Капитан Кендалл собрался крикнуть им, что он наверху: из всех пассажиров капитан испытывал симпатию пока что лишь к мистеру Робинсону. В нем не было ни грубости миссис Дрейк, ни холодности ее дочери; ни нарочитой галантности мистера Заилля, ни юношеского томления его племянника; ни жеманства мисс Хейз, ни дерзкой заносчивости мистера Картера — пожалуй, мистер Робинсон был единственным человеком, с которым капитану хотелось бы поговорить с глазу на глаз. Если бы не Эдмунд, он, возможно, даже пригласил бы доктора — на замену мистеру Соренсону — выкурить сигару.

Предложения новых развлечений обычно исходили не от меня, я лишь шел на поводу у инициаторов. В большинстве случаев при любом изменении характера времяпрепровождения я оказывался в числе последних, кто на это соглашался. В результате все наши игры были для меня чем-то второстепенным и по-настоящему не увлекали.

— Ты действительно идешь завтра играть в кегли с этой девчонкой? — спросил мистер Робинсон.

Таким образом, между моим отношением к тому, чем я занимался, и тому, чем мне следовало бы заниматься, существенного различия не было.

— Не хочу ее расстраивать, — ответил Эдмунд. — Наверняка под этой маской скрывается очень милый человек. Просто немного эгоцентричный.

Точно так же, когда иногда по вечерам в нашей компании стали появляться три местные девочки, я не торопился с оценкой того, как их присутствие отражается на поведении остальных.

— Она снова попытается тебя соблазнить, — сказал мистер Робинсон. — Учти это.

Случилось так, что я знал одну из девочек. Наши родители водили дружбу и нам с ней уже приходилось бывать в общей компании. До этого момента наши отношения не выходили за рамки поверхностных, при общении с ней я ни разу не задумывался о различии наших полов. Когда она впервые появилась с подругами на заброшенной стройке, я даже не попытался воспользоваться слабым преимуществом знакомства с ней перед другими мальчишками. Наоборот, ее присутствие смущало меня картинами возможного разоблачения перед родителями тайного для них мира моих развлечений.

«Так я и знал», — подумал капитан Кендалл, почему-то радуясь, что мальчик отверг ее ухаживания.

В первый вечер с нами девочки чувствовали себя неловко. Разговор был бесцельным, шутки банальными. Они делали вид, что им с нами неинтересно, а я и остальные мальчишки старались показать, что это нас нисколько не трогает. Такой образец поведения сохранялся и во время нескольких следующих как бы случайных встреч.

— Не думаю, — произнес Эдмунд. — Ей придется вовсю отбиваться от этого мальчишки Дюмарке. Видел, как он на нее смотрел? Мне показалось, он готов сожрать ее живьем. А он ведь еще ребенок.

— Не обратил внимания, — сказал мистер Робинсон, ближе притягивая к себе Эдмунда. — Мой взгляд был, как всегда, прикован к тебе.

Они умолкли на минуту, пристально глядя друг другу в глаза. Капитан Кендалл подался вперед и, щурясь, стал всматриваться в темноту, пытаясь понять, что происходит. Затем его глаза расширились от удивления, и он чуть было не вскрикнул. Мистер Робинсон и Эдмунд застыли в страстном поцелуе: их губы сомкнулись, и они крепко сжали друг друга в объятиях. Капитан не верил собственным глазам. Это было так гадко, так возмутительно, так…

В это время родители взяли меня с собой в короткое отпускное путешествие. По возвращении я обнаружил, что отношения мальчишек к девочкам перешли из духовной фазы в более материальную. У некоторых были духовые ружья и они упражнялись в стрельбе, стремясь поразить девчонок своей меткостью. Налицо была демонстрация поддельной враждебности, иногда мы даже затевали рукопашные схватки с девочками.

Мистер Робинсон взъерошил волосы Эдмунда, и, внезапно отделившись от головы, те упали грудой на палубу. Капитан Кендалл открыл от изумления рот, его затошнило. «Что за?..» — спросил он себя, а затем прищурился и понял, что волосы мальчика на самом деле были париком, под которым скрывались туго уложенные темные локоны.

Но даже в них я не мог усмотреть хотя бы мало-мальские сексуальные мотивы.

— Мои волосы, — прошептал Эдмунд и наклонился, чтобы их поднять. При этом высветились контуры его лица, и капитан Кендалл впервые заметил утонченный профиль и настоящие волосы. Эдмунд быстро огляделся, желая убедиться, что никто за ними не следит, и осторожно надел парик на голову.

— Пойдем вниз, — сказал он, и они скрылись на трапе, ведущем к каютам первого класса.

Однажды вечером кто-то из мальчишек принес колоду карт. Некоторое время мы играли в детские карточные игры, но это быстро наскучило. Тогда одна из девчонок сказала, что знает одну игру с «Последствиями». Она взяла колоду и стала сдавать нам каты, объясняя правила игры. Они были просты: каждый получает по одной карте с верха колоды и первые мальчик и девочка, у которых оказались одинаковые карты – например, по даме или семерке – считаются подходящими друг другу для \"Последствий\".

— Женщина! — воскликнул вслух капитан Кендалл, бледный и потрясенный увиденным. — Эдмунд Робинсон — женщина!

Я не все понял, но взял карту. Это была тройка. На первой сдаче одинаковых карт у мальчиков и девочек не оказалось, но тройка была еще у одного мальчика. Это вызвало непристойные замечания, над которыми я посмеялся вместе со всеми, хотя никакого юмора в них не видел. На следующей сдаче тройка оказалась у знакомой мне девочки.

Короткое разъяснение убедило всех, что победитель я, так как получил тройку первым. Не имея представления что меня ожидает, я готов был уступить очередь.

Девочка, предложившая игру, сказала, что правила обычно соблюдаются строго и передавать очередь я не могу. Мне следует, сказала она, уйти вместе с доставшейся мне в пару за ближайший отвал и пробыть там десять минут.

6. ВТОРАЯ ОШИБКА

Мы встали и пошли куда было велено под свист и улюлюканье оставшихся.

Нью-Йорк; Лондон: 1893–1899

Когда мы остановились за кучей земли, я не знал, что делать, но признаться ей в этом было выше моих сил. Впервые в жизни оказавшись наедине с девочкой, я просто таращился на нее с жалким видом.

Поначалу людские толпы в Нью-Йорке пугали доктора Хоули Харви Криппена, и он мечтал возвратиться в провинциальный мир Детройта или в тихий, спокойный Энн-Арбор. Он поступил коммивояжером в фирму «ДеВитт Лэнсинг», поставлявшую медицинские товары, и по утрам, переходя из одной манхэттенской приемной в другую, встречался с людьми, которые нередко оказывались моложе его, и пытался всучить им новейшие инструменты и лекарства. Эта работа Криппена угнетала, ведь он хотел стать не торговцем, а врачом. Перед клиентами он тушевался: нетерпеливо посматривая на часы, они обрывали его на полуслове. Но Криппен не давал воли гневу и трудился в поте лица. После обеда он сидел на складе «ДеВитт Лэнсинга» возле Морского порта у Саут-стрит,[18] где оформлял заказы, которые удавалось получить в течение дня, и рассылал их клиентам. Он получал небольшое основное жалованье и зарабатывал 15 % комиссионных за каждую покупку. Этого хватало на съем крошечной однокомнатной квартирки в районе Восточных 50-х улиц: там было сыро и тоскливо — к тому же наверху постоянно орали дети. В действительности Хоули мог позволить себе жилье получше, но решил не тратить деньги, а приберечь их на будущее, когда сможет навсегда покончить с такой жизнью. За короткое время он сумел скопить почти шестьсот долларов, которые прятал в своей комнате под половицей.

Наконец она спросила:

– Ты что-нибудь придумал?

Утром 18 июня 1893 года он стоял перед дверью доктора Ричарда Мортона, терапевта, проживавшего на углу Бликер-стрит и авеню Америк. Доктор Мортон был постоянным клиентом: предшественник Хоули в «ДеВитт Лэнсинге», некто Джеймс Оллвой, назначил в своем дневнике три ежегодные встречи с ним, но затем ушел из фирмы и сделал карьеру в цирке, став укротителем львов. Хоули впервые посещал этот кабинет, но знал, что если пойти с правильной карты, можно заработать хорошие комиссионные.

– Нет, – ответил я.

Дверь открыла женщина средних лет, и он с величайшим подобострастием ей улыбнулся.

Она села на землю, а я стоял перед ней, поглядывая на часы.

