Семь. Их там семеро. Полезная информация.
Он выпустил ее, заорал и согнулся, тряся головой и брызгая вокруг кровью — правильными полукружиями, точно мокрая собака, отряхивающая с себя воду.
Вот это было зрелище!
Почти у каждого развивающегося вида есть миф творения, уходящий в далекое прошлое, и даже ко времени, когда они становятся космопроходцами, этот миф сохраняется, пусть и в виде странного и пыльного курьеза (хотя некоторые из этих курьезов и носили весьма непристойный характер). Неся всякую чушь о грозовых тучах, совокупляющихся с солнцем, одиноких старых садистах, которые изобретают что-то ради собственного удовольствия, большой рыбе, которая осеменила звезды, планеты и твой собственный богоизбранный народ (или любую другую дребедень, пришедшую в больную голову какого-нибудь энтузиаста, который первым и сочинил эту историю), вы по крайней мере демонстрировали желание попытаться найти объяснение окружающему вас миру, и обычно это было обещающим первым шагом к выработке системы верований, которая, возможно, окажется действенной и в самом деле будет творить чудеса: разум, науку и технологию.
Зинаида побежала — мимо бара, вверх по винтовой лестнице, мимо металлоискателей в вестибюле, на уличный холод. Ноги у нее разъезжались, как у коровы, и она растянулась на льду. Она была уверена, что он гонится за ней. Быстро поднявшись, она кое-как добралась до машины.
Большинство видов, кроме того, сколачивало тот или иной метафизический базис, результат первых размышлений — путаных или нет — о природе вещей на фундаментальном уровне, что впоследствии можно было выдать за философию, систему жизненных правил или истинную религию, в особенности если воспользоваться тем предлогом, что это всего лишь метафора, какой бы буквальной ни провозглашала она себя вначале.
Жилой комплекс «Победа революции». Корпус девять. Темнота. Милиции не видно. Да и других людей тоже. Скоро и самого дома не станет — он был сляпан кое-как даже по советским стандартам, через месяц-другой его снесут.
Она остановила машину на другой стороне улицы, там, куда в ту ночь привезла англичанина, и посмотрела на дом, отделенный от нее мостовой, уже покрывшейся накатанным снегом.
Чем труднее дался тому или иному виду подъем по эволюционной лестнице (от обычного первобытного сумбура едва пробудившегося сознания, которое могло себе поставить в заслугу только — например — изобретение колеса, до головокружительных высот и бесконечного радостного солнечного света, ставшего обыденностью космического полета, неисчерпаемых источников энергии, удивительно сообразительных искусственных интеллектов, средств против старения, антигравитации, жизни без болезней и других высоких технологий), тем вероятнее этот вид в какой-то важный момент своей истории лелеял мечту о бессмертной душе и не оставлял ее по сей день, когда воспарил в высоту и вошел в цивилизационную фазу освоения космоса.
Корпус девять.
Дом.
Она так устала.
Большинство видов, способных выработать собственный подход к этому предмету, имели о себе весьма высокое мнение, а большинство отдельных личностей в таких видах склонны были считать, что вопрос их жизни и смерти есть вопрос чрезвычайной важности. Сталкиваясь с неизбежными трудностями и несправедливостями, сопутствующими примитивной жизни, лишь очень пессимистичные, лишенные воображения и фантастически стоические или просто умственно недоразвитые виды не приходили к мысли о том, что их поразительно короткие, жестокие и ужасные жизни — это не все, что им отведено, что их — тех, кто пройдет некоторый отбор, — после смерти еще ожидает что-то получше и в личном и коллективном качестве.
Она обхватила руль и опустила голову на руки. Не осталось сил даже плакать. Казалось, что отец рядом, а в ушах звучали слова глупой песенки, которую он часто ей напевал:
Колыма, Колыма,
И потому идея души — обычно, впрочем, не всегда бессмертной по ее природе — представляла собой довольно широко распространенный теоретический багаж, накопленный народом, делающим первые шаги на великой галактической сцене. Даже если ваша цивилизация каким-то образом сумела вырасти без этой концепции, последняя практически навязывалась вам, как только у вас появлялись средства записи точного динамического состояния чьего-то разума и либо прямого его размещения в мозгу другого тела, либо сохранения его в некоем уменьшенном — однако обеспечивающем полную функциональность — абстрактном вместилище искусственного субстрата.
Лучше места нету!
Двенадцать месяцев зима,
А остальное — лето...
Был, кажется, еще какой-то куплет? Что-то про работу двадцать четыре часа в сутки, а остальное — сон? И так далее. Она постучала головой о руки, словно отбивая воображаемый ритм, затем прижалась щекой к рулю и вдруг вспомнила, что сумка с пистолетом осталась в клубе.
— Ватюэйль? Капитан Ватюэйль! Я приказываю тебе ответить! Ватюэйль, немедленно доложи о ситуации!
Вспомнила, потому что подъехал большой автомобиль и остановился возле ее машины так, чтобы она не могла вылезти, и на нее уставилось мужское лицо — скорее не лицо, а светлое пятно, искаженное двумя грязными мокрыми стеклами.
Он слушал, но не обращал внимания. Он проверял оружие и системы каждый раз, когда голос, называвший себя майором К\'найва, говорил что-то такое, отчего его мысли путались или он чувствовал себя плохо.
18
Его разбудила тишина.
— Значит, так, время тут у нас на исходе, а кроме времени еще и терпение — так натянулось, сейчас к хренам лопнет.
— Который час?
— Полночь. — О\'Брайен шумно зевнул. — Ваша смена.
Настроение у него улучшалось, когда он смотрел наружу через большой кривой вход в то место, где он находился. Место, в котором он находился, где размещалась та вещь, в которой он находился, имело размеры 123,3х61,6х20,5 метра и выходило в вакуум через большой кривой вход, который образовывал одну из коротких стен. Место это было завалено всякими устройствами и частями оборудования, ему незнакомого, но почти сразу же квалифицированным им кодом «Безопасные» и полезные в качестве укрытия, если понадобится.
Они остановились на обочине пустого шоссе и выключили двигатель. Келсо не видел ничего, кроме нескольких тусклых звезд высоко в небе. После шумной езды тишина ощущалась даже физически — закладывало уши.
Келсо принял вертикальное положение.
— Мы войдем так или иначе и сделаем это так, что тебе не понравится.
— Где мы?
— Вот хрень. — (Другой голос № 5.)
— В ста пятидесяти — ста восьмидесяти километрах к северу от Вологды. — О\'Брайен включил внутреннее освещение, и Келсо от неожиданности заморгал. — Где-то здесь, я думаю. — Он наклонился над картой, его крупный ноготь ткнулся в белое пятно, прорезанное красной линией шоссе, со штриховыми символами болот по обеим сторонам. Дальше к северу белое пятно сменялось зеленым, что означало лес.
— Мне надо отлить, — сказал О\'Брайен. — Пошли вместе.
— Прекрасно. Идеальный день для таких дел. — (Другой голос № 6.)
