Мы приготовились к четвертому кругу, но девочки сказали, что им надоело и они хотят домой. Наши попытки убедить их остаться ни к чему не привели. Мы некоторое время слышали их хихиканье. Убедившись, что девочки ушли, тот, что был за земляным валом последним, расстегнул ширинку брюк и показал нам пенис. Он был темно-красного цвета, эрекция еще не прошла. Он мастурбировал у нас на глазах, мы наблюдали с завистью.

Следующим вечером девочки пришли снова. К этому времени у меня был заготовлен способ сдачи себе верной карты. Я помассировал груди всем троим, а одна даже позволила запустить руку под платье и бюстгальтер, чтобы я мог потрогать соски. После этого картами больше не пользовались, а просто установили очередь. К концу следующей недели я имел половое сношение с той, что была мне знакома по дружеским отношениям наших родителей, и гордился тем, что кроме меня она не позволила этого никому из нашей компании.

Потом началась пора экзаменов, на которых успеха я не добился. Мне пришлось наверстывать упущенное и со временем я отошел от былой компании. Через два года я поступил в университет.

За то время, пока я стоял на пляже, ветер усилился и волны, накатывавшиеся на гальку в двадцати пяти метров от меня, стали обдавать лица зевак брызгами. Я был в очках и в считанные минуты стекла затуманились тонким налетом соли. Я снял их, положил футляр и сунул его в карман.

Море сделалось очень бурным, белые барашки пены поблескивали до самого горизонта. Солнце еще ярко светило, но с юго-запада надвигалась громадная черная туча. Меня окружала большая толпа людей, наблюдавших за дрейфом судна.

Из транзисторного приемника, который был у кого-то возле меня, донеслось сообщение, что помощь судну оказываться не будет и всем спасательным судам приказано вернуться к местам стоянки. Всего в миле от нас виднелось много судов, которые держались неподалеку от терпевшего бедствие судна. Капитаны этих судов очевидно сомневались, подчиниться приказу с берега или действовать по своему усмотрению. На некотором расстоянии от дрейфовавшего судна держался фрегат Королевского ВМФ. Он повторял буквально все перемещения судна, но в происходившее не вмешивался.

В какой-то момент я отвернулся, чтобы оценить число людей на берегу, и увидел, что толпы стояли вдоль всей Королевской дороги, тянувшейся над пляжем, сотни людей были и на Центральном пирсе.

Ровно в четыре минуты третьего спасательные суда отошли от судна и направились каждое в свой порт. По моей оценке менее чем за четверть часа судно должно было пройти выступающий в море пирс и стать невидимым с моего места. Я поразмыслил, не переместиться ли по берегу следом за ним, но решил остаться.

Не прошло и десяти минут, как судно затонуло. В последние несколько минут его крен заметно увеличился, было видно, что люди прыгали за борт. Судно скрылось под водой быстро и очень обыденно.

Спустя пятнадцать минут основная масса зевак разошлась. Я не двигался, очарованный каким-то первобытным ощущением ветра, шума и вида мощного прибоя, тем, чему только что был свидетелем. Я ушел с пляжа только через час или около того. Из оцепенения меня вывело появление нескольких африканцев, которые ухитрились добраться до берега. При мне на пляж их вышло не более пятидесяти, однако от своих брайтонских знакомых я узнал, что в течение нескольких следующих дней море выбрасывало их сотнями с каждым приливом. Человеческие обломки кораблекрушения обретали плавучесть, вздуваясь от распиравших животы газов.

Когда наступила ночь, я остановил машину на обочине. С выбитым лобовым стеклом ехать стало холодно, но и без того топливо было на исходе, а дискутировать на эту тему с Изобель в присутствии Салли мне не хотелось.

В целях безопасности мы держали путь на север от Лондона, ночь застала нас где-то в окрестностях Каффли. Я с сомнением подумывал о попытке вернуться в лагерь ООН, но после двух долгих и крайне изнурительных путешествий туда и обратно в течение последних двадцати четырех часов ни я, ни обе мои дамы страстного желания повторить то же самое не имели, будь у нас альтернатива. Факт исчезновения запаса бензина и утреннее предупреждение официального лагерного лица убеждали нас в необходимости искать какой-то альтернативной вариант.

Мы достали из чемоданов самую теплую одежду и надели ее. Салли уложили на заднем сидении и накрыли тем, что смогли отыскать. Мы с Изобель молча докуривали остававшиеся сигареты и ждали, пока девочка уснет. Никто из нас ничего за день не ел, не считая плитки шоколада, которую мы нашли в торговом автомате возле шеренги закрытых магазинов, попавшейся по дороге. Пошел дождь и через несколько минут с резиновой рамки уплотнения лобового стекла струйка воды полилась на приборную панель, а с нее на пол.

– Нам лучше ехать в Бристоль, – сказал я.

– А как же дом?

Я отрицательно покачал головой:

– Не стоит и надеяться в него вернуться.

– Не думаю, что нам следует ехать в Бристоль.

– А куда еще мы можем направиться?

– Обратно в лагерь ООН. По крайней мере, на следующие несколько дней.

– А потом?

– Не знаю. Обстановка должна улучшиться. Нельзя же нас просто так вышвырнуть из дома. Должен быть закон…

Я перебил ее:

– Это не ответ. Дело зашло слишком далеко. Ситуация с афримами возникла из-за нехватки жилья. Я не вижу возможности их согласия на компромисс, если потребуют освобождения уже захваченных ими домов.

– Почему? – спросил Изобель.

Я не ответил. В течение нескольких недель, предшествовавших нынешним событиям, Изобель проявляла все меньший интерес к развитию афримской ситуации и это только увеличивало дистанцию между нами. Тогда как я непрерывно сталкивался с крушением общества, которое знал, Изобель стремилась отрешиться от реальности, будто надеялась выжить, просто игнорируя происходившее. Даже сейчас, когда для нас стал недоступным собственный дом, она довольствовалась лишь тем, что позволила мне принимать решения.

Прежде чем устроиться на ночь, я прошелся от автомобиля в направлении ближайшего дома, из окон которого лился теплый желтоватый свет. За сотню метров от него меня охватил страх и я повернул обратно. Дом принадлежал владельцу выше среднего класса, на подъездной дороге стояли два дорогих автомобиля и трейлер.

Я представил себе, как выгляжу: небрит, в одежде, которую давно пора сменить. Трудно, какой может быть реакция обитателей этого дома, постучи я в дверь. Лондонская анархия не докатилась до этих мест, здесь еще не имели дела с бездомным и воинственным африканским народом.