— Хоули Криппен, — представился молодой человек, сняв шляпу. — Из медицинской фирмы «ДеВитт Лэнсинг». Хотел бы встретиться с доктором Мортоном.

Потом задал ей несколько вопросов. Мне стало известно сколько ей лет и ее второе имя. Она сказала в какую ходит школу и что собирается делать после ее окончания. Отвечая на мои вопросы, она сообщила, что у нее была масса друзей-мальчишек. Когда она спросила много ли подруг у меня, я ответил, что несколько есть.

— Вам назначено? — спросила она, всем корпусом загородив проход. Он кивнул и объяснил, что является новым торговым агентом фирмы. Вздохнув, словно это причиняло ей громадные неудобства, женщина впустила его и провела в небольшую приемную, где уже сидели три пациента.

Как только истекли отведенные минуты, мы вернулись к остальным.

— Я скажу доктору, что вы пришли, — сказала она, — но он должен вначале всех принять, так что, возможно, придется подождать.

Сдавать карты положено было мне. Я перетасовал колоду и сдал на второй круг. На этот раз вопрос о победителе не возник, потому что мальчику и девочке выпало по десятке. Они оставили нас и ушли за земляной вал. Пока их не было, прозвучало несколько грязных шуток. Атмосфера ожидания была напряженной. Хотя я тоже чувствовал напряжение, мое воображение отказывалось рисовать картины происходившего по ту сторону отвала земли.

— Великолепно, — произнес Хоули, дождался, пока она уйдет, а затем поморщился и с тревогой посмотрел на часы. Уже час дня, а у него еще одна встреча в полтретьего, после чего необходимо вернуться на склад. Он не мог опоздать ни в том, ни в другом случае: мельком взглянув на всех трех пациентов, попробовал догадаться по внешнему виду об их симптомах. Старик с горестным лицом потупился в пол, его хриплое дыхание слышалось на всю комнату. «Астматик, — заключил Хоули. — Пришел обновить рецепт. Максимум — минут пять». В тени у портьеры съежилась девушка, стараясь не привлекать к себе внимания. Одинокая, беременная. Минут десять. Подросток с перевязанной рукой поглядывал со скучающим видом на девушку, когда ему казалось, что та не смотрит в его сторону. Вероятно, просто снять гипс. Минут пятнадцать. Если все пройдет нормально, прием растянется до половины второго. Минут сорок пять уйдет на представление нового осеннего ассортимента, и если поторопиться, еще останется время для последней на сегодняшний день встречи. Хоули облегченно вздохнул и с тревогой посмотрел на дверь.

Тем не менее доктор Мортон пригласил его к себе в кабинет почти в два, когда Хоули уже весь взмок от духоты и волнения. К его разочарованию, кабинет был поразительно хорошо укомплектован: полки и шкафчики заставлены препаратами, часть из которых он даже не сразу узнал. Доктор Мортон взглянул на Хоули недоверчиво и даже не извинился за задержку. Приняв трех пациентов, доктор сделал небольшой обеденный перерыв, и, сев рядом с ним, — возможно, чересчур близко, — Хоули почувствовал у него изо рта запах ростбифа и солений. «Не забыть показать ему наше новейшее средство от халитоза», — подумал он.

Десять минут истекли, но они не вернулись. С мальчиком была предложившая игру и нам казалось, что она-то не станет нарушать правила. Кто-то из ребят предложил пойти за ними и мы побежали с громкими криками и свистом. Они вышли из-за бугра навстречу нам и все вернулись к игре. Я заметил, что оба не смотрели ни друг на друга, ни на нас.

— По-моему, я вас раньше не видел, — сказал доктор Мортон. — Что случилось с тем парнем, который обычно приходил? Низенький такой. Весь в угрях. Он еще постоянно чесался.

На третьем круге с одним из ребят ушла за бугор та, с которой там был я. Через пару минут я заявил, что мне игра надоела, и направился в сторону дома.

— Мистер Оллвой? — переспросил Хоули. — Нашел новую работу. Отныне принимать заказы для «ДеВитт Лэнсинга» буду я. Меня зовут Хоули Криппен. — Он решил не уточнять, какую экзотическую профессию выбрал для себя мистер Оллвой.

— Новая работа, ну конечно, — фыркнул доктор Мортон. — В пору моей юности ребята поступали на службу и оставались там на всю жизнь, постепенно создавая себе имя. А нынешние молодые люди способны усидеть на одном месте лишь пару лет. Так живут не труженики, а сезонные рабочие.

Как только они перестали меня видеть, я бросился напрямик к отвалу. Мне удалось близко подойти сбоку к скрывавшейся за ним паре незамеченным и притаиться за кучей неокрашенных оконных рам. Из-за этого укрытия я и наблюдал за ними.

— В самом деле, — подтвердил Хоули, раскрывая папку и сумку с товарами. Ему не хотелось вступать в разговор об упадке и вырождении современной молодежи. Он знал, что первое правило коммивояжера — никогда не спорить с клиентом.

Они стояли. На девочке было школьное платье и спортивная куртка. Мальчик был близко к ней спиной ко мне. Они тихо разговаривали.

— Итак, мистер Мортон, — начал он с притворной радостью, — сегодня я готов показать вам весьма интересный ассортимент изделий, начиная с революционно нового…

— Прежде всего, молодой человек, — остановил его доктор, подняв толстую, морщинистую ладонь, — вероятно, я должен сказать, что здесь уже побывал агент из «Дженсона». Недавно я заключил с ними кучу сделок, так что заказов больше не будет. Спорить бессмысленно. Я открыто говорю вам это с самого начала.

Внезапно он обхватил ее за шею и потащил к земле. Некоторое время они боролись, что мы все позволяли себе прежде. Сначала она действовала активно, но через минуту откатилась от него и лежала, не проявляя агрессивности. Он приблизился к ней и очень несмело положил руку ей на живот. Голова девочки высовывалась из-за его плеча лицом в мою сторону и я увидел, что ее глаза плотно закрыты. Мальчик распахнул на ней куртку и моему взору предстали небольшие выпуклости грудей возле его руки. Она лежала на спине, поэтому выступали они не так, как обычно. Мальчик в упор смотрел на них и у меня началась эрекция. Засунув руку в карман брюк, я позаботился, чтобы это доставляло поменьше неудобства. Пока я занимался собой, рука мальчика скользнула вверх и ладонь охватила одну грудь. Он ерзал ладонью то в одну, то в другую сторону с возрастающей скоростью. Через некоторое время девочка вскрикнула словно от боли и подкатилась к нему. Хотя теперь она была спиной ко мне, я видел ее руку, гладившую бедро мальчишки.

— «Дженсон»? — переспросил Хоули, услышав название медицинской фирмы, которая была самым серьезным конкурентом «ДеВитт Лэнсинга» в Нью-Йорке. — Но вы же много лет были нашим клиентом.

— И по-прежнему остаюсь им, дружище, — настаивал он. — Просто «Дженсону» удалось сбить цену на некоторые изделия, и я их купил. Мне известно, что другие дешевле у вас, и я с радостью на них взгляну, но, скорее всего, впредь буду иметь дело с обеими фирмами.

Возбуждение становилось невыносимым и хотя я очень хотел оставаться на месте, эта сцена совершенно выбила меня из колеи. Я поднялся от штабеля рам и пошел к тому месту, откуда повернул к ним. Рука все еще была в кармане, выброс произошел прямо на ходу. Я все дочиста вытер носовым платком, затем возвратился в компанию, объяснив, что родителей не оказалось дома.

Хоули нервно сглотнул, пытаясь сохранять спокойствие. Юноша заметил на приставном столике скальпель, который ему захотелось схватить и воткнуть Мортону между глаз. Если доктор предпочитает пользоваться услугами двух разных фирм, с этим ничего не поделаешь, но Хоули знал, что его комиссионные сократятся. Он пролистал книгу заказов, демонстрируя ряд новых изделий, которые принес с собой, и описывая другие. Доктор взял часть из них и сообщил, что «Дженсон» поставляет ему остальные дешевле на треть. Под конец Хоули уже едва сдерживал гнев. Заказов он получил в два раза меньше, чем рассчитывал, и на часах уже было полтретьего — в это время следовало зайти к доктору Альберту Каттлу, жившему на углу 16-й улицы и Пятой авеню.

Через пару минут девочка и мальчик тоже пришли. Как и предыдущая пара, они старались ни с кем не встречаться взглядами.

— Вы покраснели как рак, — заметил доктор Мортон, пока Хоули молча собирал вещи. — Вам дурно? Хотите, я вас быстро осмотрю?