Было гораздо холоднее, чем в Москве, а небо казалось совсем бескрайним. Громадная флотилия туч, чуть светлая по краям от лунного света, медленно плыла к югу. Время от времени в разрывах между ними проглядывали звезды. О\'Брайен включил фонарь. Они спустились по некрутому склону и справили нужду, едва не касаясь друг друга плечами, и пар поднимался у них из-под ног. О\'Брайен застегнул молнию и посветил вокруг. Мощный луч пронзил темноту на сотню-другую метров, высветив пустоту. Холодный туман стелился низко над землей.
— Мы все на хер погибнем. — (Гений.)
— Вы что-нибудь слышите? — спросил О\'Брайен. Его дыхание вырывалось изо рта белесыми облачками пара.
— Нет.
— Господин командир, не могли бы мы подождать?..
— Я тоже.
— Ничего мы к херам не погибнем. У нас нет времени ждать еще какого-нибудь нового мудака. Возьмите себя в руки — все вы. Мы сделаем это сами. Помните свою подготовку? Вот для этого она и была нужна.
Он выключил фонарь, они постояли еще минуту.
— Не ахти какая и подготовка, господин командир. — (Гений.)
— Ох, папочка, — прошептал О\'Брайен детским голоском. — Мне так страшно.
— Я даже не в том подразделении. Я должен быть в чем-то, что называется Н-С-М-Е. Откровенно говоря, я даже не знаю, что это такое. — (Другой голос № 4.)
Он снова включил фонарь, и они поднялись к машине. Келсо налил по чашке кофе, пока О\'Брайен открывал заднюю дверцу и вытаскивал две канистры. Он нашел воронку и начал заправлять бак.
— Вот черт вот черт вот черт. (Другой голос № 5.)
Келсо, смакуя кофе, отошел подальше от паров бензина и закурил. Во тьме и холоде, под необъятным евразийским небом он чувствовал себя оторванным от реальности, напуганным, но и странным образом возбужденным; все его чувства обострились. Он услышал далекий грохот, и сзади на прямом шоссе возникла желтая точка. Он пронаблюдал, как она увеличилась, как свет разделился надвое и в конце концов превратился в две мощные фары; в какое-то мгновение Келсо показалось, что они надвигаются прямо на него, но затем громадный восьмиосный грузовик промчался мимо, и водитель весело просигналил. Шум мотора был слышен где-то вдали еще долго после того, как красные габаритные огни растворились в темноте.
— Манин? А ну-ка заткнись, сынок. Все заткнитесь.
— Господин командир. — (Другой голос № 5 = Манин.)
— Эй, Непредсказуемый, подсобите немножко!
— Гультон, эта твоя хрень может прикончить того сукина сына?
Келсо в последний раз затянулся и выбросил окурок, снопом искр шмякнувшийся на асфальт.
— Безусловно, господин командир. Я уж думал, вы никогда не спросите, господин командир. — (Другой голос № 6 = Гультон.)
О\'Брайену была нужна помощь, чтобы достать что-то из его драгоценного оборудования — белую пластмассовую коробку размером сантиметров шестьдесят на тридцать с притороченными с одной стороны колесиками. Вытащив коробку из машины, О\'Брайен поднес ее к передней дверце.
Он слышал, как неизвестные (код: Считать врагами) разговаривают снаружи Заброшенной космической фабрики. Первого, кто вошел через большой кривой вход туда, где он находился, вероятно, звали Ксагао — тот, который теперь был мертв.
— И что теперь? — спросил Келсо.
— Ладно, нам тут нужен план. Все, слушайте меня: отходим на мой уровень, здесь мы будем на ЛВ и сможем пользоваться лазерами, чтобы этот говнюк не подслушивал. — (ЛВ означало «линия видимости».)
— Вы хотите сказать, что никогда этого не видели?
Силуэт Ксагао был виден на фоне большой ярко-синей с белым планеты, висевшей где-то за кривым входом. Ватюэйль взял под прицел этот силуэт за доли секунды после получения импульса с кодом «Аномальное движение в визуальном поле», но он не перешел в режим кода «Готовность к огню», пока медленно двигающаяся фигура не прицелилась в него. После этого он послал на фигуру идентификационный сигнал кода «Свой-чужой» и одновременно прощупал его лучом лазера, определяя дальность.
О\'Брайен открыл крышку и вынул нечто вроде четырех пластмассовых полок, похожих на те, что откидываются на спинке самолетного кресла. Он соединил их вместе, сотворив площадку квадратной формы, которую затем прикрепил к одной стороне коробки. В центр этого квадрата он ввинтил длинную телескопическую антенну. Протянул электропровод от ящика к розетке прикуривателя «тойоты», вылез из машины, повернул рукоятку, и на аппарате замелькали многочисленные огоньки.
— Внушительно? — Он достал из кармана куртки компас и осветил его лучом карманного фонаря. — Где, черт возьми, этот Индийский океан?
Фигура выстрелила прямо в него кинетическими патронами малого калибра. Приблизительно девять пуль со звоном врезались в укрытие кода «Задействовать против неопознанных объектов высокой плотности», за которым он сидел согнувшись, две попали в его Башню 2 верхнего оружия, не нанеся заметных повреждений, а четыре или пять пролетели на его головой и врезались в перегородку за ним, проклацав по ней — этот звук он почувствовал ногами.
— Что-что?
О\'Брайен посмотрел назад, на убегающую в темноту ленту шоссе.
Он ответил шестью разрядами своего ружья (код: Верхнее легкое лазерное), отметил прямое попадание в оружие, направленное на него, а еще два поразили низ фигуры, большая часть которой метнулась за укрытие, хотя часть ее (идентифицируемая: «человеческие ноги в бронезащите») крутанулась, зашагала прочь сама по себе, истекая жидкостью, и рухнула где-то на пути к ярко-синей с белым планеты, видимой за большим кривым входом.
— Кажется, прямо по нашей дороге, только в обратную сторону. Спутник на постоянной орбите в двадцати тысячах миль над Индийским океаном. Вы только подумайте, каким маленьким стал наш мир, Непредсказуемый! Клянусь, у меня такое чувство, что он лежит у меня на ладони. — Репортер усмехнулся и наклонился к аппарату, двигая его кругами, пока антенна не уставилась прямо на юг. Аппарат тотчас издал писк. — Есть. Зацепили птичку! — Он нажал кнопку, и свист прекратился. — Теперь подключаем телефонную трубку — вот так. Дальше набираем ноль-четыре, наземную станцию в Эйке, в Норвегии. А теперь набираем номер. Легче не бывает.
— Ксагао успел получить МРЦ на этого сукина сына? — (Другой голос № 3. МРЦ означало «место расположения цели».)
Келсо осторожно приложил ухо к трубке. Он услышал гудки где-то далеко, в Америке, а затем мужской голос: «Отдел новостей».
— Да. Передал его, когда мы вышли на ЛВ. — (Другой голос № 2.)
Келсо закурил новую сигарету и отошел от «тойоты». О\'Брайен сидел на переднем сиденье, включив освещение, и, даже несмотря на поднятые стекла, его голос был слышен в холодной тишине.
Он почувствовал себя хорошо. После стрельбы, попадания в цель, устранения угрозы он почувствовал себя хорошо, и что-то в том, как крутанулись эти ноги, как они пошли по все более искривляющейся линии, перед тем как окончательно исчезнуть, усиливало это чувство.