Я вернулся к машине.

– Мы едем искать отель на ночь, – сказал я.

Изобель не ответила, уставившись в темноту бокового окна.

– Тебя это не заботит?

– Нет.

– Что, по-твоему, надо делать?

– Нам и здесь хорошо.

Дождинки по-прежнему залетали в машину через брешь, которая недавно была лобовым стеклом нашей машины. За несколько минут прогулки я насквозь промок. Мне хотелось, чтобы Изобель прикоснулась ко мне, как-то посочувствовала… но поморщился, представив ее ладонь на своей руке.

– А Салли? – сказал я.

– Она спит. Если тебе хочется искать отель, я возражать не стану. Это нам по карману?

– Да.

Однако надо было подумать. Можно остаться или уехать. Я взглянул на часы. Начало девятого. Если мы заснем в машине, в каком состоянии будем к утру?

Я запустил двигатель и медленно поехал обратно к центру Каффли. Мне не был знаком ни один отель по соседству, но я не сомневался, что какой-нибудь попадется. Первый оказался полным, во втором мест тоже не было. Мы направлялись к третьему, когда бензобак, наконец, опустел. Я вырулил на обочину и автомобиль остановился, когда потерял инерцию.

Решение пришло само собой и я даже почувствовал некоторое облегчение; реальной надежды найти место в отеле не было. Изобель сидела с закрытыми глазами и молчала. Ее лицо и одежда были мокрыми от хлеставшего сквозь пустую раму дождя.

Я включил обогреватель и гонял его, пока двигатель не остыл. Изобель сказала, что устала.

Мы договорились по очереди спать на коленях друг друга; я предложил ей поспать первой. Она подобрала колени на своем сидении и положила голову на мои. Я обнял ее руками, чтобы согреть и попытался устроиться поудобнее сам.

Через несколько минут Изобель забылась. Я просидел почти без сна всю ночь в очень неудобной позе.

Салли позади нас время от времени шевелилась во сне; из нас торих только она смогла, вероятно, по-настоящему отдохнуть за ночь.

Лейтиф показал мне найденную листовку. Она была напечатана отступниками из Королевских ВВС и извещала, что гражданским оккупантам деревень дается десятиминутное предупреждение: перед атакой самолеты трижды пролетают на деревней на низкой высоте.

Дело было на дороге, пролегавшей через Новый Лес. Я ехал в сумерках приближавшейся ночи, зная, что задержались мы слишком долго. Ничего умного в том, что мы сделали не было, а учитывая поведение полиции, глупее и быть не могло.

В машине со мной была девушка. По имени Петти. Мы проводили время в отеле Лаймингтона и торопились попасть в Лондон до девяти вечера. Она спала, положив голову мне на плечо. Ее разбудила остановка машины у дорожного блок-поста в окрестностях Саутгемптона. Возле поста, который представлял собой временное заграждение из двух старых автомобилей и строительных материалов, стояло несколько мужчин. У каждого было какое-нибудь оружие, хотя карабин имел только один. До меня дошло почему последние несколько километров на дороге не было попутного транспорта. Теперь я догадался, что местные жители знали о заграждении и пользовались другим маршрутом.

Нам пришлось повернуть обратно и долго ехать по сельской местности в объезд. Только в Винчестере мы попали на магистральную дорогу к Лондону. В отеле нас предупреждали, что подобных препятствий можно было ожидать в Бэйзинстоке и Кэмберли, поэтому пришлось сделать крюк еще и в объезд этих лондонских предместий.

По дороге к юго-западной границе Лондона гражданских групп обороны почти не было, но мы встречали много полицейских машин; то и дело попадались остановленные для проверки автомобилисты. Нам посчастливилось проехать без единой задержки. Я не выезжал из Лондона несколько месяцев и не имел представления, что въезд в город и движение по дорогам в такой степени ограничены.

Высадив Петти возле ее квартиры в Баронс-Корт, я направился домой в Саутгэйт. Ни на одной из главных дорог блок-постов гражданских групп сопротивления не было, но возле Кингс-Кросс меня остановила полиция и произвела обыск машины.

Домой я добрался почти к часу ночи. Изобель легла спать, не дождавшись меня.

На следующее утро я зашел в соседний дом и ухитрился убедить хозяина позволить отсосать из бака его автомобиля четыре литра бензина. Я заплатил ему два фунта. Он сказал, что всего в четырех километрах есть гараж, где до прошедшей ночи торговали бензином, и подробно объяснил, как найти туда дорогу.

Я вернулся к машине и сказал Изобель и Салли, что если повезет, то за день мы доберемся до Бристоля.

Изобель ничего не сказала, но я знал, что она не хочет ехать к родителям. С моей точки зрения другого решения не было. В равной мере не стоило сомневаться, что в собственный дом нам больше не вернуться, поэтому перспектива отправиться в относительно удаленный от него и достаточно знакомый нам город всех успокаивала.

Я залил в бак добытый бензин. По дороге к гаражу мы услыхали по радио новость о первом расколе в полиции. Примерно четверть полицейских сил отошла на сторону афримов. Должна была состояться встреча начальников полицейских ведомств афримов и министерства внутренних дел Трегарта, к концу дня ожидалось заявление правительства.

Мы с трудом нашли гараж и узнали от владельца о существовании стандартной нормы отпуска бензина: четырнадцать литров. Вместе с тем, что у нас было в баке, этого могло хватить от силы на двести километров. Мы могли добраться до Бристоля, если не придется делать слишком большие объезды, отклоняясь от кратчайшего пути.

Я сказал об этом Изобель и Салли, они просто облегченно вздохнули. Мы решили ехать, как только где-нибудь поедим.

В Поттерс-Баре мы нашли небольшое кафе, где нам подали хороший завтрак за нормальную цену. Ничто в кафе не напоминало об афримской ситуации, по радио передавалась только легкая музыка. По просьбе Изобель нам продали термос, наполнив его горячим кофе. Затем мы умылись в туалете кафе.

День выдался нетеплым, но дождя не было. Ехать с выбитым стеклом было неприятно, но можно. Я решил не слушать радио и сразу же разглядел определенную мудрость в стремлении Изобель не позволять происходившим вокруг нас событиям портить настроение. Хотя быть в курсе развития ситуации несомненно важнее всего, ее пассивность одержала надо мной победу.