Мы приготовились к четвертому кругу, но девочки сказали, что им надоело и они хотят домой. Наши попытки убедить их остаться ни к чему не привели. Мы некоторое время слышали их хихиканье. Убедившись, что девочки ушли, тот, что был за земляным валом последним, расстегнул ширинку брюк и показал нам пенис. Он был темно-красного цвета, эрекция еще не прошла. Он мастурбировал у нас на глазах, мы наблюдали с завистью.

— Не стоит, — ответил он. — Правда, я немного разочарован, что вы не дали нам возможности улучшить условия сотрудничества, прежде чем обратиться к другому поставщику, — вот и все. В конце концов, у нас ведь давнишние отношения.

Следующим вечером девочки пришли снова. К этому времени у меня был заготовлен способ сдачи себе верной карты. Я помассировал груди всем троим, а одна даже позволила запустить руку под платье и бюстгальтер, чтобы я мог потрогать соски. После этого картами больше не пользовались, а просто установили очередь. К концу следующей недели я имел половое сношение с той, что была мне знакома по дружеским отношениям наших родителей, и гордился тем, что кроме меня она не позволила этого никому из нашей компании.

— Я с вами только что познакомился, — с улыбкой сказал доктор Мортон, не желая, чтобы его отчитывали в собственном кабинете.

Потом началась пора экзаменов, на которых успеха я не добился. Мне пришлось наверстывать упущенное и со временем я отошел от былой компании. Через два года я поступил в университет.

— У вас давнишние отношения с моей фирмой, — настаивал Хоули. — В детройтской поликлинике, где я перед этим работал, подобные договоренности соблюдались.

За то время, пока я стоял на пляже, ветер усилился и волны, накатывавшиеся на гальку в двадцати пяти метров от меня, стали обдавать лица зевак брызгами. Я был в очках и в считанные минуты стекла затуманились тонким налетом соли. Я снял их, положил футляр и сунул его в карман.

— В поликлинике? — удивленно спросил доктор. — Но вы же торговый агент, а не врач.

Море сделалось очень бурным, белые барашки пены поблескивали до самого горизонта. Солнце еще ярко светило, но с юго-запада надвигалась громадная черная туча. Меня окружала большая толпа людей, наблюдавших за дрейфом судна.

— В том-то и дело, что врач, — злобно ответил Хоули. — Просто я еще не нашел в Нью-Йорке работу, соответствующую моим способностям. А покамест добрые люди из «ДеВитт Лэнсинга» дали мне шанс.

Из транзисторного приемника, который был у кого-то возле меня, донеслось сообщение, что помощь судну оказываться не будет и всем спасательным судам приказано вернуться к местам стоянки. Всего в миле от нас виднелось много судов, которые держались неподалеку от терпевшего бедствие судна. Капитаны этих судов очевидно сомневались, подчиниться приказу с берега или действовать по своему усмотрению. На некотором расстоянии от дрейфовавшего судна держался фрегат Королевского ВМФ. Он повторял буквально все перемещения судна, но в происходившее не вмешивался.

— Ну и какой же у вас профиль? — спросил Мортон, не веря ни единому слову и злясь, что этот молодой выскочка позволяет себе так с ним разговаривать: в конце концов, он сам праве решать, как тратить собственные деньги. — Какое медицинское заведение вы закончили?

В какой-то момент я отвернулся, чтобы оценить число людей на берегу, и увидел, что толпы стояли вдоль всей Королевской дороги, тянувшейся над пляжем, сотни людей были и на Центральном пирсе.

Хоули облизнул губы, жалея, что вообще завел этот разговор.

Ровно в четыре минуты третьего спасательные суда отошли от судна и направились каждое в свой порт. По моей оценке менее чем за четверть часа судно должно было пройти выступающий в море пирс и стать невидимым с моего места. Я поразмыслил, не переместиться ли по берегу следом за ним, но решил остаться.

— У меня диплом Медицинского колледжа Филадельфии, — ответил он. — И еще диплом специалиста по глазным и ушным болезням Офтальмологической клиники Нью-Йорка.

Не прошло и десяти минут, как судно затонуло. В последние несколько минут его крен заметно увеличился, было видно, что люди прыгали за борт. Судно скрылось под водой быстро и очень обыденно.

Доктор Мортон задумался.

Спустя пятнадцать минут основная масса зевак разошлась. Я не двигался, очарованный каким-то первобытным ощущением ветра, шума и вида мощного прибоя, тем, чему только что был свидетелем. Я ушел с пляжа только через час или около того. Из оцепенения меня вывело появление нескольких африканцев, которые ухитрились добраться до берега. При мне на пляж их вышло не более пятидесяти, однако от своих брайтонских знакомых я узнал, что в течение нескольких следующих дней море выбрасывало их сотнями с каждым приливом. Человеческие обломки кораблекрушения обретали плавучесть, вздуваясь от распиравших животы газов.

— Заочные курсы? — спросил он. Хоули слабо кивнул. — Тогда, сэр, никакой вы не врач, — сказал доктор Мортон с довольной улыбкой. — Чтобы заслужить звание врача, нужно много лет учиться на очном отделении общепризнанного медицинского учебного заведения. Нельзя просто заполнить пару бланков и получить почтой свидетельство. В наши дни так становятся священниками, но только не профессиональными медиками.

Когда наступила ночь, я остановил машину на обочине. С выбитым лобовым стеклом ехать стало холодно, но и без того топливо было на исходе, а дискутировать на эту тему с Изобель в присутствии Салли мне не хотелось.

— Я — доктор Хоули Харви Криппен, — последовал гневный ответ.

— Не говорите глупостей, молодой человек: ничего подобного. — Он ткнул в Хоули костлявым пальцем и погрозил перед самым его носом. — Уверяю вас, если я услышу, что кто-то вроде вас, не обладая ученой степенью, занимается в нашем городе врачебной деятельностью, мне придется сообщить об этом властям. Существуют, знаете ли, определенные законы.

В целях безопасности мы держали путь на север от Лондона, ночь застала нас где-то в окрестностях Каффли. Я с сомнением подумывал о попытке вернуться в лагерь ООН, но после двух долгих и крайне изнурительных путешествий туда и обратно в течение последних двадцати четырех часов ни я, ни обе мои дамы страстного желания повторить то же самое не имели, будь у нас альтернатива. Факт исчезновения запаса бензина и утреннее предупреждение официального лагерного лица убеждали нас в необходимости искать какой-то альтернативной вариант.

Через двадцать минут, положив в папку крошечный заказ, Хоули очутился на улице, злобно сжимая в руках сумки с товарами. Он знал, что доктор Мортон, в сущности, говорил правду, и ненавидел его за это. Хотя Хоули, знакомясь с людьми, всегда называл себя врачом, он сознавал, что допускает некоторую юридическую натяжку. В самом деле, оба диплома позволяли ему работать ассистентом врача — как у старшего доктора Лейка в Детройте. Все же прочие претензии были равносильны обману.

Мы достали из чемоданов самую теплую одежду и надели ее. Салли уложили на заднем сидении и накрыли тем, что смогли отыскать. Мы с Изобель молча докуривали остававшиеся сигареты и ждали, пока девочка уснет. Никто из нас ничего за день не ел, не считая плитки шоколада, которую мы нашли в торговом автомате возле шеренги закрытых магазинов, попавшейся по дороге. Пошел дождь и через несколько минут с резиновой рамки уплотнения лобового стекла струйка воды полилась на приборную панель, а с нее на пол.

– Нам лучше ехать в Бристоль, – сказал я.

Он вытащил из кармана часы и посмотрел на них. Почти три. Он опоздал к доктору Каттлу, который, как Хоули знал из опыта, сейчас откажется его принять. Но юноша решил все равно туда пойти и попросить перенести встречу, хоть и готовился к отказу — доктор Каттл соблюдал строгую пунктуальность. Он тоже способен вывести Хоули из себя: несмотря на свои двадцать четыре года, он уже был квалифицированным врачом с собственным кабинетом, чему Хоули ужасно завидовал. Он слышал, что этот парень был дальним родственником Рузвельта, и семья оказала ему финансовую поддержку.

– А как же дом?

«Довольно! — наконец мысленно произнес он, застыв посреди решетки улиц Манхэттена. — На сегодня хватит!»

