разу не обернулась. Вытащила рубашку, брюки, ремень, носки, туфли. Не взглянув на Рамзеса, она ткнула пальцем в сторону висевших на стене старых фотографий отца, на которых были запечатлены Эллиот, Рэндольф, сам Лоуренс и многие его друзья с оксфордских времен до нынешнего дня.

Пальто. Она забыла про пальто. Джулия достала из гардероба пальто и положила его на кровать вместе с остальными вещами.

Она прошла за ним в тускло освещенную комнату.

И только тогда посмотрела на Рамзеса. Стоя в дверях, он наблюдал за ней. Халат его распахнулся, обнажая торс. В этой позе – величественное глубокомыслие, скрещенные на груди руки, широко расставленные ноги – было что-то первобытное.

– Одну минутку, пожалуйста.

Рамзес вошел в комнату и принялся рассматривать находившиеся в ней предметы с тем же любопытством, с каким изучал все, с чем ему приходилось сталкиваться. Он внимательно изучил фотографию, на которой Лоуренс, Эллиот и Рэндольф были сняты в Оксфорде. Потом повернулся к лежавшей на кровати одежде. Он явно сравнивал одежду с той, что была на мужчинах, изображенных на фотографии.

Джейкобс скрылся в следующей комнате, и она услыхала, как он роется в вещах и что-то приговаривает. Наконец он вернулся и принес маленький пистолет.

– Да, – кивнула Джулия, – ты должен одеться именно так.

Взгляд его остановился на «Археологическом вестнике», который лежал на журнальном столике. Рамзес взял его и быстро пролистал, задержавшись на изображении великой пирамиды в Гизе, где находился и отель «Мэнахаус».

– А вы умеете обращаться с оружием, миссис Уайтсайд?

О чем он думает?

– Нет.

Царь закрыл журнал.

– Естественно. Так я вам объясню. Вот это предохранитель. Откидываете его назад… вот так. Будьте осторожны: у него легкий спуск. – Он тронул курок, и послышался резкий щелчок. – Двести долларов, миссис Уайтсайд, включая десять патронов.

– Р-р-р… хео… логия, – произнес он, улыбнулся шаловливой мальчишеской улыбкой и посмотрел на Джулию сияющими глазами.

Она взяла пистолет, примерилась к нему и нажала на спуск. Раздался тот же резкий щелчок. «Совсем не трудно», – подумала она.