— Да, да, мы на шоссе... На полпути, наверное... Да, он со мной... Нет, у него все в порядке. — Открылась дверца, и до Келсо донесся крик О\'Брайена: — у васвсе в порядке, профессор? Келсо поднял руку.
— Да, — продолжал О\'Брайен, — в полном порядке. — Дверца захлопнулась, и он, наверное, понизил голос, потому что больше Келсо почти ничего не мог расслышать. — Будем там около девяти... конечно... хороший материал... так мне кажется...
— Эй, оно запинговало Ксагао, прежде чем прикончить его? Кто-нибудь знает? — (Гений.)
Что бы О\'Брайен ни имел в виду, Келсо не понравился его тон. Он подошел к машине и открыл дверцу.
— Ладно, нам пора двигаться, Джо. Привет. — О\'Брайен положил трубку и подмигнул Келсо.
— Погодите-ка. Да. — (Другой голос № 2.)
— Что именно вы им сказали?
— Ничего особенного. — У репортера был вид провинившегося мальчишки.
— Заткнись и иди сюда. Если я тебя слышу, то и оно тоже.
— Что значит «ничего»?
— Ну ладно, я должен был швырнуть им хотя бы косточку, Непредсказуемый. Дать им общее представление...
— Господин командир. — (Другой голос № 2.)
— Общее представление? — Келсо перешел почти на крик. — Мы же договорились о конфиденциальности...
— Но они же никому не скажут, понимаете? Я просто не мог исчезнуть, не введя их хотя бы слегка в курс дела.
— Но это хорошо. Пингование. Мы этим можем воспользоваться. — (Гений.)
— Боже! — Келсо привалился к боку машины и поднял глаза к небу. — Что же я делаю?
— Он его еще и идентифицировал на «свой-чужой».
— Хотите кому-нибудь позвонить, Непредсказуемый? — О\'Брайен махнул ему телефонной трубкой. — Жене? За наш счет.
— Правда? Весело. — (Гений.)
— Нет, сейчас я никому не хочу звонить. Спасибо.
— А Зинаиде? — вкрадчиво спросил О\'Брайен. — Почему бы не позвонить Зинаиде? — Он вылез из машины и втиснул трубку в руку Келсо. — Давайте. Я вижу, что вы обеспокоены. Это так просто. Ноль-четыре, и дальше ее номер. Только не болтайте слишком долго. А то ваш приятель отморозит себе все места.
Он пересмотрел запись короткого столкновения с Ксагао и ввел две поправки в программу (код: Тактическое оперативное поведение на местности в боевой обстановке — немедленная активация: отключить автоматическое опознавание «свой-чужой», отключить предварительное лазерное определение дальности).
Он зашагал прочь, размахивая руками, чтобы согреться, а Келсо после недолгого колебания сунул руку в карман в поисках картонки с адресом и телефоном Зинаиды.
Ожидая, пока соединят, он пытался представить себе ее квартиру, но не мог — он почти ничего не знал о Зинаиде. Он смотрел на юг вдоль шоссе М8, на темную массу убегающих туч, словно спасающихся от какого-то бедствия, и представлял себе маршрут своего звонка: из этого небытия — к спутнику над Индийским океаном, оттуда — на другой конец земли, в Скандинавию, и далее в Москву. Прав О\'Брайен: можно находиться в пустыне, а мир будет казаться таким крошечным, что ему впору уместиться у вас на ладони. Он слышал, как длинными гудками отзывается ее номер, и ему хотелось услышать ее голос, убедиться, что у нее все в порядке, и одновременно не хотелось, потому что квартира была для нее сейчас самым опасным местом.
Номер не ответил, и он положил трубку.
Теперь настала очередь Келсо вести машину, а О\'Брайена — спать, но даже во сне репортер не знал покоя. Спальный мешок он застегнул до самого подбородка. Спинка его сиденья находилась почти в горизонтальном положении. «Ух, — пробормотал он и почти сразу же, с еще большей силой, выдавил из себя: — Ух!» Потом зевнул, подобрал колени, распластался, как выброшенная на берег рыба, и захрапел. Затем почесал между ног.
В особенности после того как тот или иной вид или цивилизация начинали обмениваться идеями и опытом со своими старшими братьями по галактике, копирование мыслеразумов и помещение их в другие носители стало делом относительно легким. В результате получилось, что одна личность — неизменно так или иначе привилегированная, либо почитаемая, либо просто состоятельная (когда технология безопасно преодолела стадию разработки) — могла последовательно или даже одновременно обитать в нескольких или очень многих телах.
Келсо крепко сжимал руль.
— Можете вы хоть чуть-чуть помолчать, О\'Брайен? — сказал он, не отрывая глаз от ветрового стекла. — Так, для разнообразия, в качестве услуги человечеству вообще и мне в частности, не могли бы вы заткнуть свою необъятную пасть носком?
Некоторые цивилизации пытались использовать эту технологию исключительно в качестве резервного копирования на пути к полному биологическому бессмертию; при этом все разработки по спасению души предназначались для чрезвычайных случаев, если обстоятельства складывались наихудшим образом и вас приходилось переселять в свободное тело. Но, как оказалось, это порождало проблемы в краткосрочном плане при условии, что уровень рождаемости сохранялся на прежнем уровне, или менее заметные проблемы в долгосрочном плане в случае такого сокращения прироста населения, что это приводило к стагнации общества.
Впереди ничего не было видно, кроме все новых и новых участков дороги, выхватываемых светом фар. Навстречу изредка попадалась машина, не переключавшая дальний свет на ближний и слепившая глаза. Примерно через час они обогнали тот грузовик, что раньше промчался мимо них. Шофер снова приветственно загудел, и Келсо просигналил ему в ответ.
— Ух, — пробормотал О\'Брайен, повернувшись при этом звуке. — У-ух.
Шуршание покрышек об асфальт оказывало гипнотическое действие, и мысли Келсо становились бессвязными, беспорядочными. Подумалось, каким был бы О\'Брайен на настоящей войне, где ему действительно пришлось бы воевать, а не снимать репортаж. Потом подумал, каким был бы на войне он сам. Большинство мужчин его поколения, которых он знал, задавали себе этот вопрос, словно тот факт, что им не пришлось сражаться, делал их неполноценными — оставлял пустое место там, где должна была находиться война.
Конечно, всегда существовал такой искусительный, но совершенно иллюзорный идеал (и каждый разумный вид, казалось, полагал, что только ему хватило ума додуматься до этого) неограниченного вечного роста, но любая попытка осуществить такой режим очень быстро наталкивалась на трудности, связанные с тем непреодолимым фактом, что окружающий материал в галактике и, предположительно, во вселенной был уже обитаемым, используемым, заявленным, обороняемым, чтимым и даже, по всеобщему на то согласию, имеющим владельца. Следствием этого стали давно уже введенные огорчительно строгие правила, принятые главными игроками галактического сообщества и Старейшинами, регулирующие разумное распределение материи и пространства, на которое могут рассчитывать новые виды (сводились эта правила в основном к следующему: «Ты не можешь претендовать на то, что принадлежит другому», хотя в то время эта формула и представлялась совершенно несправедливой). Казавшаяся невероятной шуточная идея превратить всю остальную вселенную в подростковые маленькие копии искавших жизненного пространства ни в коем случае не была обречена на провал (невежественные люди и тщеславные машины принялись без остановки делать это), но эта волна неизбежно и быстро сошла на нет.