Я отрицательно покачал головой:

Вторую половину дня он провел у себя в комнате, лежа на кровати и таращась в потолок. Ему было очень одиноко. В городе у него нет ни друзей, ни семьи. Время от времени в памяти всплывала Шарлотта, однако он знал, что особо по ней не скучает, и его беспокоил сам этот факт. Неужели он действительно настолько холоден? Что же касается Отто, Хоули ни разу не видел сына с тех пор, как отправил его к бабушке и дедушке после гибели Шарлотты. Он некоторое время переписывался с родней жены, но затем перестал: нечего было им сказать, и он не мог притворяться любящим отцом. В глубине души Хоули знал, что не увидит сына больше никогда.

– Не стоит и надеяться в него вернуться.

– Не думаю, что нам следует ехать в Бристоль.

Вопреки обыкновению, Хоули решил выйти вечером из дому, чтобы залить горе в местном мюзик-холле. Он не раз видел на тумбах афиши представления, поскольку каждый день, отправляясь на работу, проходил мимо театра, но никогда не заглядывал внутрь. Девушка в билетной кассе жевала жвачку и даже не взглянула на Хоули, заплатившего десять центов за вход. Тем не менее, сидя один за столиком и потягивая пиво, он чувствовал себя как-то неловко: на сцену выходили комедианты и танцовщицы, исполнявшие свои номера с тем вялым энтузиазмом, который могло вызвать у них нищенское жалованье. Публика уделяла артистам примерно столько же внимания, сколько и своим разговорам; зрительный зал был заполнен лишь наполовину, и большинство завсегдатаев стояли или сидели за столиками возле бара. Прошло около часа, Хоули осушил несколько кружек и, утомившись, подумывал вернуться домой. Однако перед самым уходом его внимание привлек какой-то хлыщ — немолодой мужчина в пестром жилете, с замысловатыми усами, который большими шагами вышел на сцену и захлопал в ладоши, желая привлечь внимание публики.

– А куда еще мы можем направиться?

— Леди и джеееент-льмены, — громко возвестил он, растягивая слова, как резинку, и игнорируя свист и улюлюканье, доносившиеся из разных концов зала. — А теперь я с огромным удовольствием, да-да, с преогроооомнейшим удовольствием представляю вам одну из звезд нью-йоркской музыкальной сцены. Она уже полгода как фаворитка нашей Театральной Программы. Леди и джентльмены, полгода изящества! Артистизма! Элегантности! Пожалуйста, сядьте и приготовьтесь насладиться музыкальными изысками несравненной, непревзойденной, неистово неземной Беллы Элмор!

– Обратно в лагерь ООН. По крайней мере, на следующие несколько дней.

Хоули на мгновенье оторвал взгляд от кружки: полногрудая девушка лет семнадцати вышла на сцену под приглушенные аплодисменты, которые нарочито контрастировали с ее восторженным представлением. Затем он сделал еще два глотка и повнимательнее присмотрелся к ней. Лицо было довольно привлекательно, однако плечи широковаты и фигура слишком крупная для такой юной особы. Темные волосы собраны пучком на голове, несколько прядей спускалось на шею, а щеки густо нарумянены. Она быстро спела подряд три популярные песенки — одна показалась Хоули слегка похабной, — исполняя их механически и почти не обращая внимания на то, что большинство зрителей разговаривали во время ее номера. Однако Хоули был потрясен. Он следил за девушкой, надеясь, что та его заметит, и когда кончилась последняя песня, поймал ее взгляд и нежно улыбнулся. Она пристально посмотрела на него, словно сомневаясь в его намерениях, но затем тоже улыбнулась и любезно ему кивнула. В конце концов, она ушла со сцены, уступив место жонглеру с нафабренными усами, и Хоули стал озираться — не появится ли девушка среди публики, но та бесследно исчезла. Через десять минут, разочарованно вздохнув, он встал и собрался опять вернуться домой один.

– А потом?

— А я-то думала, вы угостите меня выпивкой, — послышалось за спиной, и, обернувшись, он увидел молодую певичку, которая стояла подбоченясь и выразительно ему улыбалась.

– Не знаю. Обстановка должна улучшиться. Нельзя же нас просто так вышвырнуть из дома. Должен быть закон…

— Сочту за честь, — немного взволнованно ответил Хоули и щелкнул пальцами, подзывая официантку.

Я перебил ее:

— Бутылку шампанского, Сисси, — заказала девушка, усевшись за столик. — И два бокала.

– Это не ответ. Дело зашло слишком далеко. Ситуация с афримами возникла из-за нехватки жилья. Я не вижу возможности их согласия на компромисс, если потребуют освобождения уже захваченных ими домов.

Хоули улыбнулся и мысленно пересчитал содержимое бумажника, надеясь, что у него хватит денег на подобные излишества. Он еще не знал, что, поймав взгляд завсегдатая, певица непременно заказывала в баре самые дорогие напитки. Чем больше бутылок шампанского покупали ее клиенты, тем больше долларов находила она в конверте с жалованьем в конце недели.

– Почему? – спросил Изобель.

— Хоули Криппен, — представился он, протянув руку. — А вы — мисс Белла Элмор, не так ли?

Я не ответил. В течение нескольких недель, предшествовавших нынешним событиям, Изобель проявляла все меньший интерес к развитию афримской ситуации и это только увеличивало дистанцию между нами. Тогда как я непрерывно сталкивался с крушением общества, которое знал, Изобель стремилась отрешиться от реальности, будто надеялась выжить, просто игнорируя происходившее. Даже сейчас, когда для нас стал недоступным собственный дом, она довольствовалась лишь тем, что позволила мне принимать решения.

— Кора Тёрнер, — поправила она, покачав головой. — Белла — просто мой сценический псевдоним. Изысканно звучит, вы согласны? Знаете, я сама его придумала. — Она подражала аристократическому произношению, будто воспитывалась в Букингемском дворце, а не в семье русско-польских иммигрантов, живших в многоквартирном доме в Куинсе. Имя Кора Тернер тоже было псевдонимом: она была урожденная Кунигунда Макамотски, но вскоре отказалась от этого труднопроизносимого имени.

Прежде чем устроиться на ночь, я прошелся от автомобиля в направлении ближайшего дома, из окон которого лился теплый желтоватый свет. За сотню метров от него меня охватил страх и я повернул обратно. Дом принадлежал владельцу выше среднего класса, на подъездной дороге стояли два дорогих автомобиля и трейлер.

— Очень, очень изысканно, — ответил он, страстно желая угодить. — Мне очень понравилось, как вы поете, мисс Тернер. У вас прекрасный голос.

Я представил себе, как выгляжу: небрит, в одежде, которую давно пора сменить. Трудно, какой может быть реакция обитателей этого дома, постучи я в дверь. Лондонская анархия не докатилась до этих мест, здесь еще не имели дела с бездомным и воинственным африканским народом.

— Я знаю, — сказала она. — Я — лучшая певица в этом театре.

Я вернулся к машине.

— Я в этом убежден.

– Мы едем искать отель на ночь, – сказал я.

Она молча выслушала комплимент и закурила; Хоули смотрел на нее, не отрываясь. Обычно мужчины брали инициативу в свои руки, но этот показался ей тихоней, нуждавшимся в помощи.

— И чем же вы занимаетесь, Хоули Криппен? — спросила она, помолчав пару минут.

Изобель не ответила, уставившись в темноту бокового окна.

— Я врач.

– Тебя это не заботит?

— Врач? Шикарно.

– Нет.

— Ну, не совсем, — сказал он, усмехнувшись. — Моя специальность — офтальмология. Ничего шикарного в ней нет.

– Что, по-твоему, надо делать?

— Офтальмология? — спросила она, сморщив нос: слово далось ей с некоторым трудом. — Ну и что же это означает?

– Нам и здесь хорошо.

— Наука о глазных болезнях, — ответил он.

Дождинки по-прежнему залетали в машину через брешь, которая недавно была лобовым стеклом нашей машины. За несколько минут прогулки я насквозь промок. Мне хотелось, чтобы Изобель прикоснулась ко мне, как-то посочувствовала… но поморщился, представив ее ладонь на своей руке.

— И вы зарабатываете этим на жизнь? — спросила она, сделав большой глоток шампанского, тогда как Хоули всего лишь осторожно его пригубил.

— Ну да.

– А Салли? – сказал я.

— Мне всегда говорили, что у меня красивые глаза, — сказала она, напрашиваясь на комплимент.

– Она спит. Если тебе хочется искать отель, я возражать не стану. Это нам по карману?

— И впрямь, — просто ответил он, разочаровав ее. — Можно спросить, сколько вы уже поете в мюзик-холле?

– Да.

Однако надо было подумать. Можно остаться или уехать. Я взглянул на часы. Начало девятого. Если мы заснем в машине, в каком состоянии будем к утру?

