– Заметили, в чью канаву белые лупят? Заметил, мать твою так, выругался начдив, скрепя сердце.
— Почему? Ты странно себя ведешь: вечно недоговариваешь, сторонишься всех, кроме Бриана. А теперь и от Бриана решила отдалиться?
– Ну? Когда его стрелять будем?
— Поверь, так лучше. Для всех. — рассеянный взгляд прямо перед собой и лишенный эмоций голос говорили об обратном. Два дня назад Бестии обязательно ввернула бы какое-нибудь ехидное замечание.
– После, заявил начдив. Расстрелять его, родимого, мы успеем завсегда.
— Устала? Ты была расстроена вчера, — не отставал я.
— Тебе показалось. Я в порядке.
И он поднял палец повыше над канавой, чтобы его могли лицезреть врага, которым было суждено догадаться, что их ловкий шпион будет обезврежен.
— Бести, посмотри на меня, — девушка подняла голову. Странно, у нее глаза меняют цвет… сейчас они зеленые, а когда она злиться, становятся серыми, как предгрозовое небо… Стоп, не о том я думаю. — Прикрытие Бриана целиком зависит от твоего состояния. Поэтому я беспокоюсь.
Поднятым пальцем начдива белые не были удивлены. Им воспользовался обезумевший от офигенного, мягко говоря, огня молодой шмель, и следующую неделю начдив не мог указывать, куда какие вооруженные силы бросить из-за жутко распухшего пальца.
— Да, я расстроена. — все-таки ответила она, — Вчера я получила известие о смерти близкого человека. Но ты не беспокойся, я вполне себя контролирую, и Брайану ничего не грозит.
А в общем, операция прошла успешно. Пулемёт, поставленный в канаву у леса, был удачно раздолбан и брошен ржаветь. Политрук при боевой операции промочил штаны, а начдив сломал саблю. А вообще-то, жизнь была прекрасна и безоблачна.
Слишком хорошо контролирует. Причем этот контроль очень избирательный, в чем я уже успел убедиться. Бести ничуть не боится проявлять свои эмоции в отношении Бриана или того же Видереля, и только от меня закрывается мощнейшим ментальным щитом. В первый раз меня выделили из всех таким образом. Очень неприятным. Я осторожно подвинул оборотня и уселся на скамью. Не настолько близко, как на берегу реки, но все-таки Бести сейчас была в пределах досягаемости…
Утром ехидный Фурманов принёс Василию Ивановичу газету \"Гудок\", кратко отражающей все важнейшие события гражданской войны, в которой Чапаев по слогам прочёл свой собственный некролог. В газете говорилось, что Василий Иванович \"геройски потонул в речке Урал\", что начдива как несколько покоробило, так и.сильно обидело.
— Может быть, я смогу поднять прекрасной леди настроение? — я произнес это самым теплым и мягким голосом, на какой был способен. Обычно на женщин такой тон действовал безотказно. Подействовал и на этот раз, хотя и не так сильно. Бести слегка расслабилась, опершись на спинку, хотя по-прежнему избегала смотреть на меня.
– Ну вот, товарищ начдив, сказал нахальньй Фурманов, который сам лично написал данное произведение. Я же говорил, в наций сплоченных рядах действует вражеский агент.
Ладно, продолжим в том же духе…Добавим чуть-чуть романтики. Я создал иллюзию: вокруг скамьи начали неторопливо расти кусты с прекрасными цветами, сплетая над нами живой шатер. Бести вздрогнула, повернулась ко мне, в глазах безмерное удивление.
– Погодь, задумчиво сказал начдив. Агент – это одно, а вот какая зараза эту дрянь наштамповала…
— Просто иллюзия, — ответил я на невысказанный вопрос. Нет, не стоит торопиться. Одно неверное движение — и девчонка сорвется прочь. Жаль, я не знаю, какие цветы предпочитает человечка…Но судя по ее распахнутым от удивления глазам, и так впечатление неплохое. Я про себя усмехнулся: если бы все было так легко…
Зараза-изготовитель вышеуказанной дряни предпочла в дальнейшие переговоры не вступать и ретироваться на кухню.
— Как красиво! — Бести протянула руку, словно хотела потрогать цветок, но не решалась.
Там, к удивлению Дмитрия Андреевича, не было никого. Гулко стукалась от ветра неплотно закрытая форточка, а вообще внутри было тихо и ничего, не видно.
— Не бойся, они вполне материальны. — я сорвал цветок и протянул девушке, невольно любуясь ею. Эмоции преобразили ее больше, чем все ухищрения стилистов. Непостижимым образом смешались радость, удивление, и некоторое опасение. И все это отразилось на лице: окрасились нежным румянцем щеки, зажглись золотые искры в зеленых глазах. Или это была игра солнца, проникавшего сквозь листву? Девушка приняла у меня цветок, который тут же превратился в яркую птицу. Пиксель заинтересованно поднял голову — почему это хозяйка перестала его гладить?
Фурманов удивлённо сел на завалинку, куда предусмотрительно мстительный Петька заколотил свежий трехдюймовый гвоздь. Вопль политрука потряс округу. Из канавы выскочили испуганные домашние гуси и с перепугу пролетели аж тридцать метров. А Петька, уяснивший для себя, что длительные однообразные уговоры даже несколько возбуждают дам, проводил время с Анной Семёновной на вышеописанном сеновале.
— Ах! — Бести только вдохнуть успела, как птица под лапами оборотня разлетелась стайкой золотых мотыльков.
Вскоре, а точнее, к вечеру, дверь сеновала распахнулась, и оттуда вышел Петька, очень довольный.