Возможно ли, что отсутствие войны — это великое счастье и благо — опошлило людей? Ведь все на свете стало ужасающе пошлым, разве не так? Наступил век пошлости. Опошлилась политика. Опошлились людские заботы: закладные, пенсии, опасность пассивного курения... Господи! Он взглянул на О\'Брайена: вот во что мы превратились, думая о пассивном курении, тогда как наши отцы и деды думали о том, как не погибнуть от пуль или под бомбами!
Обычно (в особенности еще и с учетом того, что виртуальную реальность вообще, и Послежития в частности, можно было напичкать удивительно богатым жизненным опытом) люди удовлетворялись более скромными и добрососедскими планами роста в Реале и экстенсивной, хотя и все еще ограниченной программой экспансии в Виртуале.
Потом появилось чувство вины. Что он этим хотел сказать? Что хочет войны? Или хотя бы холодной войны? Но это правда, признался он себе, ему действительно не хватает холодной войны. Он был в некотором роде рад, когда она закончилась. Конечно, ведь победила справедливость, и все такое. Но пока эта война продолжалась, люди, подобные ему, знали, на какой почве они стоят, могли сказать: мы, быть может, не вполне отдаем себе отчет, во что верим, но в это мы уж точно не верим.
А когда холодная война кончилась, все для него пошло наперекосяк. Ну прямо анекдот. Он и Мамонтов, жертвы-близнецы краха Советского Союза! Оба осуждают пошлость современного мира, оба погружены в прошлое и оба в поисках тайн товарища Сталина...
И происходило это потому, что жизнь в виртуальной среде обитания соблазнительно манила, в особенности тех, кто только начинал развивать соответствующие технологии душеспасения. В высшей степени захватывающая и впечатляющая ВР являлась совершенно неизбежным приложением к технологии записи мыслеразума, даже если — странным образом — ее и не существовало прежде. Одна вызывала к жизни и дополняла другую.
Он поморщился, вспомнив слова Мамонтова:
«Вы так же одержимы им, как и я».
Лишь немногие виды не озабочивались стороной дела, связанной с душепередачами; некоторые потому, что благодаря своему наследству и уровню развития уже имели что-то в этом роде или что-то, перечеркивавшее привлекательность этой технологии, у других были религиозные или философские соображения, а третьи — и их было большинство — потому, что их больше интересовало бессмертие в Реале, а на запись мыслеразума они смотрели как на какой-то отвлекающий фактор или даже как на признание поражения.
Тогда он в ответ только рассмеялся. Но теперь, когда подумал об этом снова, фраза поразила его своей обескураживающей проницательностью, и он поймал себя на том, что все время возвращается к ней. А за стеклами машины становилось все холоднее, и дорога по-прежнему убегала в бесконечную морозную тьму.
Он вел машину уже четыре часа, и у него затекли ноги. 6 какой-то момент он даже задремал за рулем, рывком проснувшись, когда «тойота» запетляла посередине дороги, а прерывистые белые полосы, ярко блестевшие в свете фар, вонзились в него, как копья.
Конечно, в любом обществе, использующем эту заковыристую технологию записи душ, существовала консервативная точка зрения истинно верующих, которые утверждали, что единственная послежизнь, которая стоит этого названия, проживается где-то в другом месте, в истинном раю или аду, в которые они всегда веровали до появления всей этой новомодной технологии, но отстаивать эту позицию было нелегко, поскольку твой мозг одолевали сомнения: а что, если ты, когда настанет час, не будешь спасен, тогда как в мозгу всех остальных есть маленькое устройство, которое гарантированно обеспечивало спасение.
Через несколько минут они проехали мимо чего-то вроде стоянки грузовиков. Келсо резко затормозил, остановился и подал назад. О\'Брайен, заворочавшись, медленно просыпался.
— Почему мы остановились?
В результате многие цивилизации большой галактики обзавелись собственными Послежитиями: Виртуальными реальностями, сохраняемыми в цифровых или иных субстратах, куда могут отправиться умершие и — по крайней мере, в некотором смысле — продолжить жить.
— Бензобак пуст. И мне надо передохнуть. — Келсо выключил зажигание и начал массировать шею. — Давайте сделаем привал?
— Нет. Надо двигаться. Налейте нам по чашке кофе. А я заправлю бак.
Они повторили прежний ритуал. О\'Брайен выбрался из машины на холод и перелил в бак две канистры, а Келсо вышел, чтобы закурить. Ветер здесь был по-северному колюч, он со свистом продирался сквозь невидимые в темноте деревья. Где-то рядом слышался шум воды.
— Я вас уже вижу, господин командир. — (Манин.)
Когда Келсо вернулся к машине, О\'Брайен сидел на водительском месте, включив освещение салона, и, водя электробритвой по подбородку, изучал карту. Неподходящее время для бодрствования, подумал Келсо. Он не находил в этом ничего хорошего. Подобная ситуация ассоциировалась у него с чрезвычайным положением, бедой, заговором, бегством, печальной необходимостью найти укрытие после ночной операции.
— Возьми в награду пирожок, моряк. Переключайся на линию видимости.
Ни один из них не произнес ни слова. О\'Брайен убрал электробритву и засунул карту в карман на внутренней обшивке дверцы.
Откинутое сиденье еще хранило тепло, как и спальный мешок, и через пять минут, вопреки всем своим тревогам, Келсо заснул глубоким сном, а когда через несколько часов проснулся, было такое впечатление, что они пересекли некую черту и оказалисьсовершенно в другом мире.
— Извините, господин командир. Я хотел сказать… — (Манин.)
Последовала пауза. Ватюэйль рассматривал большой кусок ярко-синего с белым неба за кривым входом. Неизвестные — код: «Рассматривать в качестве врагов» — молчали.
19
Видимая ему часть планеты постоянно и очень медленно изменялась. Он вернулся назад и посмотрел, насколько она изменилась с того момента, когда он занял позицию здесь. Вычел компонент движения того места, в котором находился. Место, в котором он находился, тоже вращалось, но оно вращалось медленно и с неизменной скоростью, а потому вычесть это движение не составляло труда.
Незадолго до этого, когда Келсо еще сидел за рулем, майор Феликс Суворин наклонился, чтобы поцеловать спящую жену Серафиму.
Сначала она подставила ему щеку, но затем, видимо, передумала. Теплая мягкая рука выпросталась из-под пухового одеяла и притянула его за затылок. Он поцеловал ее в губы. От жены пахло духами «Chanel»: отец привез ей их с последней встречи Большой восьмерки.
Теперь он видел, что планета очень медленно вращается. Кроме того, белые полосы и вихри поверх синевы тоже менялись, но даже еще медленнее. Некоторые полосы расширялись, некоторые сужались, а вихри крутились вокруг своих осей и, кроме того, смещались по поверхности планеты даже с учетом ее вращения.