— Три года, — ответила она. — С четырнадцати лет. Собираюсь стать одной из самых прекрасных оперных певиц в мире. Просто мне нужен репетитор — чтобы поставить голос, вот и все. Правда, репетиторы стоят денег. Но у меня врожденный талант — нужно только подучиться.

— Без сомнения, — сказал Хоули. — А вы родились в Нью-Йорке?

Я запустил двигатель и медленно поехал обратно к центру Каффли. Мне не был знаком ни один отель по соседству, но я не сомневался, что какой-нибудь попадется. Первый оказался полным, во втором мест тоже не было. Мы направлялись к третьему, когда бензобак, наконец, опустел. Я вырулил на обочину и автомобиль остановился, когда потерял инерцию.

Она сощурилась и подалась вперед — теперь они стали похожи на двух заговорщиков.

Решение пришло само собой и я даже почувствовал некоторое облегчение; реальной надежды найти место в отеле не было. Изобель сидела с закрытыми глазами и молчала. Ее лицо и одежда были мокрыми от хлеставшего сквозь пустую раму дождя.

— Знаете, почему я сюда подошла? — спросила она, и Хоули отрицательно покачал головой. — Я подошла сюда потому, что, выступая на сцене, почувствовала, как вы прожигаете меня взглядом. — Она протянула под столом руку и мягко опустила на его колено. Он весь оцепенел от желания и страха. — И когда я взглянула на вас, то подумала про себя: «Вот почтенный джентльмен, с которым я не прочь выпить. Кажется, он намного любезнее большинства наших посетителей». — Девушка откинулась на спинку стула — она уже неоднократно пользовалась этой заготовкой, — подкурила вторую сигарету и стала ждать его реакции.

Я включил обогреватель и гонял его, пока двигатель не остыл. Изобель сказала, что устала.

— Извините, что таращился, — сказал он.

Мы договорились по очереди спать на коленях друг друга; я предложил ей поспать первой. Она подобрала колени на своем сидении и положила голову на мои. Я обнял ее руками, чтобы согреть и попытался устроиться поудобнее сам.

— Не извиняйтесь. Я стою на сцене, а вы должны на меня смотреть. Так даже лучше. Ведь половина этих дураков продолжают разговаривать друг с другом, пока я пытаюсь выступать. А что вы здесь один делаете?

Через несколько минут Изобель забылась. Я просидел почти без сна всю ночь в очень неудобной позе.

— У меня был тяжелый день, и я решил немного отдохнуть. Обычно я не пью один, но сегодня…

Салли позади нас время от времени шевелилась во сне; из нас торих только она смогла, вероятно, по-настоящему отдохнуть за ночь.

— Сегодня вам стало одиноко, я права?

Лейтиф показал мне найденную листовку. Она была напечатана отступниками из Королевских ВВС и извещала, что гражданским оккупантам деревень дается десятиминутное предупреждение: перед атакой самолеты трижды пролетают на деревней на низкой высоте.

Хоули улыбнулся.

Дело было на дороге, пролегавшей через Новый Лес. Я ехал в сумерках приближавшейся ночи, зная, что задержались мы слишком долго. Ничего умного в том, что мы сделали не было, а учитывая поведение полиции, глупее и быть не могло.

— Да, — признался он. — Немного.

— А где же ваша жена? Она не возражает, что вы ходите один в мюзик-холл?

В машине со мной была девушка. По имени Петти. Мы проводили время в отеле Лаймингтона и торопились попасть в Лондон до девяти вечера. Она спала, положив голову мне на плечо. Ее разбудила остановка машины у дорожного блок-поста в окрестностях Саутгемптона. Возле поста, который представлял собой временное заграждение из двух старых автомобилей и строительных материалов, стояло несколько мужчин. У каждого было какое-нибудь оружие, хотя карабин имел только один. До меня дошло почему последние несколько километров на дороге не было попутного транспорта. Теперь я догадался, что местные жители знали о заграждении и пользовались другим маршрутом.

Хоули слегка наклонил голову.

Нам пришлось повернуть обратно и долго ехать по сельской местности в объезд. Только в Винчестере мы попали на магистральную дорогу к Лондону. В отеле нас предупреждали, что подобных препятствий можно было ожидать в Бэйзинстоке и Кэмберли, поэтому пришлось сделать крюк еще и в объезд этих лондонских предместий.

— Моя жена погибла три года назад, — ответил он. — Попала под трамвай.

По дороге к юго-западной границе Лондона гражданских групп обороны почти не было, но мы встречали много полицейских машин; то и дело попадались остановленные для проверки автомобилисты. Нам посчастливилось проехать без единой задержки. Я не выезжал из Лондона несколько месяцев и не имел представления, что въезд в город и движение по дорогам в такой степени ограничены.

Кора кивнула, но не выразила никакого сочувствия: она просто собирала сведения, раскладывая их по полочкам в голове для использования в будущем. Они сидели, уставившись друг на друга и не зная, куда им отсюда пойти. Тем временем девушка разработала план.

— Вы голодны, доктор Криппен? — наконец спросила она.

— Голоден?

Высадив Петти возле ее квартиры в Баронс-Корт, я направился домой в Саутгэйт. Ни на одной из главных дорог блок-постов гражданских групп сопротивления не было, но возле Кингс-Кросс меня остановила полиция и произвела обыск машины.

— Да. Я еще не ужинала и как раз собиралась пойти куда-нибудь перекусить. Хотите со мной?

Домой я добрался почти к часу ночи. Изобель легла спать, не дождавшись меня.

Хоули вновь поневоле задумался о содержимом бумажника, но в этой девушке было что-то необычайно притягательное, и он так давно не беседовал по душам с женщиной, — вообще ни с кем, — что просто не мог не согласиться.

— Конечно, — ответил он. — С большим удовольствием.

На следующее утро я зашел в соседний дом и ухитрился убедить хозяина позволить отсосать из бака его автомобиля четыре литра бензина. Я заплатил ему два фунта. Он сказал, что всего в четырех километрах есть гараж, где до прошедшей ночи торговали бензином, и подробно объяснил, как найти туда дорогу.

— Чудесно, — сказала Кора, вставая. Он тоже поднялся, но она положила руку ему на плечо и усадила обратно на стул. — Мне нужно переодеться, — произнесла она. — Я просто сбегаю в гримерку. Это не займет и пяти минут. Вы еще будете здесь, когда я вернусь?

Я вернулся к машине и сказал Изобель и Салли, что если повезет, то за день мы доберемся до Бристоля.

— Я буду здесь, — пообещал он.

Изобель ничего не сказала, но я знал, что она не хочет ехать к родителям. С моей точки зрения другого решения не было. В равной мере не стоило сомневаться, что в собственный дом нам больше не вернуться, поэтому перспектива отправиться в относительно удаленный от него и достаточно знакомый нам город всех успокаивала.

Быстро сняв сценический костюм в гримерке, которую делила с тремя другими девушками. Кора внимательно посмотрела на себя в зеркало и подумала, не подкрасить ли губы.

Я залил в бак добытый бензин. По дороге к гаражу мы услыхали по радио новость о первом расколе в полиции. Примерно четверть полицейских сил отошла на сторону афримов. Должна была состояться встреча начальников полицейских ведомств афримов и министерства внутренних дел Трегарта, к концу дня ожидалось заявление правительства.

— Что ты мечешься как угорелая? — спросила танцовщица Лиззи Маклин, никогда не видевшая, чтобы Кора так суетилась.

Мы с трудом нашли гараж и узнали от владельца о существовании стандартной нормы отпуска бензина: четырнадцать литров. Вместе с тем, что у нас было в баке, этого могло хватить от силы на двести километров. Мы могли добраться до Бристоля, если не придется делать слишком большие объезды, отклоняясь от кратчайшего пути.

— У меня свидание.

Я сказал об этом Изобель и Салли, они просто облегченно вздохнули. Мы решили ехать, как только где-нибудь поедим.

— Эка невидаль! Ты ведь каждый вечер уходишь домой с новым мужиком.

В Поттерс-Баре мы нашли небольшое кафе, где нам подали хороший завтрак за нормальную цену. Ничто в кафе не напоминало об афримской ситуации, по радио передавалась только легкая музыка. По просьбе Изобель нам продали термос, наполнив его горячим кофе. Затем мы умылись в туалете кафе.

Кора злобно глянула на нее, продолжая переодеваться.