Человечка совсем по-детски всплеснула руками и засмеялась. Пиксель недоуменно вертел головой, не понимая, куда пропала его добыча. Я тоже улыбнулся, глядя на него. Потом встретился глазами с Бести…
– Ну? – спросил голос с небес. Петька испуганно поднял голову. На дереве сидел начдив, поигрывая биноклем.
— Киан, все это конечно замечательно, спасибо за развлечение… Но о чем ты хотел со мной поговорить? — взгляд Бести снова стал серьезным и настороженным.
– Чего? Как она на сене? – спросил Василий Иванович. Он хотел спросить \"как она в постели\", но подумал, что Петька может неправильно понять.
— О твоих планах в Эвилоне. Ты долго планируешь пробыть здесь? — надо же мне знать, есть ли шанс сманить ее в Лайфорс.
– Во! – сказал Петька, показывая большой палец.
— Пока не улажу все свои дела. — девчонка отвернулась, глядя в сторону жилых зданий, всем видом показывая, что ей не нравится разговор.
– Ишь ты, как человеку счастье подвалило, ехидно сказал Чапаев.
— Бриан сказал, что вы идете на бал-маскарад.
Внизу, под деревом, политрук гневно кусал локоть.
— Да, лорд Видерель нас пригласил.
– Ну почему же, страдал он, -почему он может, а я не могу?
— Возможно, я мог бы составить тебе компанию… — вкрадчиво сказал я своим лучшим «бархатным» голосом. Хотел бы я посмотреть на женщину, которая сможет перед ним устоять…
– Тут видны две исторические причины, сказал Василий Иванович, свешиваясь с дерева. Ни одну из них он назвать не успел, так как сук, на Котором он сидел, не выдержал его тяжести.
На следующий день утром Чапаева разбудил равнодушный и заспанный дед Митрич:
— Спасибо за лестное предложение, Ваше высочество, — Бести поднялась со скамьи, позвав оборотня, — Но вовсе незачем отвлекаться от нужных и важных дел, которыми вы, конечно же, заняты, ради такой безделицы.
– Кореш Шпандент приехали, сказал он, показывая пальцем на улицу.
\"Не дай бог, опять иностранцы\", подумал Василий Иванович, снимая с крючка берданку.
Вот и посмотрел. Интересно, где я ошибся? У меня появился азарт: неприступные крепости брать намного интересней!
А тем временем корреспондент уже гремел уроненным ведром в сенях.
Дэйр.
– Сколько их, Митрич? – полушёпотом спросил начдив.
– Всего-то одна баба, сказал Митрич, распахивая скрипящую дверь.
В течение следующего дня я смог убедиться, что человечка себя работой не перетруждала. Я напитал мазь магией, как и обещал (в конце концов, животное не должно страдать из-за человеческой глупости), но поскольку Бести на конюшне в моем присутствии не появлялась, оставил банку с мазью на полке с прочими средствами ухода. Найдет, если не совсем идиотка… Пегас целые дни проводил в стойле, и по-прежнему шипел на меня, стоило мне только приблизиться. А, мне-то какая разница?
– Баба? – удивился начдив, и обомлел. Таких баб он ещё не видел ни разу. Несмотря на свое пролетарское положение, корреспондента хотелось затащить за печку и основательно пощупать.
Казалось, что всех устраивало такое положение, во всяком случае, лорд Киан пегасом не интересовался. Я занимался своими делами, а в перерывах читал «Теорию Вероятностей» (автором учебника был Магистр Аранон, я надеялся, что книга поможет мне лучше усвоить его лекции в следующем учебном семестре). Ближе к вечеру пришел Балор, чтобы уладить формальности и получить у лорда Готорна пропуск. После чего заглянул ко мне.
– Товарищ Чапаев? – корреспондент состроила глазки и возбудительно опустилась на лавку. Василий Иванович перевел дух и шумно сглотнул. Я корреспондент газеты \"Правда\" из Москвы. Приехала описать вашу живописную гибель и вашу боевую роту…
— Собственно, тут и обсуждать нечего — все, как в прошлый раз. — сказал я, — Разве что не подходи к крайнему стойлу. Там незапечатленный пегас и лучше его не нервировать.
– Дивизию, глухим голосом поправил её Чапаев. Он чувствовал, что если она скажет еще хоть слово или сделает ещё одно движение, он тогда не вытерпит.
— Ты шутишь? — Балор уставился на меня с недоверием.
Внезапно дама встала и потянулась за ридикюлем, брошенным Митричем на пол. Василий Иванович с боевым кличем \"Ура!\" бросился на неё. Дама нисколько не сопротивлялась. Она только ласково пропищала \"Шалунишка!\", и начдив понял, что боевой манёвр удался. Он засунул одну руку корреспонденту под юбку, а второй принялся судорожно расстегивать галифе. Корреспондент газеты \"Правда\" Чапаеву понравилась. Он некоторое время старательно уговаривал её остаться, а когда уговорил, явился Петька. Он изумлённо посмотрел на даму, сидящую рядом с начдивом в полном неглиже, и почесал в затылке.
Я пожал плечами:
Начдив крякнул и сказал:
— Смотри сам. Ты же можешь отличить запечатленного зверя от дикого?
– Петька, знакомься, корреспондент из Москвы.
Балор все-таки мне не поверил и пошел взглянуть. Вернулся он, еще более недоумевая.
– Здоров, корреспондент, испуганно сказал Петька, решивший, что корреспондент сейчас пойдёт вот в таком виде на кухню и велит сократить рацион до куска хлеба со стаканом воды в день. \"А кто, интересно лучше\" – подумал Петька, Анка или эта?\"
— Кому нужен дикий зверь, да еще беспородный? И как же ты с ним справляешься?