— Сегодня ты не вернешься, — прошептала она.
— Вернусь. — Нет.
Он много раз разглядывал повторы всего этого движения. И от этого чувствовал себя хорошо. Но иначе, чем то «хорошо», которое он чувствовал, проверяя свое оружие. Это было похоже на то чувство, которое он испытывал, глядя, как нога Ксагао, спотыкаясь, топает к планете. В особенности от того, как изменялась траектория ее движения. Это было прекрасно.
— Постараюсь тебя не будить.
— Разбуди.
Прекрасно. Он задумался над этим словом и решил, что оно подходит для данного случая.
— Спи.
Он приложил палец к ее губам и выключил лампу у изголовья. Свет из коридора позволил тихо выйти из спальни. Он слышал дыхание мальчиков. Бронзовые часы показывали 1. 35. Он пробыл дома два часа. Дьявольщина. Сел в кресло с позолотой, стоявшее возле двери, надел ботинки и снял пальто с резной деревянной вешалки. Квартира была обставлена в соответствии с какими-то «глянцевыми» западными журналами и стоила гораздо больше, чем он, майор Службы внешней разведки, зарабатывал; честно говоря, на его зарплату они не могли бы купить даже эти журналы. Все оплачивал тесть.
В прихожей Суворин посмотрелся в застекленную репродукцию с портрета работы Джексона Поллока. Суворину показалось, что его морщины слились с морщинами лица на портрете. Я уже слишком стар для подобных игр, подумал он. Я давно уже не мальчик.
Некоторые Послежития просто предлагали бесконечную развлекуху для постмертвых: вечный курорт с безграничным смехом, приключениями, спортом, играми, науками, путешествиями, шопингом, охотой или любым другим видом деятельности, которая более всего была по душе данному виду. Другие Послежития существовали не только для самих мертвецов, но и для живых, обеспечивая практическим средством коммуникации с предками те общества, которые унаследовали эту идею или недавно прониклись ею.
Информация о том, что «Дельта» вылетела без Келсо Непредсказуемого, достигла Ясенева вскоре после двух часов дня. Полковник Арсеньев произнес несколько цветистых фраз — и, разумеется, запротоколировал свое мнение в более сдержанных выражениях — о том, что он крайне удивлен тем обстоятельством, что Суворин не проследил за отбытием историка. Суворин в ответ едва не поинтересовался язвительно, каким образом он должен был одновременно заниматься поисками исчезнувшего Мамонтова, контролировать действия милиции, искать тетрадь Сталина и препровождать независимого во всех отношениях западного ученого в «Шереметьево-2» — и все это имея в своем распоряжении только четырех человек.
Кроме всего прочего, это казалось уже не столь важным после того, как агентство «Интерфакс» распространило известие об убийстве Папу Рапавы со ссылкой на неназванные милицейские источники, утверждавшие, что старика убили при попытке продать западному журналисту тайные бумаги Сталина. Возмущенные депутаты от компартии уже потребовали поставить этот вопрос на обсуждение в Думе. Администрация президента связалась с Арсеньевым, от имени президента требуя объяснить: что, вашу мать, у вас там происходит? Человек шесть репортеров толпились возле дома Рапавы, и еще больше — осаждали управление милиции, но милицейское начальство лишь разводило руками.
Некоторые имели более созерцательную и философскую природу, чем те, что зациклились на всеобщем веселье. Для других — и большинства наиболее старых Послежитий — было характерно медленное увядание, а не подлинное виртуальное бессмертие, при этом личность скончавшегося медленно (обычно в течение многих поколений в Реале) растворялась в общей массе информации и цивилизационной морали, поддерживающейся в виртуальной среде.
Впервые Суворин воздал должное старым временам, когда новостями становилось лишь то, что благоволил сообщить ТАСС, а все остальное ничтоже сумняшеся объявлялось государственной тайной.
В некоторых мертвые жили гораздо быстрее, чем в Реале, в других с таким же темпом, а в третьих гораздо медленнее. Некоторые даже предусмотрели способы возвращения своих возлюбленных мертвецов к жизни.
Он сделал последнюю попытку выступить в роли адвоката дьявола. Не создается ли впечатление, что все это раздуто без всякой меры? Не подыгрывают ли они Мамонтову? Что может быть в сталинской тетради такого, что воспринималось бы столь болезненно в наше время?
А в некоторых Послежитиях смерть оставалась: вторая — окончательная и безвозвратная смерть даже в Виртуале, потому что (как выяснилось) лишь очень немногие виды естественным образом рождали личностей, обладающих способностью или желанием жить бесконечно, а тех, кто прожил достаточно долго в Послежитии, начинала одолевать бесконечная, смертная тоска, или же они впадали в кататоническое — или визгливое — безумие. Цивилизации, лишь недавно втянувшиеся в эту игру, пережили настоящее потрясение, когда из их стоивших огромных затрат, требовавших мучительных усилий, усердно защищаемых и тщательно дублируемых Послежитии стали раздаваться первые отчаянные мольбы об истинной, настоящей смерти.
Арсеньев улыбнулся — это был зловещий признак.
Рассматривать такие мольбы как абсолютно естественные было довольно-таки непросто.
— Когда вы родились, Феликс? — спросил он с нарочитой вежливостью. — В пятьдесят восьмом? В пятьдесят девятом?
А еще и исполнять просьбы мертвецов.
— В шестидесятом.
— Ах, в шестидесятом! А я, видите ли, родился в тридцать седьмом. Деда моего... расстреляли. Двое дядей не вернулись из лагеря. Отец погиб нелепой смертью во время войны — под Полтавой, пытаясь остановить немецкий танк бутылкой с зажигательной смесью, и все потому, что товарищ Сталин объявил предателями всех, кто попадет в плен. Поэтому я не склонен недооценивать товарища Сталина.
Он хотел остаться и наблюдать планету за кривым входом еще долго-долго, чтобы увидеть, как дальше будут изменяться полосы и вихри. А потом он смог бы снова и снова просматривать запись. Увидеть новые части планеты тоже было бы хорошо. Это было бы еще лучше. А еще лучше — увидеть всю планету целиком. Это было бы лучше всего.
— Простите...
Он осознал, что начинает чувствовать себя неудобно. Поначалу он не понимал, в чем причина этого, а потом ему стало ясно: он слишком долго оставался на одном месте после этого события с кодом «Недавнее боестолкновение».
Но Арсеньев только махнул рукой. Он возвысил голос, лицо его покраснело.
Он задумался: что ему делать? В последнее время ничто не изменялось, ничто не двигалось. Он решил, что может поменять место.
— Раз этот подонок хранил тетрадь в тайнике, значит, у него были на то причины, уверяю вас. И если Берия ее выкрал, то тоже неспроста. И если Мамонтов пошел на риск, замучив до смерти этого старика, значит, дело того стоило. Поэтому, пожалуйста, найдите тетрадь, Феликс Степанович, будьте так добры. Найдите ее.