День выдался нетеплым, но дождя не было. Ехать с выбитым стеклом было неприятно, но можно. Я решил не слушать радио и сразу же разглядел определенную мудрость в стремлении Изобель не позволять происходившим вокруг нас событиям портить настроение. Хотя быть в курсе развития ситуации несомненно важнее всего, ее пассивность одержала надо мной победу.

— Не знаю, — сказала она, помолчав. — Мне кажется, этот — другой. По-моему, у него водятся деньги.

Новое беспокойство обрело форму непрекращавшейся вибрации двигателя. Возможности заниматься его профилактикой не было, но я знал, что один из клапанов необходимо заменить. Тем не менее, у меня была уверенность, что это дело можно отложить до прибытия в Бристоль, и ничего не сказал своим пассажиркам.

— То же самое ты думала о том субчике в прошлую субботу. А он просто добился от тебя своего — и все, разве не так?

— Он был в шелковом жилете и с золотыми часами. Откуда мне знать, что он их украл?

Насколько мне представлялось, хуже всего будет в начале путешествия, когда придется избегать забаррикадированных участков дороги в предместьях Лондона. Поэтому я обогнул город по его северо-западной границе и направился в Уотфорд (без баррикады), затем Рикмансуорт (с баррикадой, но и открытым для транспорта объездом), а далее напрямик через Амершэм, Хай-Уикомб и затем на юг к Хенли-на-Темзе. Чем больше мы удалялись от Лондона, тем меньше и меньше попадалось явных признаков возможных неприятностей. Мы почувствовали себя спокойнее. Нам даже удалось залить в бак еще бензина и наполнить запасные канистры.

— Тебе нужно вначале немного узнать мужчин. Или скопить денег на уроки вокала, если тебе больше ничего не нужно. Почему ты думаешь, что этот чем-то отличается?

В маленьком кафе на пути в Ридинг нам подали ленч. Затем мы направились к главной дороге на Бристоль, не сомневаясь, что доберемся до наступления ночи.

— Не знаю, — ответила Кора. — Может, интуиция. Но мне кажется, с ним все получится. Знаю, это звучит глупо, но мне правда так кажется. Если у него нет жены, но есть в кармане пара долларов, вдруг он поможет мне стать знаменитой певицей.

Проехав восемь километров в западном направлении от Ридинга, автомобиль стал терять скорость; вибрация резко усилилась, мощность двигателя явно упала. Я не останавливал машину сколько было возможно, но на первом же подъеме дороги она встала сама. Я обследовал все, что мог, но системы подачи топлива и зажигания были в порядке; оставалось предполагать, что клапан, наконец, сломался.

— Знаменитой певицей! — воскликнула Лиззи. — Тебе всегда хочется больше, чем имеешь. Да и вообще, зачем становиться знаменитой? — спросила она. — Неужели тебе здесь плохо? Считаешь себя лучше нас, Кора Тернер?

Я уже собирался обсудить возникшую проблему с Изобель и Салли, когда подле нас остановилась полицейская машина.

— Помяни мое слово, — сказала под конец Кора и, развернувшись, с улыбкой на устах устремилась к двери. — Скоро ты прочитаешь обо мне в газетах, повернешься к мужу и скажешь: «Ба, да это же Кора Криппен! В девичестве Кора Тернер. Мы вместе выступали в мюзик-холле. Вот как распорядилась судьба. Кто бы мог подумать!»

Несколько месяцев я работал барменом с неполным рабочим днем в одном в лондонском районе Ист-Энд. Была необходимость в дополнительном заработке. Я тогда готовился к выпускным экзаменам и от стипендии быстро ничего не оставалось.



Я с изумлением узнал, что Ист-Энд представляет собой ряд почти не связанных друг с другом гетто: еврейского, негритянского, китайского, греческого, киприотского, итальянского и английского. До этой работы я полагал, что Ист-Энд населен главным образом белыми. Трактир верно отражал космополитизм района, хотя было очевидно, что сам трактирщик от этого не в восторге. В баре часто возникали перебранки и нас инструктировали убирать со стойки бутылки и стаканы, если дело приближалось к драке. Одной из моих обязанностей, как бармена, было разнимать дерущихся.

Вскоре после этого доктор Хоули Харви Криппен и миссис Кора Криппен упаковали вещи и переехали из Нью-Йорка в Лондон — Кора верила, что там-то наконец и взойдет ее звезда. Она всегда мечтала, что встретит мужчину, богатого и честолюбивого, который перенесет ее с нижних строчек афиш нью-йоркских мюзик-холлов на верхние строчки афиш европейских оперных театров. Она считала, что место великих актрис и певиц — в Лондоне и Париже, а не на Манхэттене. Ну и конечно же они не должны развлекать каждый вечер пьяную публику и водить домой ради минутного наслаждения каждого потенциального супруга, входящего в двери заведения. Она ждала настоящего мужчину. Но дождалась лишь Хоули Криппена.

Я работал в трактире уже три месяца, когда хозяин решил нанять поп-группу на уикенды; через пару недель начались неприятности. Тип завсегдатая заметно изменился.

Однако, в отличие от своей новой молодой жены, Хоули с огромной радостью остался бы в Америке. Хотя работа ему не нравилась, его сбережения росли, и он уже собирался пройти длительный вечерний курс обучения в одной нью-йоркской больнице, чтобы наконец получить право называть себя настоящим врачом. Ему не хотелось уезжать, но когда оба раскрыли карты, Кора принялась настаивать на своем.

Вместо старых пьяниц с предсказуемыми манерами поведения и свойственным всем пьяницам самомнением трактир стал привлекать молодежь. Большая часть былых клиентов среднего возраста появляться перестала и через пару месяцев любому посетителю было меньше тридцати лет.

— Ты хочешь, чтобы я зарыла в землю свой талант? — кричала она в их небольшой комнатке на Восточных 50-х улицах Манхэттена. — Хочешь держать меня здесь, как птицу в клетке? Ты мне завидуешь.

В то время в моду входила цветная и небрежно сидящая одежда, но завсегдатаи трактира эту тенденцию не разделяли. Со временем я понял, что это было внешним выражением врожденного консерватизма, распространенного в Ист-Энде очень широко.

— Дорогая, это неправда, — тихо сказал Хоули, надеясь, что его спокойная интонация заставит и ее говорить потише. Всего лишь два дня назад довольно крупный мужчина из квартиры этажом ниже громко постучал в их дверь и заявил: если Хоули не заткнет свою сумасшедшую визгливую жену, тогда он заткнет ее сам, и Криппен все чаще задумывался над этим предложением.

Трактирщика звали Гарри, его фамилию я никогда не знал. Когда-то он был борцом в схватках на выносливость и на стене позади стойки висело несколько его фотографий, для которых он позировал в атласном халате и с длинной косичкой. От самого Гарри я не слышал рассказов о его подвигах на борцовском ринге, хотя его жена как-то сказала, что он заработал на этом достаточно денег, чтобы купить трактир.

— Нет, правда, — верещала она. — Посмотри на себя — ведь ты же выскочка и ничтожество, пыжишься, строя из себя врача, хотя на самом деле ты — обычный торговый агент. Я могу стать великой певицей, Хоули. Я могла бы произвести сенсацию на лондонской сцене. В Нью-Йорке слишком много певиц. А там я буду выглядеть экзотично. Люди станут платить деньги за то, чтобы на меня посмотреть.

Перед самым закрытием в бар приходило несколько друзей Гарри примерно его возраста. Он часто приглашал их остаться после закрытия, чтобы выпить с ними. В таких случаях он предлагал мне несколько шиллингов и я оставался обслужить их. В результате мне пришлось быть свидетелем множества разговоров старых друзей и я узнал, что их предубеждения и взгляды расового или политического толка были так же консервативны, как подходы к манере одеваться прочих посетителей бара.

— Но Лондон… — заныл он. — Это же так далеко.

Несколькими годами позже Джон Трегарт и его партия получили надежную поддержку избирателей именно в районах со свободным смешением разнорасового населения.

— Да боже ж ты мой — скоро уже двадцатое столетие! Мы доберемся туда за две-три недели. А через полгода будем ужинать с королевой Викторией в Букингемском дворце.

Мы еще несколько дней стояли лагерем. Ни у кого не было решения, что делать дальше. Большинство мужчин в результате похищения потеряли жен или партнерш по постели. И хотя из того, что случилось с Уилленом, мы прекрасно понимали сколь бессмысленно близко подходить к афримам, едва ли не инстинктивно продолжали оставаться там, откуда забрали наших женщин. Я тревожился, не переставая беспокоиться за судьбу Салли. До Изобель мне было мало дела. Стало немного легче, когда спустя неделю прошел слух, что мы отправляемся к Августину.