Новое беспокойство обрело форму непрекращавшейся вибрации двигателя. Возможности заниматься его профилактикой не было, но я знал, что один из клапанов необходимо заменить. Тем не менее, у меня была уверенность, что это дело можно отложить до прибытия в Бристоль, и ничего не сказал своим пассажиркам.

Насколько мне представлялось, хуже всего будет в начале путешествия, когда придется избегать забаррикадированных участков дороги в предместьях Лондона. Поэтому я обогнул город по его северо-западной границе и направился в Уотфорд (без баррикады), затем Рикмансуорт (с баррикадой, но и открытым для транспорта объездом), а далее напрямик через Амершэм, Хай-Уикомб и затем на юг к Хенли-на-Темзе. Чем больше мы удалялись от Лондона, тем меньше и меньше попадалось явных признаков возможных неприятностей. Мы почувствовали себя спокойнее. Нам даже удалось залить в бак еще бензина и наполнить запасные канистры.

В маленьком кафе на пути в Ридинг нам подали ленч. Затем мы направились к главной дороге на Бристоль, не сомневаясь, что доберемся до наступления ночи.

Проехав восемь километров в западном направлении от Ридинга, автомобиль стал терять скорость; вибрация резко усилилась, мощность двигателя явно упала. Я не останавливал машину сколько было возможно, но на первом же подъеме дороги она встала сама. Я обследовал все, что мог, но системы подачи топлива и зажигания были в порядке; оставалось предполагать, что клапан, наконец, сломался.

Я уже собирался обсудить возникшую проблему с Изобель и Салли, когда подле нас остановилась полицейская машина.

Несколько месяцев я работал барменом с неполным рабочим днем в одном в лондонском районе Ист-Энд. Была необходимость в дополнительном заработке. Я тогда готовился к выпускным экзаменам и от стипендии быстро ничего не оставалось.

Я с изумлением узнал, что Ист-Энд представляет собой ряд почти не связанных друг с другом гетто: еврейского, негритянского, китайского, греческого, киприотского, итальянского и английского. До этой работы я полагал, что Ист-Энд населен главным образом белыми. Трактир верно отражал космополитизм района, хотя было очевидно, что сам трактирщик от этого не в восторге. В баре часто возникали перебранки и нас инструктировали убирать со стойки бутылки и стаканы, если дело приближалось к драке. Одной из моих обязанностей, как бармена, было разнимать дерущихся.

Я работал в трактире уже три месяца, когда хозяин решил нанять поп-группу на уикенды; через пару недель начались неприятности. Тип завсегдатая заметно изменился.

Вместо старых пьяниц с предсказуемыми манерами поведения и свойственным всем пьяницам самомнением трактир стал привлекать молодежь. Большая часть былых клиентов среднего возраста появляться перестала и через пару месяцев любому посетителю было меньше тридцати лет.

В то время в моду входила цветная и небрежно сидящая одежда, но завсегдатаи трактира эту тенденцию не разделяли. Со временем я понял, что это было внешним выражением врожденного консерватизма, распространенного в Ист-Энде очень широко.

Трактирщика звали Гарри, его фамилию я никогда не знал. Когда-то он был борцом в схватках на выносливость и на стене позади стойки висело несколько его фотографий, для которых он позировал в атласном халате и с длинной косичкой. От самого Гарри я не слышал рассказов о его подвигах на борцовском ринге, хотя его жена как-то сказала, что он заработал на этом достаточно денег, чтобы купить трактир.

Перед самым закрытием в бар приходило несколько друзей Гарри примерно его возраста. Он часто приглашал их остаться после закрытия, чтобы выпить с ними. В таких случаях он предлагал мне несколько шиллингов и я оставался обслужить их. В результате мне пришлось быть свидетелем множества разговоров старых друзей и я узнал, что их предубеждения и взгляды расового или политического толка были так же консервативны, как подходы к манере одеваться прочих посетителей бара.

Несколькими годами позже Джон Трегарт и его партия получили надежную поддержку избирателей именно в районах со свободным смешением разнорасового населения.

Мы еще несколько дней стояли лагерем. Ни у кого не было решения, что делать дальше. Большинство мужчин в результате похищения потеряли жен или партнерш по постели. И хотя из того, что случилось с Уилленом, мы прекрасно понимали сколь бессмысленно близко подходить к афримам, едва ли не инстинктивно продолжали оставаться там, откуда забрали наших женщин. Я тревожился, не переставая беспокоиться за судьбу Салли. До Изобель мне было мало дела. Стало немного легче, когда спустя неделю прошел слух, что мы отправляемся к Августину.

Лично у меня не было тяги к его обители, но это, по крайней мере, означало, что мы стронемся с места с какой-то конкретной целью.

Пока мы грузили пожитки на ручные тележки и готовились к отправке, Лейтиф подошел ко мне и подтвердил, что мы действительно направляемся к Августину. Это, сказал он, благотворно повлияет на моральный дух людей.

По-видимому он был прав. Во всяком случае за какие-то два часа настроение изменилось и, несмотря на бодрящий осенний холод, первые несколько километров мы шли, непринужденно и по доброму отдавая дань юмору.

– У вас есть имя? – спросил я.

– Да.

– Вы назовете мне его?

– Нет.

– У вас есть причина скрывать подобные сведения?

– Да. То есть, нет.

– В таком случае назовите мне его.

– Нет.

Таким был мой первый разговор с будущей женой. Ее звали Изобель.

По мере понимания британской общественностью масштабов надвигавшейся беды, страна скатывалась к стойкому осознанию безысходности и полной растерянности, напоминавшему настроения первых месяцев Второй мировой войны, о чем мне иногда рассказывали родители, вспоминая горький опыт собственной жизни.

В нашем колледже, как и в большинстве других учреждений страны интеллектуального толка, образовалось общество, открыто заявлявшее о своей обеспокоенности бедственным положением африканцев.

Нашими мотивами были принципы гуманизма, хотя несколько членов общества – главным образом, из числа тех, кто ранее придерживался консервативных взглядов и примкнул к обществу из политических соображений, – придерживались более академичного подхода. Именно такие люди первыми дискредитировали движение, потому что не смогли возразить печати и другим средствам массовой информации, обвинявшим проафримские группы в поддержке революционеров левого крыла.

Неоспоримой истиной было объединение африканских иммигрантов в вооруженные группы, получение ими оружия из-за границы, наплыв этих групп в города, захват домов и выселение из них бывших белых владельцев.