Он попытался спрашивать у своих Внешних зондов/Узлов сопряжения, что они чувствуют, но у него все еще не было этих узлов. Вообще-то эти штуки, что уж они собой представляли, должны были наличествовать, но их не было. Это напоминало еще один пустой магазин, который по идее должен быть полон.
Значит: действуй иначе. Он тихо поднялся на своих трех сочлененных ногах, органы его чувств прощупывали все вокруг, когда его Верхний сенсорный купол поднялся в пространство под потолком (просвет наверху соответственно уменьшился с 18,3 до 14,2 метра) и позволил ему увеличить обзор. Обе его башни Главных стволов были направлены в сторону кривого входа. Все шесть его коконов вспомогательного оружия заняли боевое положение и взяли под контроль остальное пространство вокруг него, ему даже не потребовалось говорить им, чтобы они сделали это. Он повернул Верхний оружейный ворот, направляя Башню 2 назад, откуда, как он понимал, меньше всего можно было ожидать опасности, поскольку эта башня израсходовала часть энергии и получила некоторые повреждения, пусть и незначительные.
И Суворин сделал все, что было в его силах. Он связался со всеми экспертами по идентификации документов. Словесный портрет Келсо был передан на все посты милиции в Москве, а также на все посты ГАИ. Фактически Суворин подключился к расследованию убийства, которое вела милиция, и благодаря этому у него появились дополнительные источники информации. Вместе с милицией они выработали общую линию по отношению к прессе. Суворин поговорил с другом своего тестя, владельцем многих газет в России, и попросил его о сдержанности со стороны журналистов. Он велел Нетто покрутиться вокруг Вспольного переулка, организовал наблюдение за квартирой дочери Рапавы, Зинаиды, которая как сквозь землю провалилась, а после десяти вечера приказал Бунину проследить за клубом, где она работала.
Пока он так и не почувствовал никакой угрозы. Он перешагнул через Объекты повышенной плотности и двинулся вправо и вперед в направлении той стороны кривого входа, где была видна ярко-синяя с белым планета. Двигался он медленно, со скоростью далекой от оптимальной, так что его ноги, касаясь пола, создавали минимальные вибрации. Наклонность пола рядом с длинной рваной пробоиной в его толстом материале означала, что для сохранения равновесия ему придется использовать оружейные коконы.
В одиннадцать Суворин ушел домой.
А в час двадцать пять ночи раздался звонок. Зинаида нашлась.
Некоторые из Неопознанных объектов средней плотности вокруг него приобрели очертания аппаратов, способных передвигаться в воздухе и космосе. Это означало, что место, где он оказался, называется ангаром. По большей части аппараты выглядели хаотически асимметричными, поврежденными, непригодными к использованию.
— Где она была?
— Сидела в своей машине, — сказал Бунин. — Возле отцовского дома. Мы следовали за ней от клуба. Выжидали, пытаясь выяснить, не назначила ли она кому-нибудь встречу, но никто не появился, и мы ее взяли. Мне кажется, ей пришлось с кем-то драться.
Он увидел еще один Неопознанный объект высокой плотности около кривого входа и двинулся к нему. Теперь ему стала видна б
ольшая, чем прежде, часть планеты, и от этого ему стало хорошо. Прекрасно. Это все еще было прекрасно.
— Почему ты так думаешь?
Вдруг на фоне ярко-синего и белого на планете что-то шевельнулось.
— Увидите сами, когда подниметесь к ней. Обратите внимание на ее руку.
Они тихо переговаривались в подъезде ее дома на востоке Москвы. Неподалеку находился парк; сам дом, судя по чистоте и ухоженности подъезда, был приватизирован. Суворин попытался представить себе, что подумают соседи, когда узнают, что девушка с третьего этажа — проститутка.
И никто не знал, какой сообразительной маленькой душе первой пришло в голову соединить два Послежития, но поскольку большинство недавно открытых цивилизаций были исполнены энтузиазма в том, что касалось установления постоянных, насыщенных, высококачественных и предпочтительно свободных связей с датасферами и информационными средами своих соседей, — в особенности таких соседей, которые ушли гораздо дальше их в области технологии, — то это всегда и происходило, если не по случаю, то по плану. Это даже шло на пользу мертвецам обеих цивилизаций, открывая дополнительные новые возможности распалять постсмертные ощущения, что улучшало способность покойного противиться достойному сожаления влечению ко второй, уже совершенно окончательной смерти.
— Что-нибудь еще?
— В квартире ничего, в машине тоже, если не считать пакета с одеждой — джинсы, водолазка, пара сапог, нижнее белье, — сказал Бунин. — Но в квартире оказалась большая сумма денег. Она не знает, что я их нашел.
Соединение всех поддающихся коррекции и совместимых Послежитий стало чем-то вроде безумного поветрия; соответствующие ученые еще только готовили предварительный, хотя и основательный анализ истинного культурного значения этого явления и вытекающих из него последствий, а практически уже каждый уголок цивилизованной галактики был связан с каждым другим уголком с помощью соединений между Послежитиями, а также и всеми другими более обычными узами дипломатии, туризма, торговли, всеобщего любопытства и тому подобное.
— Сколько?
Таким образом, много миллионов лет в галактике существовала сеть полунезависимых от Реала Послежитий, которые постоянно изменялись, так же как изменялось в Реале само галактическое сообщество, в котором появлялись, развивались, укреплялись, исчезали, либо изменялись до неузнаваемости, либо в некотором роде впадали в детство, либо выбирали стезю полубогов, полностью уходя от материальной жизни и выбирая легкомысленное безразличие, каковое представляло собой сублимацию.
— Двадцать, может быть, тридцать тысяч долларов. Были завернуты в пластиковый пакет и спрятаны в бачке унитаза.
Про Ады предпочитали умалчивать.
— Где они? — У меня.
— Давай сюда.
Движущаяся вещь была совсем крохотной. Слишком маленькой, чтобы быть бойцом в бронекостюме или даже Внешним зондом/Узлом сопряжения, его ли или чьим-то еще. Оно двигалось со скоростью 38,93 метра в секунду, а значит, слишком медленно, чтобы рассматривать его как кинетический снаряд. Размеры его составляли приблизительно 3x11 сантиметров, оно имело круглое поперечное сечение, конический наконечник и вращалось. Он решил, что это минометный снаряд диаметром 32 миллиметра. У него было много надежной информации по таким снарядам. Максимальная мощность пять килотонн микроядерного боеприпаса; множество разновидностей. Оно должно было пролететь над тем местом, где он только что находился, и ударить в перегородку, располагавшуюся за ним.
Бунин мгновение колебался, затем протянул внушительную пачку стодолларовых купюр. Он смотрел на них с вожделением. Чтобы накопить столько, ему пришлось бы работать лет пять, и Суворин подумал, что Бунин испытал искушение взять немножко себе. Может быть, и взял. Суворин сунул деньги в карман.
Теперь, когда его аппарат высокотелескопического видения засек эту штуку, он увидел на ней крохотные сенсорные впадинки, очертания которых расплывались из-за ее вращения (4,2 оборота в секунду). Она проплыла на расстоянии пяти метров от него и начала посверкивать, испуская лазерные пучки дальномера и определителя топографии боевого пространства. Ни один из этих пучков не нашел его. Потому что он покинул свое место, прежде чем эта штука активизировалась.