Мало-помалу я постигал его красоту. Мне даже кажется, что я эту красоту создавал, решил вдохнуть ее в это лицо и тело, отталкиваясь от идеи полиции, которую они должны были воплощать.
– Здравствуйте, товарищ Петька, сказала корреспондент. Я буду описывать в газете вашу боевую роту…
— Я к нему не подхожу. Он подпускает к себе только человеческую девчонку. Она все и делает. Да, раз уж речь зашла о работе — ты же помнишь наши правила?
Народное название этой организации усугубляло мое смятение:
– Дивизию, лениво поправил Чапаев, изучая нижнюю часть спины корреспондента рукой.
— Помню-помню. Но, прости, Дэйр, не верю! — рассмеялся Балор.
«Тайная полиция. Он — из тайной полиции».
– Не слабо, сказал Петька.
— Не веришь чему? — уточнил я.
– Чего пришёл? – спросил начдив сурово. Не видишь, мы заняты с товарищем корреспондентом.
— Не верю, что дикая зверюга подпустит к себе человека.
В последующие дни я стал незаметно ходить за ним по пятам и высматривать его издали. Я устроил за ним тайную слежку. Он вошел в мою жизнь, не подозревая об этом. В конце концов я покинул Марсель, храня в душе мучительно нежное воспоминание о Бернардини. Два года спустя меня задержали на вокзале святого Карла. Сыщики грубо обращались со мной в надежде вырвать признание. Дверь комиссариата распахнулась, и я с изумлением узрел Бернардини. Я боялся, что он тоже примется меня бить, но он приказал прекратить допрос. Он ни разу не заметил меня, когда я крался за ним, охваченный страстью. Даже если он видел мое лицо пару раз, два года спустя он, скорее всего, его позабыл. Отнюдь не чувство симпатии и не доброта заставили его сжалиться надо мной. Он был такой же сволочью, как остальные. Я не могу объяснить, отчего он взял меня под защиту. Когда меня выпустили через два дня, я разыскал его, чтобы поблагодарить.
\"Анка лучше\", подумал Петька, и обнаружил, что забыл, зачем пришёл.
— А я тебя и не убеждаю. Сам как-нибудь увидишь, когда начнешь тут работать.
— Вы, по крайней мере, классно себя вели.
– Ну иди, сказал начдив. Когда вспомнишь, заходи, поговорим о жизни.
Балор с удобством устроился на скамейке у входа в конюшни, вытянув ноги, явно намериваясь продолжить разговор. Мне хотелось почитать вместо праздной болтовни, поэтому я намекнул Балору, что ему пора идти.
— О! Это нормально. Зачем же измываться над ребятами?
Весть о том, что в избушке начдива сидит \"офигенная голая баба\" разнеслась по дивизии в мгновение ока. Первым прибежал Фурманов. Он посмотрел в окно, щёлкнул языком и обиженно сказал:
— Уйду, как только ты признаешься, что пошутил насчет человечки, — отозвался Балор.
— Вы не откажетесь со мной выпить?
– Ну почему он, ну почему? Следующий порыв страсти Василию Ивановичу пришлось провести под одобрительные возгласы дивизии, собравшейся перед штабом.
— Балор, неужели ты хочешь навлечь на меня неприятности? Если лорд Готорн увидит тебя здесь…
Он согласился. На следующий день мы снова встретились. Это он меня пригласил. Кроме нас, в баре не было ни души. Я сказал ему с замиранием сердца:
Дивизии корреспондент тоже понравился. Только Петька и Фурманов не нашли в ней ничего хорошего. Они отчего-то быстро забыли все обиды, нанесённые друг другу, и мирно сидели под деревом, глядя в небо.
— А я уже давно вас знаю.
— Я скажу ему, что ты даешь мне ценные указания, — улыбнулся Балор.
– Скажи мне, Дмитрий Андреич, есть на Луне люди, ай нету? – спросил внезапно Петька.
— Да? С каких же пор?
— Да ну тебя к демонам! Между прочим, вчера я Бести целый день не видел, может она и сегодня придет поздно…
– Не знаю, лениво ответил Фурманов,.немного поразмыслив. Насчёт людев не знаю, а вот коммунисты, пожалуй, точно есть…
Изменившимся голосом, опасаясь, что он рассердится, я признался ему в любви и рассказал о своей хитроумной слежке. Он улыбнулся:
— Или вообще не придет, что вероятнее, — продолжил Балор.
– Ну да…
— Значит, ты тогда на меня глаз положил? Ну, а теперь?
Я не стал отвечать и демонстративно уткнулся в книгу. Интересно, когда Балору надоест тут торчать?
– Точно тебе говорю… Спроси и Василия Иваныча. Он позавчерась после ужина там красное знамя видел…
— Есть немного.
Я действительно зачитался, когда Балор тихонько ткнул меня вбок, привлекая внимание:
– А чего он пил?
— Дэйр, это она?
Он еще больше развеселился, чувствуя себя, вероятно, польщенным. (Жава недавно признался мне, что любовь или восхищение мужчины заставляет его сильнее гордиться собой, чем любовь или восхищение девушки.) Я стоял рядом с ним и, немного паясничая, говорил ему о любви, опасаясь, что серьезность моего признания напомнит ему о его серьезных обязанностях. С улыбкой и не без доли бесстыдства я сказал:
– Самопляс.
— Что поделаешь, я обожаю красивых мужчин.