Большинство людей и сами видели, что эти обвинения справедливы, но наше общество было уверено, что ответственность за это лежит на правительстве. Проявлением большей благотворительности бедственное положение африканцев было бы можно смягчить и лишить оппортунистов возможности эксплуатировать эту ситуацию. Но радикальная политика способна лишь на радикальные меры. Упорный консерватизм Трегарта и его правительства, имевшего поддержку значительной части населения страны, допускал лишь очень незначительное проявление либерализма по отношению к незаконным цветным иммигрантам.

В остававшиеся до окончания семестра недели мои коллеги и я делали все возможное, чтобы наша уверенность в виновности правительства передалась студентам. Окончание семестра положило конец и нашему влиянию. Читая последние лекции, я был полон сомнений и страхов. Еще до того, как покинуть территорию колледжа, я стал внутренне осуждать себя и убеждать не ломать больше копья в этом направлении.

В ближайшие же недели, по мере распространения волны беспорядков на промышленных предприятиях, когда уличные демонстрации стали повседневным делом, я воочию убедился, что наши попытки пробудить симпатию к африканцам могли дать что-то хорошее. Существовала небольшая, но очень громкоголосая часть общества, твердо державшаяся собственных моральных принципов, и все больше и больше обыкновенных людей вступало в прямое столкновение с афримами, которые пошли по пути вооруженного бунта.

Во время одной из самых многолюдных лондонских демонстраций я увидел несколько студентов колледжа, которые несли громадный плакат с названием нашего общества. У меня не было намерения присоединяться к этому маршу, но я отбросил сомнения и влился в шумные ряды демонстрантов, став участником ее жестоких последствий.

Двери колледжа закрылись навсегда, следующий семестр так и не начался.

К нам подошли два полицейских и сказали, что мы находимся на закрытой территории и должны покинуть ее немедленно. Поступили сообщения, говорили они, что в находившемся неподалеку военном лагере произошел мятеже и вся прилегающая к нему зона оцеплена правительственными силами.

Я сказал полицейским, что наш автомобиль неисправен и хотя мы не оспариваем то, что они нам сообщили, от появления вблизи места этих событии никакие власти нас не предостерегли.

Похоже, полицейские были не намерены выслушивать оправдания.

Они повторили свои указания и потребовали убираться немедленно. Салли заплакала, когда один из полицейских открыл дверцу машины и выволок ее. Я запротестовал и тут же получил удар по лицу тыльной стороной ладони.

Он повернул меня лицом к машине, прижал к ней и обыскал карманы. Найдя в бумажнике документ, из которого следовало, что я был преподавателем колледжа, полицейский конфисковал его. Я снова высказал протест, но это не возымело действия.

Изобель и Салли тоже обыскали.

Покончив с обыском, они выбросили на дорогу наши вещи. Канистры с бензином переместились из багажника нашей машины в багажник полицейской. Я вспомнил то, о чем сообщалось ранее по радио, и попросил полицейских предъявить удостоверения. Мое требование опять было проигнорировано.

Нам было сказано, что через полчаса их машина вернется. К этому времени нас здесь не должно быть. Иначе, пригрозили они, нам придется пенять на себя.

Когда они повернулись к нам спинами, направляясь к своей машине, я бросился вперед и дал пинка тому, который ударил меня. Мой ботинок ладно пришелся по его копчику и он рухнул вперед на землю. Второй бросился на меня. Я попытался встретить его ударом кулака в лицо, но промахнулся. Он обхватил меня за шею, пригнул к земле, заломил руку за спину и ткнул лицом в грязь. Сбитый мною с ног поднялся, подошел ко мне и три раза сильно пнул в бок.

Когда они уехали, Изобель помогла мне добраться до переднего пассажирского сидения автомобиля. Бумажный салфеткой она вытерла кровь, бежавшую у меня изо рта.

Как только я достаточно восстановил силы, мы отправились через поле в направлении противоположном тому, в котором рассеянно махнул полицейский, когда говорил об армейском мятеже.

Я чувствовал сильную боль в боку и хотя мог с трудом идти, нести что-то тяжелое был не в состоянии. Поэтому Изобель пришлось тащить два наши большие чемодана, а Салли нести тот, что поменьше. Я только взял под мышку транзистор. Включив его на ходу, я смог поймать всего одну волну Би-Би-Си, но по ней передавалась лишь легкая музыка.

Мы все трое были в отчаянии. Ни Изобель, ни Салли не спрашивали меня что нам делать дальше… потому что с того момента, как мы впервые оставили дом, каждый вполне осознавал, что события, участниками которых мы стали, совершенно неподвластны нашему контролю. Ближе к вечеру снова пошел дождь и мы сидели под деревом на краю поля, перепуганные, потерявшие ориентировку, целиком захваченные потоком событий, которых никто из нас не ожидал и остановить теперь не надеялся.

Я узнал из газеты, которую читал регулярно, что настроения в стране поляризовались в трех направлениях.

К первому принадлежали люди, которым пришлось соприкоснуться с афримами и пострадать от них, либо те, что в любом случае предвзято относились к цветным, держали сторону правительственной политики и считали депортацию афримов необходимой. Согласно нескольким опросам, такие настроения преобладали.

Вторая группа граждан не ставила под сомнение необходимость позволить афримам обосноваться в Британии и предоставлять всю посильную благотворительную поддержку до тех пор, пока те не смогут интегрироваться в нашем обществе нормальным образом.

Третьих совершенно не беспокоило, высаживаются африканцы или нет, лишь бы это не касалось их лично.

Явное безразличие этой третьей группы было мне неприятно, пока я не понял, что сама благосклонность судьбы, оставлявшей меня в стороне, вероятнее всего относит меня именно к этой группе.

Я задавался вопросом о собственной моральной позиции. Хотя инстинкт оставался мне верен – в то время у меня были амурные дела с женщиной, которая занимала почти все мои мысли, – именно осознание изолированности от событий подвигло меня на вступление в проафимское общество колледжа.

Политический и общественный климат не отвечал тому роду моральных взглядов, которые мне пришлось принять.

Вскоре после избрания Трегарта на второй срок было введено множество новых законодательных актов, обещанных манифестом его правительства. Полиция получила широкие полномочия на вторжение в дома и задержания, что позволяло ей эффективнее действовать против людей, которых даже некоторые министры трегартовского кабинета называли подрывными элементами. Демонстрации по любому политическому поводу стали строго контролироваться полицией, а вооруженные силы получили право помогать в деле поддержания мира.