— Что она собой представляет?
— Упрямая сучка, товарищ майор. Из нее много не вытянешь. — Он постучал себя по лбу. — По-моему, чокнутая.
Он все еще продолжал двигаться, сделал еще один шаг, пока снаряд проплывал по темному пространству ангара. Он решил, что проникновение в ангар этого снаряда предшествует началу атаки и оптимальный выбор теперь — это пригнуться здесь, все еще в пяти шагах от Неидентифицированного предмета высокой плотности, к которому он направлялся, предпочтя частичную защиту ближайшего Неидентифицированного предмета средней плотности, при этом он получал дополнительное преимущество, основанное на том, что подсказчик заверил его: если он присядет на корточки, то с его размерами и формой будет похож на уже Идентифицированный объект средней плотности — маленькое, работоспособное, но дезактивированное Высокоатмосферное/Низкоорбитальное устройство для бомбардировки поверхности планеты.
— Спасибо, товарищ лейтенант, за ценное психологическое наблюдение. Подожди внизу.
Получение дополнительного преимущества — ему это нравилось. Это напоминало приказ изнутри. Он выбрал эту опцию и начал приседать на корточки.
Суворин пошел по лестнице. На площадке второго этажа какая-то женщина средних лет высунула из-за двери голову в бигуди.
Экспертная подсистема предположила, что если снаряд взорвется в том месте, где он теперь находится, то он, возможно, получит новое дополнительное преимущество. И это ему тоже понравилось.
— Что-нибудь случилось?
Снаряд двигался так медленно, что у него вполне хватило времени определить свое точное местонахождение, найти прицелом Легкого лазерного ружья вращающийся снаряд и войти в режим максимальной защиты от фронтального удара при взрыве в том направлении, куда летел снаряд, если он и в самом деле окажется микроядерным.
— Ровным счетом ничего, гражданка. Обычная проверка. Вам абсолютно не о чем беспокоиться.
Когда снаряд оказался над его прежним местонахождением, он выпустил четыре низкоэнергетических заряда в хвостовую часть снаряда; нулевой промах или высокая кучность — и от этого ему стало очень хорошо. Он убрал ружье назад в бронированную башню. Снаряд взорвался.
Суворин зашагал дальше вверх. Он должен что-нибудь из этого извлечь. Это пока единственная ниточка, единственная зацепка. У двери Зинаиды он расправил плечи, вежливо постучал в приоткрытую дверь и вошел. Сотрудник милиции при его появлении вскочил.
Микроядерный.
— Благодарю вас, — сказал Суворин. — Может, спуститесь и составите компанию лейтенанту?
Ады существовали потому, что на этом настаивали некоторые религии и некоторые общества, вовсе не замеченные в чрезмерной религиозности.
Он подождал, пока за милиционером закрылась дверь, и наконец рассмотрел девушку. Поверх платья на ней был серый шерстяной кардиган, она сидела на единственном в комнате стуле, закинув ногу на ногу и затягиваясь сигаретой. В блюдце на маленьком столике лежали пять примятых окурков. Квартира была однокомнатная, но обставлена изящно и дорого: импортный телевизор со спутниковым декодером, видеомагнитофон, проигрыватель компакт дисков и шкаф с платьями, сплошь черными. Дверь в маленькую кухоньку. Дверь в ванную. Диван-кровать. Бунин был прав относительно ее руки. Под ногтями пальцев, державших сигарету, Суворин заметил запекшуюся кровь. Зинаида перехватила его взгляд.
Было ли это следствием слишком буквального прочтения священных книг (и желания от предписаний перейти к делу) или же насущной светской потребностью продолжать преследовать тех, кто считался заслуживающим наказания даже после смерти, но часть цивилизаций — некоторые в остальном вполне уважаемые — за прошедшие зоны лет создали вполне себе впечатляющие жуткие Ады. Они редко сочленялись с Послежитиями, будь то адскими или другими, но если и сочленялись, то все равно находились под строгим присмотром и обычно с единственной целью: усилить страдания мучеников, подвергая их новым пыткам, до которых почему-то не додумались их собственные народы, или все тем же старым, но под руководством сверхжестоких инопланетных демонов, а не более знакомой доморощенной разновидности.
— Я упала, — сказала она, распрямляя ноги и демонстрируя царапину на колене и порванный чулок. — Вы удовлетворены?
Очень постепенно (что, видимо, объяснялось самой природой той случайной мешанины, которую представлял собой современный ряд участвующих в игре цивилизаций) появилась целая сеть Адов, — сеть пока что частичная, составляющие которой взаимодействовали под строгим контролем, — и сведения о существовании Адов и условиях внутри них все больше и больше просачивались в мир.
Со временем это привело к неприятностям. Многие виды и цивилизации категорически возражали против самой идеи Адов, независимо от того, чьи они. Многие категорически возражали против самой идеи пыток, и практика создания Виртуальных сред (которые традиционно считались ослепительно сказочными царствами ничем не ограниченного наслаждения), цель которых состояла в мучительстве и причинении страданий разумным существам, представлялась им не то что неправильной, а извращенной, садистской, откровенно порочной, позорной и постыдно жестокой. Да что там — нецивилизованной; а такие общества не бросались этим словом, не взвесив тщательно последствия.
— С вашего позволения, я сяду. — Она ничего не ответила, и он присел на край дивана, отодвинув в сторону игрушечного солдатика и балерину. — У вас есть дети?
Культура категорически возражала против мучительства, будь то в Реале или Виртуале, и была готова даже пожертвовать своими краткосрочными и даже — по крайней мере для видимости — долгосрочными интересами, чтобы пресечь это. Такое строго запретительное, непрагматическое поведение сбивало с толку людей, которые привыкли иметь дело с Культурой, но этот подход присутствовал со времени рождения цивилизации, а потому не имело смысла рассматривать его как временный каприз, уступку морали и ждать, когда он пройдет. В результате за прошедшие тысячелетия нетипично негибкая позиция Культуры незначительно, но значимо сдвинула всеобщие позиции в метацивилизационном споре по этому вопросу в сторону более либерального, гуманистического подхода на этическо-нравственном спектре, и безусловная идентификация пытки с варварством стала самым очевидным показным достижением.
Молчание.
— У меня есть. Два сына. — Он осмотрел комнату в поисках чего-то, за что можно было бы зацепиться, что послужило бы поводом для разговора, но не заметил ничего личного — ни фотографий, ни книг, за исключением учебников права, ни украшений, ни безделушек. На полке выстроились в ряд компакт-диски, сплошь западные исполнители, имен которых он даже не слышал. Все это напомнило ему одну из служебных явочных квартир в Ясеневе — место, чтобы провести ночь и исчезнуть.
Последовала предсказуемая разноголосица реакций. Некоторые цивилизации, имевшие Ады, просто взвесили, согласились и закрыли их; в целом это были те виды, которые вообще никогда особо не приветствовали эту концепцию, в их число вошли и те, кто принял эту идею только потому, что они находились под ошибочным впечатлением, будто это делают все новоприбывающие общества, а они не хотели выглядеть отсталыми на общем фоне.