Я поднял голову. Быстрым шагом к нам подходила Бести. В руке у нее был мешок, судя по проступившим пятнам — с мясом для пегаса. Но какая перемена! Девушка выглядела, словно над ней потрудились лучшие мастера салона красоты. Я даже не подозревал, что женщины человеческой расы могут быть такими…необыкновенными. К сожалению, перемены коснулись не только внешности.
Он посмотрел на меня снисходительно. Его мужественность была броней, не позволявшей просочиться жестокости.
— Привет, Дэйр, — бросила Бести, проходя мимо нас, не дожидаясь ответа на приветствие. Ни следа той робости и дружелюбия, которые она демонстрировала в нашу первую встречу! На Балора она просто не обратила внимания — так, маячит что-то неодушевленное на пути.
ГЛАВА 4
— А если бы я тебя тогда отдубасил?
— Уже не уверен… — ответил я Балору. Тот проследил взглядом за человечкой — она спокойно вошла в стойло пегаса. После чего вопросительно посмотрел на меня.
В монгольских застенках
— По правде говоря, я бы очень расстроился.
— И чего ты хочешь от меня? — спросил я, — Я же тебе говорил.
Больше я ему ничего не сказал. Если бы я таким тоном признался полицейскому не в глупом увлечении, а сильной любви, это покоробило бы его целомудрие.
Лето восемнадцатого года выдалось неудачное. Сразу же после опубликования в газете \"Гудок\" некролога товарища Чапаева начались дожди.
— Если нам предстоит вместе работать, то ей придется научиться себя вести, — с легкой угрозой произнес Балор, — Я не собираюсь терпеть такое хамство от смертной, будь у нее хоть десяток диких зверей.
— Это у тебя пройдет, — сказал он со смехом.
В дивизии стали поговаривать об иностранной интервенции, о немцах и французах, которые, якобы, где-то там высаживаются.
— Вам не предстоит работать вместе. Девчонка работает на его высочество лорда Киана. — произнес я, — А ты — только временный работник, от которого глава резиденции поспешит избавиться в угоду принцу.
— Я надеюсь.
Ободрённые такими заявлениями белые в одну ночь собрались и дружно отступили аж на двести сорок километров. Василий Иванович приписывал данное событие своему чуткому руководству и своей великой пролетарской и полководческой мудрости.
— Ладно, — нехотя произнес Балор, — Ты же все всегда делаешь по правилам…
Однако он не догадывался, что, когда я сидел рядом с ним, подавленный его уверенностью и мощью, меня сильнее всего волновало незримое присутствие его инспекторской бляхи. Эта металлическая пластина обретала в моих глазах могущество зажигалки в руках рабочих, пряжки поясного ремня, деревянного молотка и орудия, в котором неистово скапливается доблесть самцов. Только наедине с ним, в каком-нибудь темном закутке, я, быть может, посмел бы притронуться к ткани и засунуть руку за лацкан, на котором сыщики обычно носят свои знаки отличия. Его мужественность была сосредоточена в этой бляхе так же, как в его члене. Если бы он возбудился от прикосновения моих пальцев, то этот орган извлек бы из нее силу, благодаря которой он бы еще сильнее разбух и приобрел чудовищные размеры.
В честь данного события было поставлено ведро водки, И когда оное кончилось, было назначено наступление.
Балор попрощался со мной и ушел, а я направился к Бести. Лучше погасить конфликт в зародыше, чем доводить дело до жалоб вышестоящему начальству. Да и должна быть причина такому поведению!
— Можно мне вас снова увидеть?
— Да, конечно, заходи со мной поздороваться.
К наступлению собирались две недели. Сначала уговаривали Анку, плотно засевшую вследствие повышенной удобности избушки-кухни. Затем вытаскивали застрявшую в одной из многочисленных образовавшихся луж тачанку. Когда вытащили тачанку, оказалось, что белые забыли свой пулемёт. Перевоз пулемёта занял ещё три дня.
Пока я разговаривал с Балором, девчонка успела накормить пегаса и вывести его на площадку. Но сама почему-то уселась в стороне, предоставив зверю полную волю носиться, как он хочет. Она что, выездку делать вообще не собирается?! Когда я подошел ближе, я увидел, что она даже и не смотрит на пегаса. Рассеянный взгляд в пространство, руки нервно сжаты в кулаки. Если человечка о чем-то и думала, то явно не о своих обязанностях.
Тем не менее вскорости чапаевская дивизия двинулась вслед за удравшими белыми.
Я выждал несколько дней, чтобы не рассердить его своей поспешностью, и наконец мы стали любить друг друга. Он познакомил меня со своей женой. Я был на верху блаженства. Однажды вечером, когда мы шли вдоль набережной Жольетт, неожиданное безлюдье, близость форта Сен-Жан, кишевшего легионерами, да ужасающее уныние порта (что могло быть для меня безнадежнее, чем гулять с ним в подобном месте?) внезапно подтолкнули меня на неслыханную дерзость. Я заметил, что он замедляет шаг, когда я к нему приближаюсь. Дрожащей рукой я неловко коснулся его бедра; не зная, что делать дальше, я машинально задал вопрос, всегда помогавший мне знакомиться с робкими гомиками:
— Послушай, так нельзя! — не выдержал я.
Впереди дивизии ехал Василий Иванович в тачанке. На его коленях сидела корреспондент из Москвы, которую, как оказалось, звали вовсе не корреспондент, а Клаша. Сзади тачанки плелись все собранные на данный момент лошади и три коровы. Далее плелась гогочущая дивизия.
— Который час?
— А? — девчонка посмотрела на меня, словно не узнавая. Потом устало спросила:
Василий Иванович предполагал, что преследование белых займёт дня два-три. Он понял, что ошибался, только когда была четвёртая неделя пути.