По мере того, как суда из Африки продолжали прибывать к британским берегам, возможности игнорировать проблему незаконных иммигрантов не оставалось.

После первой волны высадок правительство издало предупреждение, что судам не будет позволено приближаться к берегу вплоть до применения силы. Прямым его следствием стал инцидент в Дорсете, где армия противостояла африканцам, пытавшимся высадиться с двух перегруженных судов. Со всей страны в Дорсет собрались тысячи людей, пожелавших быть свидетелями события. Дело кончилось стычкой армии с общественностью. Афримы же сошли на берег.

Предупреждение правительства было подправлено. В нем теперь говорилось, что незаконные иммигранты подлежат аресту и депортации. Перед высылкой из страны им будет оказываться необходимая медицинская помощь.

Между тем поляризация подходов ускорялась незаконными поставками оружия афримам. Чем более их присутствие превращалось в военную угрозу, тем глубже становился раскол в стране.

Частная жизнь каждого в районах, непосредственно ощутивших развитие ситуации на себе, – и очень многих в далеких от мятежных действий местах, – целиком сосредоточилась вокруг этой насущной проблемы. Силы полиции разделились, произошел раскол в армии и ВВС. Флот оставался верен правительству. Когда высадился отряд американской морской пехоты, личный состав которого намеревался действовать в качестве инструкторов на стороне тех, кто стали известны как националисты, и когда Организация объединенных наций приняла решение о размещении своих сил для поддержания мира, военный характер ситуации стал очевидным.

К этому моменту никто не мог считать себя сторонним наблюдателем.

– Я слышал, мы идем к Августину.

Шагавший рядом со мной мужчина смотрел только вперед:

– Кровавое время.

– И у вас утрата?

– Отвяжитесь, а?

Я ничего не говорил, позволяя им обмениваться мыслями и строить логические выводы. За последнюю неделю такие или подобные разговоры мне приходилось слышать десятки раз.

– Это было решение Лейтифа. Остальные хотели остаться.

– Я знаю. Добрый старина Лейт.

– Он тоже остался ни с чем.

– Одна из них была его? Он ни разу не обмолвился об этом.

– Да. Говорят, он тайком крутил с женой Олдертона.

– Я не верил этому.

– Это факт.

– А что же Олдертон?

– Ничего не знал.

Второй мужчина рассмеялся:

– Вы правы. Эта утрата коснулась и меня.

– Всех нас.

Смеяться стали оба. Они гоготали словно старые кумушки в этой жуткой холодной тишине сельской местности.

Ночь мы провели на открытом воздухе, но утром нам посчастливилось найти еще открытый магазин, где по нормальной цене купили туристское снаряжение. До этого момента у нас еще не было серьезного плана, если не считать понимания необходимости продвигаться к Бристолю при малейшей возможности.

Мы шли весь день, ночевали снова на открытом воздухе, но на этот раз с большими удобствами. Всю ночь лил дождь, но у нас была от него надежная защита. Поначалу трудности казались непреодолимыми, но бодрости духа мы, тем не менее, не теряли, хотя по случайно подслушанному разговору Изобель с Салли перед тем, как девочка заснула, я по тону голоса жены догадался, что искусственный оптимизм стоил ей немалого напряжения.

Что касается меня, то я переживал, как понял позднее, фазу настоящего подъема силы духа. Сколь бы парадоксальным это ни казалось, относительная свобода, которой мы наслаждались в то время, когда военное положение в городах повергло население в рамки неимоверных ограничений, вполне компенсировала все остальные обстоятельства, вроде утраты абсолютно всей собственности, отсутствия крыши над головой и слишком далекого от нас Бристоля.

Нам встретилась лесополоса и мы остановились в ней на несколько дней лагерем. Как раз в эти дни у нас стало портиться настроение.

За провиантом мы наведывались в ближайшую деревню, где нам продавали все, что мы просили, не задавая вопросов. Но к концу недели, когда какой-то отряд афримских войск совершил на деревню набег, жители соорудили баррикады, отказав в снабжении и нам.

Мы решили идти дальше и двинулись в южном направлении. Я все более отдавал себе отчет в молчаливом негодовании Изобель по поводу происходившего с нами и поймал себя на том, что соревнуюсь с ней за доверие Салли. Из-за этого Салли стала орудием наших конфликтов (на деле она им была всегда) и очень страдала от этого.

Через день после того, как промокли снаряжение и пожитки во время переправы через реку, нарыв конфликта созрел.

У нас не было контакта с остальным миром. Батарейки транзистора почти окончательно сели, а побывав в воде, вовсе перестали работать. Пока Изобель и Салли вытаскивали одежду и все остальное для просушки на солнце, я ушел в себя, пытаясь соорудить из всего, что мне было известно, некий план наших дальнейших действий.

Мы только знали, что попали в ужасно трудное положение и что наши личные проблемы усугубляла окружавшая нас ситуация. Нам была слишком хорошо известна мера грядущих тягот, но мы могли бы справиться с ними лучше, если бы знали текущую политическую обстановку.

(Много позже я узнал, что как раз в то время по инициативе Красного креста и Объединенных наций была развернута широкомасштабная благотворительная программа, которая преследовала цель попытаться снова обеспечить жильем людей вроде нас, лишившихся собственности в результате сражений. Эти усилия с самого начала оказались обреченными на неудачу, так как по мере усиления противостояния обе организации стали дискредитироваться в глазах общественности, а проводимая ими работа использовалась всеми конфликтующими сторонами в качестве тактического, политического или социального оружия против других. Результатом этого явилось массовое недоверие ко всем благотворительным организациям и со временем их функция свелась к поверхностной поддержке людей в их нынешнем положении).

Было очень нелегко примириться с неприятностями существования, которые выпали на нашу долю.

Я исходил из того, что любую ситуацию надо воспринимать, как предопределенную. Таким было и мое отношение к Изобель. Наш брак был ничем иным, как соглашением, которое себя исчерпало. Пока мы жили в собственном доме, оба могли не обращать внимания на тот факт, что наши отношения лицемерны и что политические события того периода как-то на нас сказывались.

Но нынешняя политическая ситуация так изменила образ нашего существования, что мы больше не можем притворяться.