Аргументы сыпались один за другим. Иногда она выбирала иную тактику, указывая, что в Лондоне они смогут начать новую жизнь и у Хоули появится возможность поступить там в медицинское училище.

Лично у меня не было тяги к его обители, но это, по крайней мере, означало, что мы стронемся с места с какой-то конкретной целью.

— В любом случае я буду зарабатывать кучу денег, — говорила она. — Я могу стать одной из величайших оперных певиц и заплачу за твое образование. Потом ты сможешь открыть практику на Харли-стрит,[19] и мы будем развлекаться каждый божий день. Подумай о званых вечерах, Хоули! Подумай, какую жизнь мы могли бы вести.

Пока мы грузили пожитки на ручные тележки и готовились к отправке, Лейтиф подошел ко мне и подтвердил, что мы действительно направляемся к Августину. Это, сказал он, благотворно повлияет на моральный дух людей.

Когда она говорила так нежно и обнадеживающе, он сильнее склонялся к этой идее, однако настроение у нее менялось ежесекундно. Порой он даже спрашивал себя, как ей вообще удалось устроиться на работу. Вскоре после знакомства с Корой Хоули в нее влюбился. Она составляла ему компанию. Была доброй, заботливой, сдержанной. Он выдавал себя за другого, преувеличивая свое состояние и положение, а она поступала точно так же, притворяясь скромницей. Вскоре они стали любовниками, и он уже не мог без нее жить. В отличие от первой жены, которая оставалась застенчивой и невинной до самой гибели, Кора знала, чего ей нужно от мужчины, и добивалась этого. Хотя ей было всего семнадцать — на четырнадцать лет меньше, чем ему, — она обладала таким опытом и талантом в постели, что шокировала и одновременно привораживала его. С Хоули она могла бы выбраться из нищеты и поэтому прислушивалась к нему, повторяя, что в него верит. Они поженились и оба разочаровались в результатах.

По-видимому он был прав. Во всяком случае за какие-то два часа настроение изменилось и, несмотря на бодрящий осенний холод, первые несколько километров мы шли, непринужденно и по доброму отдавая дань юмору.

– У вас есть имя? – спросил я.

Хотя Хоули смотрел водевили чуть ли не каждый вечер и ему нравились ее выступления, в глубине души он понимал: чтобы его новая жена стала звездой, приличного учителя пения будет маловато. Она, конечно, попадала в ноты — но Хоули и сам бы мог в них попасть, если бы постарался, однако не становился от этого вторым Карузо.[20] Ее голос долетал лишь до середины зрительного зала и больше напоминал щебет птицы на подоконнике, нежели утренний хор, встречающий восход солнца. Она упражнялась в сольфеджио у них в комнате, пока противный мужик снизу не начинал грозить, что свернет обоим шеи, но самые высокие ноты ей так и давались. Однако она по-прежнему утверждала, что обладает огромным талантом, который вскоре признает весь мир.

– Да.

– Вы назовете мне его?

В Лондоне они нашли дом на Саут-креснт, рядом с Тоттнэм-Корт-роуд, и за умеренную плату сняли верхний этаж. Хоули нравилось, что, минуя Бедфорд-сквер, он мог ходить по Монтегю-стрит в Британский музей, где в любое время дня царили тишина и покой, никто не стоял у окна, упражняясь в ломаных арпеджио, и где он мог спокойно сидеть и читать медицинские книги. Его все больше и больше интересовал новый мир патологии и судебной медицины, и он старался прочесть как можно больше статей о вскрытиях и анатомировании человеческого тела. Иллюстрации — грубые рисунки, разбросанные по все этим страницам, — приводили его в восторг, и ему хотелось увидеть своими глазами настоящее вскрытие. В книгах описывались различные инструменты: орудия для удаления органов; скальпели с тонкими лезвиями, которые врезались в кожу, словно раскаленные ножи в масло; пилы для раскрытия грудной клетки; щипцы для разделения ребер. Читая и думая о них, Хоули ощущал во всем теле волнующую дрожь. Глаза расширялись, во рту пересыхало: он возбуждался. В музее хранились большие подшивки медицинских журналов, и, сидя со стопкой «Американского ученого» или экземплярами «Британского медицинского журнала», он мысленно переносился в пору своего детства и юности в Энн-Арборе, вспоминая, как Джезебел Криппен твердо решила отвратить его от греховного мира медицины и вернуть на путь Христа. Он давным-давно оборвал все связи с родителями и не имел ни малейшего понятия, живы ли они. Хоули почти никогда о них не думал, а если и думал, то не испытывал при этом никаких эмоций или простых человеческих чувств.

– Нет.

– У вас есть причина скрывать подобные сведения?

Довольно скоро их сбережения начали иссякать, и Хоули пришлось искать работу. Однажды ранней весной, прогуливаясь вечером по Шафтсбери-авеню, он увидел в окне аптеки «Гомеопатические лекарства Маньона» объявление: «Требуется мужчина на хорошую должность». Зайдя внутрь, он представился:

– Да. То есть, нет.

— Доктор Хоули Харви Криппен, ранее проживал в Детройте и Нью-Йорке, ныне благоденствую в лондонском Уэст-Энде и готов поступить на подходящую службу.

– В таком случае назовите мне его.

– Нет.

Джеймс Маньон, стареющий владелец компании, прислушался к незнакомому акценту и, взглянув поверх очков, сразу обратил внимание на поношенную одежду и обувь. Маньону было за семьдесят, и всю свою жизнь он проработал в медицине: его руки покрылись пятнами от разноцветных микстур, которые он смешивал уже полвека, а голос стал скрипучим из-за того, что он всю свою жизнь вдыхал их пары. Во всех отношениях он напоминал персонажа готической книги ужасов: человека, наполовину состоящего из кожи и костей, а наполовину — из химикатов. Обращаясь к нему, Хоули нервно сглотнул слюну, но не потерял самообладания: он решил для себя, что не допустит в Лондоне такого же неуважения, с каким относились к нему в Нью-Йорке. В конце концов, он образованный человек — медик, и никто не вправе смотреть на него свысока.

Таким был мой первый разговор с будущей женой. Ее звали Изобель.

— Это не медицинская должность, — произнес Маньон, допуская, что, назвав себя врачом, Хоули сказал правду. — Я ищу управляющего. Моя фирма торгует гомеопатическими лекарствами — это никакая не приемная. Вы понимаете это?

По мере понимания британской общественностью масштабов надвигавшейся беды, страна скатывалась к стойкому осознанию безысходности и полной растерянности, напоминавшему настроения первых месяцев Второй мировой войны, о чем мне иногда рассказывали родители, вспоминая горький опыт собственной жизни.

— Конечно, — ответил Хоули, сознавая, что в данный момент любой заработок лучше, чем полное отсутствие оного. Хотя у него еще оставалось около половины сбережений, часть из которых умышленно скрывалась от глаз и внимания очаровательной женушки, он больше не хотел их транжирить. Теперь, когда Кора упорно искала учителя пения, Хоули понимал, сколь необходимо скорейшее вливание наличных денег: ведь рано или поздно жена потребует подачек. — А гомеопатические лекарства, — начал он, с трудом выговорив незнакомое слово и пытаясь вспомнить ссылки, которые встречал в медицинских журналах из Британского музея, — это?..

В нашем колледже, как и в большинстве других учреждений страны интеллектуального толка, образовалось общество, открыто заявлявшее о своей обеспокоенности бедственным положением африканцев.

— Мы занимаемся дополняющими лекарствами, доктор Криппен. Наши клиенты предпочитают лечить болезни ничтожными дозами природных веществ, которые у здорового человека вызывают симптомы заболевания. Однако при надлежащем приеме больными людьми они могут принести удивительное исцеление. Вы, конечно, знакомы с успехами, достигнутыми гомеопатической медициной в последние годы?

Нашими мотивами были принципы гуманизма, хотя несколько членов общества – главным образом, из числа тех, кто ранее придерживался консервативных взглядов и примкнул к обществу из политических соображений, – придерживались более академичного подхода. Именно такие люди первыми дискредитировали движение, потому что не смогли возразить печати и другим средствам массовой информации, обвинявшим проафримские группы в поддержке революционеров левого крыла.

— Разумеется, — солгал он. — Но в Америке ее рынок пока невелик, и медики уделяют ей мало внимания.

Неоспоримой истиной было объединение африканских иммигрантов в вооруженные группы, получение ими оружия из-за границы, наплыв этих групп в города, захват домов и выселение из них бывших белых владельцев.