— Что? Смотри, на моих часах полдень.
— Что нельзя?
Он засмеялся.
Местный географ Фурманов сказал, что чапаевская дивизия в данный момент находится в пятидесяти километрах от монгольской границы. Услышав данное сообщение, Василий Иванович нисколько не удивился. Он, вполне серьезно предполагал, что земля плоская, и что до Америки рукой подать.
— Это не выездка!
Мы часто встречались. На улице, когда мы шагали бок о бок, я подстраивался под его шаг. Если мы гуляли днем, я старался идти так, чтобы его тень падала на меня. Эта простая игра доставляла мне наслаждение.
Вечером Василий Иванович собрал совет дивизии. В него входили: Василий Иванович – начдив, главный вождь и идейный вдохновитель, затем товарищ Фурманов – политрук и т.д., Петька – для ведения конспекта и вообще, Анка – для того, чтобы Петьке не было скучно вести конспект и тоже вообще, и, конечно же, московский корреспондент Клаша, чтобы не скучно было Василию Ивановичу.
— Конечно, нет. Просто Флай скучает целый день один, вот я и выпустила его размяться. Кстати, спасибо за мазь! Раны заживают буквально на глазах.
– Ну вот чего, уважаемый совет, важно начал Василий Иванович, прикурив от керосиновой лампы. Ща на повестке дня аж два вопроса – догонять тех, с которыми мы воевали… как их, Петька? Ну да, белых, или пересечь монгольскую границу и помогать тамошним коммунистам в борьбе за ихнее светлое будущее. Скажу вам для начала, что я за второй пункт. Вот.
Никаких эмоций. Я даже ментальный щит снял — ничего! А ведь вчера она буквально оглушала!
— Если не делать нормальную выездку сейчас, то потом зверя сложно будет приучить ходить под седлом, а тем более летать с всадником!
Начались бурные дебаты. Попросту говоря, Василий Иванович щупал корреспондента Клашу, а Петька, соответственно, Анку, и все это сопровождалось оглушительным визгом на повышенных частотах.
– Ну, чего решим? – спросил Василий Иванович.
— Не больно-то и надо. — девчонка отвернулась от меня.
– Второй пункт, сказал Фурманов.
— То есть как?!
Всем остальным было всё равно, и поэтому рано утром чапаевская дивизия пересекла монгольскую границу, коей являлся полупротухший и почти совсем засохший узенький ручей.
Ничего не понимаю! Кому нужен необученный зверь? Она же так потеряет работу. Неужели этого не понимает? Пока я ошалело смотрел на человечку, она сменила тему:
В честь удачного форсирования ручья было выставлено ещё ведро водки, а после его опорожнения ещё два. Кончилось тем, что все жутко перепились и три дня и две ночи из зарослей каких-то низкорослых кустов раздавались звуки пролетарских песен и самозабвенного блеважа.
— Что читаешь? — я все еще сжимал в руке книгу.
В таком виде чапаевскую дивизию и застал отряд удивлённых монгольских пограничников. Рассуждать о незаконности ареста перепившиеся бойцы никак не могли, поэтому пограничники, ке мудрствуя, собрали всех в несколько грузовиков и отвезли на заставу.
— «Теорию Вероятностей», — машинально ответил я.
Утром Василий Иванович проснулся с тяжёлой головой в совершенно неизвестном месте, без сабли, сапог, штанов, и что самое главное без корреспондента Клаши и документов.
— Что, прости? — переспросила девчонка и даже попыталась заглянуть на обложку, — Закономерности случайных явлений? (примечание: теория вероятностей — раздел математики, изучающий закономерности случайных явлений: случайные события, случайные величины, их свойства и операции над ними)
На окне была толстенная решетка, в углу ворочался и рыгал кто-то очень знакомый.
— Теорию Вероятностей, — повторил я, — Учебник по мирам сетки Вероятностей. А ты о чем подумала?
Василий Иванович, охая, слез с верхней полки нар на нижнюю и попытался нащупать пол. Попав ногой в лужу чего-то скользкого, он ругнулся и залез обратно. Попытавшись заснуть, он обнаружил, что спать ему не хочется совершенно.
— О другой теории, название звучит похоже. Но она из раздела математики.
Василий Иванович посмотрел в угол, где кто-то ворочался, и позвал:
— Я учусь в Магистрате Вероятностей. — зачем-то пояснил я, — А в резиденции подрабатываю, чтобы платить за учебу.
– Эй, мужик!
— Как это знакомо! — улыбнулась девчонка, но улыбка вышла невеселая, — Я тоже в свое время работала и училась…Трудно приходилось, но все равно это было счастливое время!
– Чё? – мужик перевернулся, и Василий Иванович с удовлетворением узнал в нем небритого и помятого Петьку.
– Петька, где я? Там же, где и я, резонно заявил Петька, пытаясь сесть и падая на пол…
— Сравнила! Чему ты могла учиться в Мидденленде? — я не удержался от презрительного замечания. Секунду девчонка внимательно смотрела на меня, потом согласилась:
– А где мы вообще? – поинтересовался начдив.
— Ты прав. Ничему полезному, что могло бы мне сейчас пригодиться. С одной поправкой — училась я далеко отсюда, не в Мидденленде. Зато было весело! Помню, как на младших курсах мы над преподами издевались, а потом они над нами на экзаменах…
– Вообще? Петька попытался поразмыслить и сказал: Здеся!
— Преподами? — это еще что за словечко?