За эти несколько минут раздумий в одиночестве я с поразительной ясностью увидел, что наш брак достиг своего логического конца и что настал момент, когда от притворства надо отказаться. В голову лезли практические соображения, но я отмахивался от них. Изобель позаботится о себе сама или отдастся в руки полиции. Салли пойдет со мной. Мы с ней вернемся в Лондон, а там решим что делать.

Не так уж часто в жизни я приходил к продуманным решениям и только что принятое мне не нравилось. Память о минувшем – добрая память – сдерживала меня. Но на моем боку еще не зажили синяки от сапога полицейского и они ярче любых воспоминаний не позволяли забыть истинную природу нашей совместной жизни.

Прошлое ушло от нас, та же участь постигла и настоящее. Моменты внутреннего расположения к Изобель, когда я думал, что мы можем еще раз вместе найти способ уживаться друг с другом, представлялись мне фальшью. Раскаяния не существует.

У Августина мы должны были быть на следующий день и пришлось ночевать в поле. Никому из нас не нравилось спать на открытом воздухе. Мы предпочитали устраиваться в брошенных домах или сельскохозяйственных постройках. Мне всегда было нелегко, если приходилось спать на голой земле в холод. Кроме того, около полуночи выяснилось, что разбитый нами лагерь оказался всего в километре от зенитной батареи. Орудия несколько раз открывали огонь и хотя прожекторы дважды обшаривали небо, нам не удалось разглядеть в кого они палили.

Мы отправились на заре. Все продрогли, чувствовали себя неотдохнувшими и были раздражены. Километров за восемь от владений Августина нас остановили морские пехотинцы США и обыскали. Действовали они по привычке, обыск был поверхностным и занял не более десяти минут.

Лейтиф послал меня и еще двоих вперед, чтобы проверить, на месте ли хозяйство Августина. Все, чем мы располагали для установления направления, была перерисованная географическая сеть с отметкой, попавшая к нам через систему оповещения беженцев. Хотя оснований сомневаться в этой информации не было – наша система оповещения считалась единственной надежной формой распространения новостей, – не исключалась возможность, что ее подсунула та или другая воюющие группировки. В любом случае прежде всего необходимо убедиться, что мы никому не помешаем и никто не помешает нам.

Мы пошли вперед, а Лейтиф организовал приготовление кормежки.

Если верить схеме, мы вышли на необработанное поле. Очевидно оно лежало под паром больше года и заросло травой и сорняками. Признаков обитания здесь людей достаточно – отхожее место в углу, много лысых пятен на траве, мусорная свалка, следы костров, но поле было пусто.

Мы несколько минут молча искали. Наконец один из моих товарищей обнаружил кусок белого картона в полиэтиленовом пакете под небольшой кучкой сложенных условным знаком камней. На картонке была надпись «Августин» и новая схема-план. Мы сверились по карте. До указанного места чуть больше километра.

Лагерь расположился в лесу, но нашли мы его сравнительно легко. Там было несколько палаток от крохотных из грубого брезента, под которым мог уместиться один, от силы двое, до среднего размера шатра, какими пользуются цирки на колесах. Весь лагерь был огорожен веревкой, которая шла в обе стороны от выступавшей вперед большой палатки. Любой, желавший попасть в лагерь, обязан входить через нее.

Перед входом укреплен небрежно окрашенный щит с надписью «Августин». Ниже значилось \"Чернокожие на выбор\". Мы вошли внутрь.

Стол на козлах; за ним сидел молодой парень.

Я спросил:

– Августин здесь?

– Он занят.

– Слишком занят, чтобы повидаться с нами?

– Сколько вас?

Я назвал парню количество мужчин нашей группы. Он вышел из палатки в сторону лагеря. Через несколько минут появился Августин. Очень немногие беженцы знали национальность Августина. Британцем он не был.

– Вы привели мужиков? – спросил он меня.

– Да.

– Когда они появятся?

Я ответил, что в течение часа. Он взглянул на часы.

– Ладно. Но чтобы к шести вас здесь не было.

Мы согласились.

Он добавил:

– Вечером мы ждем других. Порядок?

Мы снова согласно кивнули и пошли к нашему временному лагерю, где ждали Лейтиф и остальные. Мне пришло в голову, что если мы сразу же расскажем, где находится лагерь Августина, они не станут ждать и наши шансы окажутся под угрозой. Мы отказались назвать точное место, сказав, что лагерь переехал. Когда до всех дошло, что распространяться мы не намерены, нам дали поесть. Утолив голод, мы повели группу к Августину.

Лейтиф вошел в палатку вместе со мной и двумя другими разведчиками. Остальные повалили следом, некоторые остались ждать снаружи. Я заметил, что за время нашего отсутствия Августин привел в порядок свой внешний вид и установил деревянный барьер поперек палатки, чтобы воспрепятствовать нашему проникновению на территорию лагеря.

Он сидел за тем же столом на козлах. Рядом с ним была высокая белая женщина с длинными черными волосами и удивительно голубыми глазами. Она окинула нас взором, который я назвал бы презрительным.

– Сколько вы можете заплатить? – спросил Августин.

– Сколько вы хотите? – ответил вопросом на вопрос Лейтиф.

– Никаких продуктов.

– Продукты – лучшее, что мы можем предложить.

– Не надо продуктов. Нам нужны карабины или женщины.

Лейтиф ответил:

– У нас есть свежее мясо. И шоколад. Много консервированных фруктов.

Августин пытался выглядеть недовольным, но я видел, что ему трудно отказаться от предложенного.

– Ладно. А карабины?

– Нет.

– Женщины?

Лейтиф, не упоминая о похищении, ответил, что с нами нет ни одной женщины. Августин плюнул прямо на стол.

– Много ли рабов-негров?

– У нас их нет.

Я ожидал, что Августин не поверит. Лейтиф как-то говорил мне, что в последнее посещение этого места Августин был более общительным и по секрету сообщил, что \"доподлинно знает\" о наличии негров-рабов или заложников во всех группах беженцев. Помимо чисто моральной стороны дела, будь это даже непреложным фактом, постоянные обыски и допросы пресекли бы подобную практику. Во всяком случае в тот момент Августин, похоже, поверил нам на слово.

– Хорошо. Какие продукты?

Лейтиф подал ему лист бумаги со списком продуктов, которыми мы могли поделиться. Женщина тоже читала, заглядывая через его плечо.

– Мяса не надо. У нас его достаточно. Оно слишком быстро портится. Побольше шоколада.