— Вы сыщик? Вроде не похожи, — сказала она. — Нет.
— Кто же вы тогда?
Некоторые цивилизации просто не обратили внимания на эту шумиху и сказали, что она вообще не имеет никакого смысла. Другие (обычно те, кто по своему складу не могли пропустить ни одну возможность выразить свое категорическое возмущение) реагировали с истерическим остервенением, громко сетовали на наглый этический империализм, совершенно необоснованное культурное вмешательство и нажим, граничащий с открытой враждебностью. Некоторых из них, после того как они высказались, — и по прошествии некоторого времени — все же удалось убедить, что Ады неприемлемы. Но не всех.
— Мне жаль, что такое случилось с вашим отцом, Зинаида.
— Спасибо.
Ады оставались. Как и разногласия, порождаемые их существованием.
— Расскажите мне о нем.
— Что рассказывать?
Но при всем при том время от времени ту или иную цивилизацию удавалось подкупом убедить в необходимости пресечь существование Ада на ее территории. В качестве взятки обычно предлагалась технология, которая несколько опережала уровень развития данной цивилизации, хотя создание такого рода прецедентов было рискованным, потому что могло вдохновить других попытаться сделать то же самое, чтобы наложить руки на интересующую их игрушку, а потому этой стратегией приходилось пользоваться с осторожностью.
— Какие у вас были отношения? Она отвернулась.
— Я все думаю, понимаете, почему вы не подошли, когда узнали, что он убит. Вчера вечером вы подъехали к его дому, когда там была милиция, не так ли? И сразу умчались.
Несколько гуманистических цивилизаций, настроенных наиболее воинственно, пытались разгромить Ады (принадлежащие тем, кого они считали наиболее варварскими собратьями по галактике) с целью освободить или прикончить мучимые души, в них находящиеся, но этому сопутствовали известные опасности, и как следствие, случилось несколько малых войн.
— Я была обескуражена.
Правда, войны такого рода считались наилучшим способом уладить возникшие разногласия. Подавляющее большинство противоборствующих по обе стороны соглашались на то, что вести сражения они будут в пределах контролируемой виртуальности под наблюдением бесстрастных арбитров и победитель признает результат; если победят сторонники Адов, то никаких дальнейших санкций и лицемерных упреков со стороны противников Ада не последует, если же победу будут праздновать противники Адов, то Ады их противников подлежат закрытию.
— Естественно. — Суворин улыбнулся ей. — Где Непредсказуемый Келсо?
— Кто?
Обе стороны полагали, что одержат победу; противники Адов — потому, что были более продвинутыми (преимущество, которое частично проявится в имитации войны), а сторонники — потому, что были убеждены: они не такие изнеженные, как противник, война у них в крови. Кроме того, у сторонников Адов имелось несколько тайных союзников в виде цивилизаций, прежде содержавших Ады (о чем никому не было известно). Их, однако, удалось убедить присоединиться к сообществу, и они почти что (как было решено после продолжительных юридических процедур) годились для этого благодаря крючкотворству составителей соответствующего соглашения.
Неплохо, подумал он. Ответила, не моргнув глазом. Но ведь она не знает, что у него есть заявление Келсо.
— Человек, которого вы вчера вечером подвезли к дому своего отца.
Естественно, обе стороны были убеждены, что правда на их стороне, хотя никто не был настолько наивным, чтобы думать, будто это может оказать какое-то воздействие на результат.
— Келсо? Его так зовут?
Начиналась война. Она бушевала на безмерных виртуальных просторах в пределах отведенных для этого субстратов, за которыми велось тщательное и многоуровневое полицейское наблюдение, осуществляемое народом Ишлорсинами — вид, славившийся своей неподкупностью, спартанским образом жизни, почти полным отсутствием чувства юмора и справедливостью, которая большинством других нормальных цивилизаций считалась абсолютной патологией.
— О, у вас острый ум, Зинаида. Острый, как бритва. Где же вы были целый день?
Но теперь война приближалась к концу, и Ватюэйлю казалось, что его сторона проигрывает.
— Ездила по городу. Думала.
— О тетради Сталина?
Это был микроядерный снаряд, но низкой мощности. Заменяемые сенсорные устройства на его бронированных Башнях главных стволов — его верхний сенсорный купол был убран вниз под бронированную крышку — наблюдали за происходящим. За мгновение до взрыва основной боеголовки из нее вышли три вспомогательных снаряда и направились к полу — в то место, где он сидел, скорчившись, прежде. Трудно было сказать наверняка, но он подумал, что она — та штука, внутри которой он находился, — выдержала бы взрыв, оставайся он все еще там.
— Не знаю, что вы хотите сказать...
— Вы были с Келсо? — Нет.
Пол под ним вздрогнул.
— Где он сейчас? Где тетрадь?
— Я не знаю, о чем вы говорите. А что это значит — что вы не сыщик? У вас есть документы? Должна ведь я знать, кто вы такой.
Взрыв сильно повредил то место, где он находился прежде; в перегородке за ним образовалась дыра, в потолке наверху появились пробоины, он выгнулся, а потом обвалился, раскалившись, засиял белым и желтым, когда элементы опоры расплавились и рухнули под воздействием силы тяжести, обеспечиваемой вращением Заброшенной космической фабрики. Неидентифицированный объект высокой плотности, за которым он прятался прежде, частично испарился/уничтожился, а остатки его полетели по полу ангара и остановились, лишь ударившись о вздыбившуюся секцию уже поврежденного пола.
— Вы провели день с Келсо...
— Вы не имеете права находиться в моей квартире без надлежащих документов. Так говорится в этих книгах. — Она кивнула в сторону своих учебников.
— Все еще там! — (Другой голос № 4.)
— Изучаете право, Зинаида? — Она начала его раздражать. — Из вас получится хороший адвокат.
— Прикончи его, Гультон.
Это показалось ей смешным — может быть, она слышала эти слова раньше? Он вытащил из кармана пачку долларов, и это оборвало ее смех. Ему показалось, что она сейчас упадет в обморок.
Яркая желто-белая линия устремилась вниз оттуда, где прежде был потолок, врезалась в палубу ангара в том месте, где раньше находился Ватюэйль, и там возник белый шар плазмы — вылетел наружу в кипящем облаке за фронтом волны из сгущающихся частиц расплавленного металла. Метровые, отливающие желтым фрагменты пола полетели во все стороны с разными скоростями, в основном высокими. Он увидел, что один фрагмент, вертясь в пустоте, летит в его сторону, ударяясь то об пол, то об потолок. У него не оставалось времени отпрыгнуть в сторону. Может быть, если бы он не сидел, пригнувшись, то ему удалось бы избежать удара.
— Так что же говорит Уголовный кодекс о проституции, Зинаида Рапава? — Она смотрела на деньги, как мать на ребенка. — Вы юрист, так расскажите же мне. Сколько мужчин в этой пачке долларов? Сто? Сто пятьдесят? — Суворин перебирал рукой банкноты. — Должно быть, все-таки сто пятьдесят. Ваша профессия молодеет с каждым днем, а между тем вы не становитесь моложе. Так что столько вам никогда больше не заработать.