Василий Иванович крякнул и понял, что разговор не клеится. Минут пять он поёжился, а потом спросил:
— Преподавателями. Был у нас один, особо вредный, мы его всем курсом ненавидели… правда, потом ему никто не сдал его предмет, и его заменили… А у вас в Магистрате так же?
– Ты чего-нибудь помнишь?
— Кому придет в голову издеваться над Магистром?! Есть другие, более гуманные, способы самоубийства! Даже не представляю, что Магистр Аранон может сделать с таким… — я поискал нужное слово, но на языке вертелись только ругательства.
– Помню, твердо сказал Петька, почесав в затылке.
— Ты обучаешься у Магистра Аранона? — оживилась девчонка. Она что, знакома с магистром? Нет, вряд ли. Зато лорд Видерель Деркстон мог о нем рассказать.
– Ну? Помню, пили много…
— Да, он читает у нас курс по межмировому перемещению.
– Ну, ну дальше!
— И как он? Строгий? Занудный? Или с ним можно договориться?
– А потом нехорошо стало и вот…
— А почему тебя интересует Магистр? — вполне закономерный вопрос с моей стороны. У людей напрочь отсутствует способность к управляемому перемещению между мирами, поэтому их в Магистрат на обучение не принимают.
– Понятно, сказал Василий Иванович. Хреново, Петька, что мы с тобой влипли-то так… Надо…
— Понимаешь, один мой знакомый хотел пообщаться с Магистром Араноном.
Чего надо было сделать, Василий Иванович сказать не успел, так как дверь с неимоверным скрежетом раскрылась, и в дверном проеме появилась монгольская делегация – офицер и два конвоира.
— Магистра сейчас нет в городе. — вероятно, речь идет все-таки о лорде Видереле. Неужели лорд решил поступать в Магистрат? А я-то решил, что его направили из Лайфорса для встречи и сопровождения посольства…
– Рот фронт, сказал Василий Иванович, слезая с нар и застегивая гимнастерку, Руссиш пролерариум, ура ВКП(б)!
— И все-таки, с ним можно пообщаться? В смысле, он много знает о своем предмете?
– Русс бандит, твердо произнес офицер. Кай-кай.
— Это лучший Мастер в этой области! Побывал во всех мирах сетки Вероятностей, за исключением закрытых.
– Чего?
— Их много, этих миров? — посыпались вопросы, — Все изучены?
– Кай-кай. Харакири! – офицер послюнявил палец и показал сначала на Василия Ивановича, а потом на небо.
— Описаны, систематизированы, даже правила поведения в каждом есть.
– Чего говорит басурман? – забеспокоился Петька.
Девчонка покивала головой, собираясь продолжить беседу. Но мне-то прохлаждаться было не к чему.
– Стрелять нас, говорит, надо.
— Послушай, скоро прибудет посольство. Будет много работы, и лорд Готорн нанял временных сотрудников… — я попытался вернуться к тому, о чем хотел поговорить с самого начала.
– Василий Иванович, запричитал Петька, скажи ему, что ты русский герой и друг пролетариата всех стран… Кокнут ведь…
— Когда появится посольство, меня здесь не будет, — отмахнулась девчонка.
– Я-то скажу, пообещал Василий Иванович. Но, кажись, эта рожа ни за что не поверит…
— В каком смысле? — не понял я.
В дверях появился ещё один офицер, больше похожий на жителя самого крайнего севера, чем на монгольца, и почти по-русски сказал:
– Начальника говорить, русская весь бандита. Будет вы тра-та-та-та-та.
— Я заключила договор, что берусь сопровождать леди Бриану до тех пор, пока не приедет посольство с надлежащей охраной. Так что, как только тут появятся послы, мой контракт будет выполнен, и мне незачем будет тут оставаться. Или лорд Готорн хотел нанять меня тебе в помощники? — усмехнулась девчонка.
– Врет начальник! – заявил Петька. Русские не бандиты, а пролетарии, борцы за народное счастье…
Я еле удержался от удивленного возгласа. Так она не конюх? Человечка — компаньонка леди Брианы? Светлой эльфийки? Это значит, что ее статус настолько выше, чем мой…Демоны всех забери!
Судя по ожесточенной борьбе мысли, начертанной на физиономии переводчика, данная фраза должна была быть переведена очень нескоро.
— Нет, конечно же нет, — торопливо ответил я. Для моего увольнения хватит уже того, чего я успел ей наговорить.
После перевода офицер, не говорящий по-русски, что-то сказал вышеописанному, так сказать, чукче, и тот заявил:
– Начальника говорить, его тоже пролетарий. Его хотеть русский партий в тюрьма. Он вы сам стрелять.
– Ну спасибо, удружил, сказал Василий Иванович. Только нам чего не хватало под пули товарища по партии… Скажи твоему начальнику, сказал он более твердо, и произнес несколько слов, которые, судя по всему, на монгольский не переводились.
– Начальника говорить, сидеть здесь и не убегать. Завтра вы стрелять.
Глава 4
Ночью Петьке и Василию Ивановичу отчего-то не спалось. Они сидели перед окном и пели \"Замучен в тяжелой неволе\".
Ближе к утру Петька достал из матраса штабные карты, и они сели играть в дурака. Затем начдив решил самоувековечиться и велел Петьке выбить на стенке надпись \"Здесь были Вася и Петя. И чукчи…\". Петька взял ложку и принялся за работу. Неизвестно, как сложилась бы их судьба, если бы начдив не решил выбить эту надпись.
На последней букве стена основательно треснула, а после осуществления двух слов поехала вообще. Василий Иванович еле успел выскочить в образовавшееся в стене отверстие, Петька сделал тоже самое, и тюрьма мгновенно приняла вид дома, рухнувшего прямо перед сносом.