Наконец бартерная сделка была улажена. Зная сколько приходилось платить прежде, я понимал, что Лейтиф поторговался превосходно. Мне казалось, что его вынудят заплатить гораздо больше. Судя по тому, что Августин явно блефовал, его избыток питания был не настолько большим, как ему хотелось представить; видимо испытывал он лишения и в других отношениях. Меня особенно озадачило его настойчивое требование оружия.

Мы вышли из палатки к оставленным ручным тележкам и сгрузили с них оговоренное количество продуктов. На этом с бизнесом было покончено и нас пропустили через палатку на небольшую расчищенную площадку. Августин гордо возглавлял наше шествие мимо его шлюх.

Мужчин оказалось почти втрое больше, чем девиц. Мы согласились вести себя разумно и разделились на три группы. Затем стали тянуть жребий, чтобы определить очередность между группами. Моя оказалась первой. Две другие остались ждать, а мы пошли вдоль шеренги девиц, которые выстроились, словно взвод на поверке.

Все девицы – негритянки. Они так походили одна на другую, что невольно пришла мысль об их подборе по вкусу самого Августина: высокие, полногрудые, широкобедрые. Возраст – от зрелой молодухи до юной девочки, несомненно еще подростка.

Мне приглянулась женщина лет двадцати пяти. Когда я заговорил с ней, она обнажила зубы, будто осмотру подлежали и они.

После обмена парой слов девица повела меня в дальний конец лагеря к небольшой палатке. Внутри было так мало места, что она сняла одежду снаружи. Пока девица раздевалась, я огляделся. Перед входом каждой палатки обнажались и все остальные женщины.

Раздевшись догола, она забралась внутрь. Я снял брюки и положил их на землю рядом с ее одеждой. Затем последовал за ней.

Она лежала на подстилке из нескольких одеял, брошенных прямо на землю. Торцевых полостей палатка не имела, и будь девица на несколько сантиметров выше ростом, из-под навеса высовывались бы и голова, и ноги.

Я заглянул под брезент и вид ее растянувшегося на одеялах обнаженного тела возбудил меня. Влезать пришлось на четвереньках. Она предоставила мне пространство, разведя в стороны ноги. Я улегся на нее и запустил левую руку между нашими телами. Потискав для начала правую грудь, я скользнул рукой вниз и крепко вцепился в пучок жестких волос.

Сперва я опирался на правую руку, но когда она обхватила меня руками, пришлось вытянуть эту руку вдоль тела. Уже приступая к делу, я ощутил холодную твердость металла у нее под боком. Прилагая все усилия не обнаружить тайну открытия, я пощупал пальцами как можно дальше и пришел к заключению, что это спусковой крючок и предохранительная скоба карабина.

Пока мы спаривались, мне удалось оттолкнуть карабин к краю навеса. Я был удовлетворен достаточной ненавязчивостью своих движений, во всяком случае она не показывала никаких признаков того, что догадывается об их назначении. В конце концов карабин удалось отодвинуть на треть метра, но он еще не высунулся из-под одеял.

Желание обладать оружием так сильно овладела моими страстями, что сексуальная озабоченность отодвинулась на второй план и эрекция пошла на убыль, хотя я и продолжал делать полагавшиеся движения. Пришлось снова сосредоточить внимание на девице и ее теле. В результате этого раздвоения на достижение точки кульминации у меня ушло больше времени, чем обычно. К концу мероприятия и она, и я были в испарине.

Мы оделись и возвратились на площадку перед палаткой. По непристойным замечаниям мужчин я понял, что отсутствовал дольше всех остальных. Моя девица встала в строй и выбором партнерш занялась вторая группа.

Когда они парами двинулись к дальним палаткам, я прошел мимо остальных, а затем и через входную палатку, где Августин, продолжая восседать за козлоногим столом, вел жаркую беседу со своей дамой, и направился к оставленным у кромки леса тележкам. Миновав их, я стал углубляться за деревья.

Пройдя метров двадцать, я оглянулся. Августин с подозрением следил за мной, стоя у входа в палатку. Непристойным жестом я показал ему, что намерен помочиться. Он махнул в ответ рукой и я пошел дальше.

Когда из лагеря меня не стало видно, я повернул по широкой дуге, оставляя лагерь слева от себя; затем, крадучись, стал приближаться к нему с боковой стороны. Никто меня не заметил.

Скрываясь за деревьями и кустами, я еще немного прошел по кругу, пока не оказался напротив палатки, в которой побывал. Удостоверившись, что за мной не наблюдают, я двинулся вперед на четвереньках. Границу лагеря пришлось пересекать на животе, я едва не задел головой за веревку ограждения.

Мужчина под навесом последними словами поносил девицу, богохульствуя, оскорбляя и проклиная ее расу, поливая словесным дерьмом цвет ее кожи. Она отвечала сладострастными стонами.

Я сунул руку под боковину палатки, нащупал карабин и вцепился в него. Медлительность, с которой я вытаскивал оружие, давалась мне с трудом и вот-вот могла обернуться панической спешкой. Наконец я вытащил его и уполз под сень леса. Схоронив карабин в широко разросшемся колючем кусте ежевики, я вернулся в лагерь.

Проходя мимо Августина, я удостоился грубого замечания на тему мочеиспускания. Он жрал шоколад, весь подбородок был в густых коричневых пятнах.

С закрытием колледжа я оказался второй раз в жизни в серьезном финансовом кризисе. Некоторое время мы существовали на сэкономленные деньги, но не прошло и месяца, как стало ясно, что необходимо искать какое-то альтернативное занятие. Хотя я несколько раз звонил в администрацию колледжа, добиться вразумительного ответа так и не удалось, не считая заверений, что мне удастся выйти из затруднительного положения. Задача найти работу по найму стала для меня главной.

Мне бы следовало знать, что в то время страна переживала период чрезвычайных экономических трудностей. Политика регулирования платежного баланса, на которой Джон Трегарт и его правительство пришли к власти, срабатывала теперь плохо, если вообще что-то давала. В результате цены продолжали расти, все больше людей становилось безработными. Поначалу, не сомневаясь ни в себе, ни в значимости моей степени магистра английской истории, я путешествовал по офисам издателей, намереваясь получить временную должность редактора или консультанта. Вскоре от иллюзий не осталось и следа. Мне стало ясно, что в мире книг, как и буквально во всем остальном, расходы и штаты урезаются при любой возможности. Осталось лишь сокрушенно покачать головой, когда я узнал, что по той же универсальной причине мне заказан путь и на канцелярскую работу. Вопрос о работе руками, в общем и целом, не стоило и поднимать: с середины семидесятых управлением трудовыми ресурсами в индустрии занимались только профсоюзы.