— Скептиков трудно переубедить, — согласился Маньон. — Многие врачи не хотят с этим связываться. Предпочитают по старинке лечить примочками да припарками, ножами да кровопусканием. Даже пиявками. По правде сказать, архаическими методами.

Большинство людей и сами видели, что эти обвинения справедливы, но наше общество было уверено, что ответственность за это лежит на правительстве. Проявлением большей благотворительности бедственное положение африканцев было бы можно смягчить и лишить оппортунистов возможности эксплуатировать эту ситуацию. Но радикальная политика способна лишь на радикальные меры. Упорный консерватизм Трегарта и его правительства, имевшего поддержку значительной части населения страны, допускал лишь очень незначительное проявление либерализма по отношению к незаконным цветным иммигрантам.

Хоули слегка удивили современные представления мистера Маньона — учитывая возраст и дряхлость, он полагал, что старик должен быть консерватором. В помещении стоял затхлый, непривычный запах, шкафчики были заставлены картонками всех цветов радуг и и пакетами со странными названиями.

В остававшиеся до окончания семестра недели мои коллеги и я делали все возможное, чтобы наша уверенность в виновности правительства передалась студентам. Окончание семестра положило конец и нашему влиянию. Читая последние лекции, я был полон сомнений и страхов. Еще до того, как покинуть территорию колледжа, я стал внутренне осуждать себя и убеждать не ломать больше копья в этом направлении.

— Сюда приходят клиенты? — спросил он, заинтересовавшись этой пещерой Аладдина, в которой внезапно очутился. — Берут у вас медицинские консультации?

В ближайшие же недели, по мере распространения волны беспорядков на промышленных предприятиях, когда уличные демонстрации стали повседневным делом, я воочию убедился, что наши попытки пробудить симпатию к африканцам могли дать что-то хорошее. Существовала небольшая, но очень громкоголосая часть общества, твердо державшаяся собственных моральных принципов, и все больше и больше обыкновенных людей вступало в прямое столкновение с афримами, которые пошли по пути вооруженного бунта.

— Иногда, но чаще всего отоваривают рецепты, — ответил Маньон. — В Лондоне есть несколько гомеопатических клиник, и мы, конечно, тесно с ними сотрудничаем. Там предписывают определенный курс лечения, а мы готовим лекарства. В некотором смысле моя фирма — что-то вроде аптеки. Однако постоянным клиентам мы рекомендуем непредписываемые препараты. Поначалу было трудно, но времена значительно изменились к лучшему. Именно поэтому я решил нанять управляющего.

Во время одной из самых многолюдных лондонских демонстраций я увидел несколько студентов колледжа, которые несли громадный плакат с названием нашего общества. У меня не было намерения присоединяться к этому маршу, но я отбросил сомнения и влился в шумные ряды демонстрантов, став участником ее жестоких последствий.

— Что ж, — сказал Хоули, пришедший в восторг от увиденного, несмотря на врожденную недоверчивость ко всему ненаучному. — Если вы дадите мне шанс, уверен, что я вас не подведу.

Двери колледжа закрылись навсегда, следующий семестр так и не начался.



К нам подошли два полицейских и сказали, что мы находимся на закрытой территории и должны покинуть ее немедленно. Поступили сообщения, говорили они, что в находившемся неподалеку военном лагере произошел мятеже и вся прилегающая к нему зона оцеплена правительственными силами.

Кора пришла домой с двумя полными сумками продуктов под мышками и попыталась вставить ключ в замок входной двери, не уронив ни одну. После успешного, по ее мнению, дня она решила побаловать себя и Хоули праздничным ужином. (Как правило, она приносила лишь компоненты, а он уже готовил еду сам.) День выдался холодный, и когда Кора возвращалась из бакалейной лавки домой, начал накрапывать дождик. Платье, слегка для нее длинноватое, волочилось сзади по мостовой, впитывая воду из луж. Руки были заняты, и она не могла приподнять подол: огорченно вздыхая, Кора мечтала поскорее попасть в свою квартиру, где можно будет раздеться и выпить чашечку чаю. Женщина надела это платье — свое лучшее — только потому, что утром кое-куда ходила, но пожалела об этом, поскольку теперь его придется стирать.

Я сказал полицейским, что наш автомобиль неисправен и хотя мы не оспариваем то, что они нам сообщили, от появления вблизи места этих событии никакие власти нас не предостерегли.

Входя в дом на Саут-креснт, человек попадал сначала в небольшой вестибюль, ведущий к лестнице. На первом этаже жили соседи Криппенов — семья Дженнингс, и хотя они всегда проявляли показную любезность, ясно было, что миссис Дженнингс и миссис Криппен терпеть друг друга не могут и отчаянно пытаются перещеголять соперницу при встрече. У Дженнингсов, ирландских католиков, было шестеро детей — от восьми месяцев до восьми лет: непослушная банда, вечно испачканная остатками завтрака или обеда, которая, подобно стае подозрительных кошек, постоянно пялилась на Кору, когда она проходила мимо. В Коре не было ни капли материнского инстинкта, и, глядя на отродье Дженнингсов, она не могла избавиться от чувства, что этих детей способна полюбить лишь мать. И вот теперь, отперев дверь и войдя в дом, она столкнулась с самым младшим ребенком — все его звали Крохой, — который ползал по первому этажу. Когда она закрыла дверь. Кроха — Кора не знала даже, потрудились ли Дженнингсы дать ребенку имя, — остановился/остановилась и посмотрел/посмотрела на нее.

Похоже, полицейские были не намерены выслушивать оправдания.

— Добрый день, — слегка нервно поздоровалась Кора: что-то в этом младенце всегда ее смущало. Когда приходилось с ним разговаривать, она употребляла в речи взрослые интонации и слова, не желая привычно лебезить, ворковать и сюсюкать с ребенком, будто слабоумная. Кора направилась к лестнице, но но успела ступить на нее, как из гостиной вышла миссис Дженнингс, — она пекла хлеб, и ее руки и щеки были обсыпаны мукой; она разыскивала самого младшего своего отпрыска.

Они повторили свои указания и потребовали убираться немедленно. Салли заплакала, когда один из полицейских открыл дверцу машины и выволок ее. Я запротестовал и тут же получил удар по лицу тыльной стороной ладони.

— А, добрый день, миссис Криппен, — сказала она, подражая аристократической манере — так она обращалась к Коре, и это разительно отличалось от ист-эндского акцента, с каким она кричала на часто напивавшегося мистера Дженнингса. — Смотрите-ка. Промокла до нитки.

Он повернул меня лицом к машине, прижал к ней и обыскал карманы. Найдя в бумажнике документ, из которого следовало, что я был преподавателем колледжа, полицейский конфисковал его. Я снова высказал протест, но это не возымело действия.

Изобель и Салли тоже обыскали.

— Попала под дождь, — объяснила Кора, злясь на то, что ее увидели в таком виде — в мокром и грязном платье, с волосами, которые выглядывали намокшими космами из-под шляпки.

Покончив с обыском, они выбросили на дорогу наши вещи. Канистры с бензином переместились из багажника нашей машины в багажник полицейской. Я вспомнил то, о чем сообщалось ранее по радио, и попросил полицейских предъявить удостоверения. Мое требование опять было проигнорировано.

— Бедняжка. Похожа на мокрую кухонную тряпку.

Нам было сказано, что через полчаса их машина вернется. К этому времени нас здесь не должно быть. Иначе, пригрозили они, нам придется пенять на себя.

— А вы вся в муке, миссис Дженнингс, — ласково сказала Кора. — Мы с Хоули всегда покупаем хлеб в магазине. Наверно, он намного вкуснее, если жизнь заставляет вас печь самим. Успех озаряет улыбкой даже самые грустные лица.

Когда они повернулись к нам спинами, направляясь к своей машине, я бросился вперед и дал пинка тому, который ударил меня. Мой ботинок ладно пришелся по его копчику и он рухнул вперед на землю. Второй бросился на меня. Я попытался встретить его ударом кулака в лицо, но промахнулся. Он обхватил меня за шею, пригнул к земле, заломил руку за спину и ткнул лицом в грязь. Сбитый мною с ног поднялся, подошел ко мне и три раза сильно пнул в бок.

— Да уж, — ответила миссис Дженнингс, всегда готовая отплатить той же монетой. — А с такими мышцами, как у вас, наверно, гораздо легче носить покупки домой. Ей-ей, когда я впервые вас увидала, подумала, вы мужчина — такие широкие плечи.