Женщина — не елка. Уже если она колется, то, как не наряжай, праздника не получится.
Довольные арестанты, обнявшись, сидели в куче пыли. Из под обломков, матерясь, стали вылезать очень знакомые люди.
Киан
Василий Иванович пригляделся и заметил корреспондента Клашу, застрявшую между кроватью и шкафом. Подбежав к ней, он отбросил шкаф, и утащил Клашу и соответствующую кровать в неизвестном направлении. Позже, Клаша сообщила боевому начдиву, что монгольцы её не обижали, делали ей хорошо и даже обещали устроить с ней большой Йыкыргын. Собравшиеся бойцы чапаевской дивизии обнаружили, что их осталось всего семь человек: Петька, Василий Иванович, Анка, корреспондент Кчаша, Фурманов, дед Митрич и боевой солдат Кузя.
Утром я определился со всеми планами и действиями. В Лайфорс едут все, и дроу, и эльфы, и люди! Пора им это узнать.
Василий Иванович произнес пламенную речь, из которой следовало, что монгольцы и чукчи все поголовно козлы и уроды, что они недостойны звания советских пролетариев, и что Василий Иванович по воле судьбы уже успел состоять с ими всеми в интимных отношениях.
Во время завтрака я предупредил брата и человечку о прибытии посольства, запретив покидать территорию резиденции в этот день.
– Да здравствует мировая революция! -закончил Василий Иванович речь, и, страстно обняв корреспондента Клашу, запустил руку ей под юбку. Тоже самое попытался сделать Петька с Анкой, но тут же схлопотал от нее крупного запоминающегося тумака.
— Лорд Киан, надеюсь, не забыл, что наш договор прекращает свое действие с момента прибытия того самого посольства? — осмелилась мне напомнить смертная. И заодно привлечь к себе мое внимание. Кажется, вчера я видел новые наряды в ее комнате! Но утренний наряд Бести словно был одолжен ею у одного из секретарей лорда Готорна… Зачем посещать салон красоты, чтобы потом скрывать привлекательность под такой одеждой? Или это одето только ради меня?
– А я в Германию подамся, неожиданно сказал Петька, садясь на хромую лошадь. Здеся мне не место! Так, что пишите письма! Где-то в ночной тиши орали полоумные петухи…
— Я сам решу, когда Бриан перестанет нуждаться в твоих услугах! — призвал я девчонку к порядку, — И вообще, почему ты так одета? Вы же вчера собирались купить одежду и платья для бала, и вернулись с покупкам!
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Я продолжал заниматься своим воровским ремеслом, грабя по ночам педиков, которые ко мне приставали. Проститутки с улицы Бутри (этот квартал тогда еще не был разрушен) скупали у меня краденые вещи. Я был прежним. Вероятно, я слегка перебарщивал, не упуская случая достать и сунуть под нос легавым свое новенькое удостоверение личности, на котором Бернар собственноручно оттиснул печать префектуры. Он был в курсе моей жизни и никогда не упрекал меня. Впрочем, как-то раз он стал оправдываться передо мной в том, что он — полицейский, и завел со мной разговор о морали. Даже с точки зрения эстетики любого поступка, его речи не могли до меня дойти. Добрая воля всех моралистов разбивается о то, что они называют моей злонамеренностью. Если они могут мне доказать, что преступление отвратительно в силу зла, которое оно причиняет, то я один способен судить по песне, которую оно из меня исторгает, об изяществе и красоте преступления; я сам волен его отвергнуть либо признать. Никто не сумеет меня вернуть на правильный путь. Вы можете разве что попытаться перевоспитать меня эстетически, но для воспитателя это чревато риском дать себя убедить и перейти на мою сторону — в том случае, если обе стороны признают красоту как верховную власть.
— Вот этот костюм и купили. — пожала плечами Бести, не понимая, чем вызвано мое недовольство.
За окном шел снег, Павка Корчагин и жопа с ручками. Владимир Ильич посмотрел на Кобу Джугашвили и внезапно почувствовал конец своей политической карьеры.
– А, что, товарищ Сталин, как там Штирлица, то есть товарища Петра, ещё не убили? – спросил Ленин.
– Сдался тебе этот Штирлиц, – ответил Сталин. О себе бы лучше подумал.
— Бести, эта одежда не годится! — да меня Оллеро засмеет, если увидит человечку в этом «костюме». Решит, что у меня рассудок повредился, если таскаю с собой такое, — Если ты не в состоянии выбрать ничего лучше, я сам займусь этим вопросом!
Снег мягко падал на землю, предвещая падение великого Ленина и начало новой эпохи. Владимир Ильич вздохнул и с грустью подумал; \"А, что по этому поводу подумает Наденька?\". \"А ничего я не подумаю!\"- Наденька сидела радом со Сталиным и нагло строила ему глазки.
— Ты же знаешь, я не виню тебя в том, что ты — легавый.
– Надюша, а ты не знаешь, что с этим Штирлицем? – вздохнув спросил Кирилл Лавров.
— Я сама знаю, что для меня лучше! — Бести тоже начала злиться, — Это вполне удобное платье, как говориться, на все случаи жизни.
– А, в Германии они, вы ж сами ему дали какое-то задание… ну, Коба, ну не надо, это же разврат. – Иосиф Виссарионович страстно облизывал коричневое тело Нади, которое недавно побывало на ласковом солнышке Кубы.
— Тебя от этого не тошнит?
– Да, нет, я так… просто… разговор поддерживаю. Хотел бы ему дать новое задание.