Подавленность моего настроения дошла до предела и я обратился за помощью к отцу. Несмотря на официальную отставку по возрасту, он ухитрился остаться директором небольшой сети компаний и все еще имел влияние. Ни одного из нас эта мимолетная встреча не взволновала, поскольку уже несколько лет мы общались исключительно формально, но очень любезно. Он добился для меня незначительной должности на текстильной фабрике в цехе резки тканей, но я так и не нашел способа выразить ему свою благодарность в полной мере. Когда несколько месяцев спустя отец умер, я безуспешно пытался ощутить нечто большее, чем несколько минут огорчения.

Как только насущные финансовые проблемы были решены, я обратил внимание на развитие проблем национального масштаба. Признаков прекращения событий, которые не позволяли мне называть состояние страны нормальным, обнаружить не удалось. Самым важным знаком было закрытие правительством моего колледжа. Хотя на первых порах общественность поднимала крики о явном произволе в отношениях государства к университетам, ее интерес вскоре переметнулся на другие события.

Я даже не стану пытаться как-то охарактеризовать свою работу на фабрике. Коротко говоря, мои обязанности были связаны с наблюдением за резкой тканей разной фактуры и цвета на куски определенной длины, проверкой правильности маркировки и упаковки кусков, после чего оставалось проследить, чтобы каждая партия отправлялась в назначенное место.

За неделю я усвоил все относящиеся к делу детали и с этого момента работа превратилась в шаблонную цепь операций, которые я выполнял лишь постольку, поскольку это давало мне деньги.

Я сказал Изобель:

– Нам надо поговорить. Отойдем на минутку.

– Я тоже должна поговорить с тобой.

Мы оставили Салли возле палаток и отошли туда, где я только что сидел. Мы стояли молча, от одного присутствия другого чувствуя себя неловко. Я понимал, что впервые нахожусь с ней по-настоящему один на один после перерыва в несколько дней, если не недель. Эта мысль напомнила мне, что мы не были близки более трех месяцев.

Я старался не смотреть на нее.

– Алан, мы должны что-то сделать, – сказала она. – Так не должно продолжаться. Меня охватывает ужас от того, что может произойти. Мы обязаны вернуться в Лондон. Все это не для Салли.

– Я не знаю что делать, – возразил я. – Мы не можем вернуться, нам не добраться до Бристоля. Остается только ждать.

– Но ждать чего?

– Откуда я знаю? Пока все снова не придет в норму. Тебе положение известно не хуже, чем мне.

– Ты думаешь о Салли? Ты хотя бы видел ее в последние дни? Ты думаешь о том, что происходит со мной?

– Я знаю что происходит со всеми нами.

– И ничего, черт побери, не делаешь!

– Если у тебя есть дельные соображения…

– Укради автомобиль. Застрели кого-нибудь. Делай что угодно, но вытащи нас из этих чертовых полей и верни в приличную жизнь! Где-то она есть и мы должны туда добраться. В Бристоле все было бы как надо. Или мы могли бы вернуться в лагерь. Я уверена, что они примут нас, стоит им увидеть Салли.

– Что же все-таки с Салли?

– Ничего, раз ты даже не заметил.

– Что ты имеешь в виду?

Она не ответила, но думаю, я угадал ее намерение. Это обычный прием использования Салли против меня.

Я сказал:

– Будь благоразумна. Ты не можешь требовать, чтобы я решил все проблемы. Ни я, ни ты ничего не можем сделать. Будь какая-то возможность, мы бы попробовали.

– Что-нибудь надо сделать. Мы не можем вечно жить в палатках посреди чужого поля.

– Послушай, вся страна превращена в ад, я не знаю что происходит и сомневаюсь, что нам было бы лучше в Лондоне. Полиция на всех главных дорогах, войска в большинстве городов. Газет нет, по радио ничего не сообщается. Все, что я могу предложить, – оставаться там, где мы есть, столько, сколько потребуется, пока все не образуется. Даже если бы у нас был автомобиль, нам вероятнее всего не позволили бы ехать. Сколько дней мы не видели на дорогах ни одной машины?

Изобель разразилась слезами. Я попытался ее утешить, но она оттолкнула меня. Я стоял рядом и ждал пока она успокоится. Мне становилось не по себе. Когда я обдумывал то, что собирался сказать ей, все выглядело совсем просто.

Не переставая плакать, Изобель отступала от меня, а когда я попытался ее удержать, толкнула в больной бок. Я увидел, что Салли пристально смотрит в нашу сторону.

Изобель, наконец, утихла и я спросил:

– Что бы тебя устроило больше всего?

– Не вижу смысла говорить с тобой об этом.

– Однако, смысл есть.

Она пожала плечами:

– Думаю, мне хочется, чтобы у нас все было, как до начала этого кошмара.

– Жизнь в Саутгейте? В бесконечных скандалах?

– И твоем отсутствии черт знает до какого часа ночи в объятиях очередной шлюшки, – добавила она.

Изобель была в курсе моих амурных делишек года два, если не больше. Ее выпады уже давно утратили способность задевать меня.

– Ты предпочитаешь ту жизнь нынешней? Неужели это правда? Подумай хорошенько, действительно предпочитаешь?

– Я давно думаю об этом, – сказала она.

– И обо всем, что нам дал этот брак. Неужели ты искренно желаешь снова вернуться ко всему этому? – Я предвидел ее вопрос и знал на него ответ. Наш брак окончился, еще не начавшись.

– Все что угодно… лишь бы не то, что сейчас.

– Это не ответ, Изобель.

Я снова обдумывал, сказать или не говорить ей о своем решении. Сколь бы бессердечным оно ни казалось при нынешнем ее состоянии, это было альтернативой ситуации, которая нам обоим ненавистна. Пусть даже она хотела возврата к прежнему, а я собирался идти до конца. Имеет ли это значение? задавал я себе вопрос.

– Ладно, – сказала она. – Давай разделимся, как тебе это? Ты возвращаешься в Лондон и находишь где нам жить. А я забираю Салли и мы пытаемся добраться до Бристоля. Погостим там, пока не получим весточку от тебя.

Я ответил, не раздумывая:

– Нет. Ни в коем случае. Я не позволю тебе забрать Салли. Я ее тебе не доверю.