— Ты в этом перед членами посольства не появишься!!! — попытался поставить я точку на этой теме. Не тут-то было…
– Вот, что товарищ Ленин, сказал Сталин, взмахнув трубкой, ми сами дадим товарищу Исаеву новое задание. А вы, идите и отдыхайте!
— А, вот ты о чем… — спокойным голосом произнесла Бести, словно минуту назад не она на меня шипела, — Да я и не собиралась. Упакую вещи, возьму своих питомцев — и в гостиницу.
А за окном шел снег, Павка Корчагин и зима 1924 года.
Понимая, что ему нельзя растолковать, какое головокружительное чувство бросает меня к нему, я лукаво решил его немного поддеть:
Она меня вообще слышит?! Наверное, я был все это время слишком мягок к ней. Пора показать силу и власть.
— Бести, может, подождешь от меня уходить, хотя бы до завтра? — влез в наш разговор Бриан со своими капризами. Не надоело строить из себя глупую девицу? — С кем я пойду на бал? И вообще, как тебе не стыдно оставлять беззащитную эльфийку в компании такого количества мужчин-дроу?
— Это меня слегка задевает.
— Брайан, очнись! — фыркнула Бести, — Во-первых, ты парень. Во-вторых, никто тебя не тронет, если сам не напросишься. А в-третьих, рекомендую хранить верность лорду Видерелю!
— Ты считаешь, что для службы в полиции не нужна смелость? Это ремесло опаснее, чем полагают.
В другое время я поддержал бы столь разумные доводы со стороны Бести, ну, кроме последнего. Но сейчас я просто обязан поставить человечку на место!
— Вы не забыли, кто здесь отдает распоряжения? — еле сдерживаясь, чтобы не заорать, спросил я. Повернувшись к слуге, старательно делавшему вид, что он ничего не видит и не слышит, я приказал подготовить экипаж.
— Бриана, марш в свою комнату, и не смей выходить, пока мы не вернемся! Бести, ты едешь со мной в город!
Однако он говорил лишь о физической смелости и опасности, впрочем особенно не раздумывая. За исключением некоторых (Пилоржа, Жава и Соклая, лица которых выдают суровую мужественность, но умалчивают о тинистых топях, наподобие тропических районов, называемых трепещущими саваннами), у героев моих книг, а также мужчин, на которых падал мой выбор, была одна и та же кряжистая стать и бесстыднейшая безмятежность. Бернар не отличался от них. Одетый в костюм фабричного производства, он был вызывающе элегантен, подобно марсельцам, над которыми он посмеивался. Он носил сшитые на заказ желтые ботинки на довольно высоких каблуках, и от этого его тело приобретало царственную осанку. Это был самый смазливый из итальяшек, которых я знал. К счастью, я обнаружил в нем качества, несовместимые с честностью и неподкупностью киношных сыщиков. Он был мерзавцем. Но при всех своих недостатках, каким изумительным знатоком сердец, наделенным невиданной добротой, он мог бы стать, если бы поумнел!
Я ожидал, что человечка пошлет меня к гномам, глубоко и надолго. И был готов силой затащить ее в экипаж. Однако последовавшей от братца выходки я не ожидал. Бриан похлопал на меня глазищами, мило улыбнулся и, показав язык, направился в сторону уличной двери. Все, этот заигрался! Рывок за руку остановил «прекрасную эльфийку» в двух шагах от двери и развернул в сторону лестницы в жилые комнаты.
Я представлял, как он гонится за опасным преступником и хватает его на полном ходу, — так некоторые регбисты бросаются на противника с мячом, обнимают его за талию и прижимаются головой к вражескому бедру или ширинке, пока он волочит их по земле. Вор будет цепляться за свою добычу и защищать ее, он немного попетушится; потом двое мужчин, понимая, что у них одинаково крепкие тела, готовые на любую дерзость, и одинаковые души, обменяются дружескими улыбками. Навязывая продолжение этой короткой драме, я сдавал бандита сыщику.
— Тебе что-то не понятно? — почти прорычал я. Бриан промолчал, стараясь удержать гордый вид, но его выдавали прижатые к затылку уши.
Настаивая (и как яростно!) на том, что у каждого из моих друзей есть двойник-полицейский, не подчинялся ли я некоему темному желанию? Я не собирался рядить преступника и полицейского в рыцарские доспехи, которыми награждают героев. Ни один из них никогда не был тенью другого, но, поскольку и тот, и другой, на мой взгляд, находятся за пределами общества, отвергнутые и проклятые им, я, должно быть, стремился слить их воедино, дабы четче выявить путаницу, в которую их ввергает людская молва, гласившая: «Полицейских вербуют среди певчих церковного хора».
За него ответила Бести. Тоже подозрительно спокойным тоном:
Я приписывал полицейским и ворам красоту, пусть их сияющие тела отомстят вам за презрение, которое вы к ним питаете. Крепкие мускулы и правильные черты лица были призваны прославить и воспеть презренные занятия моих друзей, внушить вам уважение к ним. Когда я встречал красивого паренька, меня охватывал ужас при мысли, что, возможно, его душа благородна, но я страдал, если в тщедушном теле обитала дрянная душонка. Я открещивался от честности, поскольку это ваш удел, но часто распознавал в себе ее ностальгические позывы. Мне приходилось бороться с ней как с искушением. Полицейские и преступники — самая мужественная эманация этого мира, хоть на нее и набрасывают завесу. Она сродни вашим срамным местам, которые тем не менее я, как и вы, зову благородными. Взаимные проклятия врагов выражают притворную ненависть, в которой я усматриваю нежность.