У противоположной стены огромного помещения, позади большой стойки, занимавшей почти всю центральную часть помоста, сидела в кресле Морин с заведенными за спину руками.

Спиной к нему стоял человек, которого Джордан недавно видел на экране монитора, когда тот направлялся к выходу из Стюарт-Билдинг, после того как убил Шандель Стюарт.

Но два образа существенно отличались друг от друга. Сейчас этот человек был во плоти, и одна рука его сжимала пистолет, направленный в живот Морин.

50

Услышав зловещий приговор Уильяма Роско, Морин подняла глаза и тут же увидела за его спиной Джордана, выглядывающего из-за косяка. Она резко опустила голову, как будто сраженная угрозой своего тюремщика, а подняв ее вновь, заставила себя смотреть прямо в глаза убийце, чтобы он не почувствовал присутствия Джордана.

Однако надо было подать ему какой-то знак, и она, повысив голос, чтобы Джордан мог ее слышать, произнесла фразу, которая для Роско должна была стать продолжением разговора:

– Теперь ты убедился, что я тебя видела. Быть может, это дает мне право на объяснение?

Джордан понял. Он чуть подался вперед и поднял кверху большой палец, а потом покрутил кистью в воздухе – мол, продолжай, заговори его.

Врач ничего не заметил, но невзначай переместился вбок, чтобы держать в поле зрения и Морин, и вход в лабораторию. В таком положении Джордан никак не мог подобраться к нему незаметно.

В голосе Роско послышались снисходительные интонации.

– Пожалуй, ты права. Я думаю внять твоему совету и начать с самого начала.

Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями.

– Много лет назад, на семинаре, который я вел в бостонской больнице, я познакомился с медсестрой, цветной девушкой по имени Тельма Росс. Мы полюбили друг друга с первого взгляда, как будто специально для этого появились на свет. Такого чистого и красивого чувства я не испытывал за всю свою жизнь. Тебе должно быть понятно, что значит встретить единственного человека на свете, с которым вы созданы друг для друга.

Морин почувствовала, как слезы подступают к глазам, и живой Коннор на мгновение возник на месте убийцы, угрожающего ей пистолетом, который, впрочем, не наводил на нее никакого страха.

Да, будь ты проклят, это мне понятно.

Роско, по-видимому, прочитал ее мысль.

– Вижу, ты меня поняла, – кивнул он и продолжил рассказ уже другим тоном, доверительным, как будто меж ними установилась невидимая нить сообщничества. – Но эта связь могла неблагоприятно отразиться на моей карьере. Я был учеником и ассистентом мирового светила офтальмологии, профессора Джоэла Торнтона. Все, в том числе и он, считали меня его законным преемником, восходящей звездой в сфере микрохирургии глаза. К тому же Джоэл был моим тестем, я совсем недавно женился на его старшей дочери Грете. Тельма знала о моем семейном положении и не собиралась портить мне жизнь. Она сказала, что не намерена ставить меня перед выбором, ведь его последствия так или иначе обрушатся на нее, потому что я никогда ей этого не прощу. Торнтон действительно мог меня уничтожить. Настроив его против себя, я бы навсегда перекрыл себе дорогу в науке.

Роско оторвался от воспоминаний и позволил себе небольшое саркастическое отступление.

– Америка – отнюдь не тот эталон демократии, который мы навязываем всему миру. За связь с цветной девушкой дочь известного барона от медицины…

Он не закончил фразы, предоставив Морин делать выводы.

– Мы с Тельмой продолжали встречаться тайком, и вскоре она забеременела. Мы решили оставить ребенка, так на свет появился Льюис. Я устроил ее хирургической сестрой в больницу «Самаритен» в Трое – это небольшой городок возле Олбани. Вполне подходящее место: не слишком далеко, чтобы я мог при первой возможности навещать ее и ребенка, и не слишком близко, чтобы наши встречи нельзя было скрыть. Но мы все равно обставляли их с максимальной предосторожностью: никто из ее знакомых никогда меня не видел и не знал о моем существовании. Тельма всем говорила, что недавно развелась и не хочет вспоминать о своей семейной жизни. Для Льюиса я был добрым дядюшкой, который любит их обоих и всегда приезжает с ворохом подарков. Я снял для них домик на отшибе, чтобы даже соседи нас ненароком не увидели. Так прошло пять лет. Торнтон умер; отношения с Гретой год от года ухудшались, и в конце концов она сама предложила развестись. Я изобразил скорбную мину, тогда как в голове у меня пели скрипки, и согласился. И в тот день, проклятый Богом и оскверненный четырьмя подонками, я ринулся в Трой известить Тельму, что скоро освобожусь и мы будем вместе.

По его потемневшим глазам Морин поняла, что он забыл о ней и полностью погрузился в свой горестный рассказ.

– Льюис играл в саду, мы с Тельмой сидели дома и разговаривали о нашем будущем, как вдруг послышался крик мальчика, и он вбежал в дом, показывая мне укушенную руку. Ранки по размеру были похожи на шмелиные укусы. Я знал, что укусы сразу нескольких насекомых могут вызвать анафилактический шок. Следя за состоянием Льюиса, я велел Морин выводить из гаража машину, чтобы везти его в «Самаритен». Но не успела она выйти за дверь, как раздался звонок. Тельма открыла. На пороге стояли они.

Морин увидела, как Роско стиснул зубы, а из глаз хлынула накопленная с годами дистиллированная ненависть, исказившая его черты.

– В дом ввалились трое мужчин и одна женщина в черных майках, черных джинсах и масках персонажей «Мелюзги». Линус, Люси, Снупи и Пиг Пен. Один из них – не знаю кто – сильно толкнул Тельму обратно в комнату. Тельма упала; они вошли, наставили на нас оружие и велели не шевелиться. Мы догадались, в чем дело, потому что вскоре перед домом остановилась машина и в дверь позвонили двое полицейских. Пиг Пен – он явно был у них за старшего – приставил пистолет к голове Льюиса и приказал Тельме во что бы то ни стало спровадить стражей порядка.

Роско поднял голову к потолку и втянул в себя воздух, как будто его не хватало для продолжения рассказа.

– Не знаю, как Тельме удалось убедить полицейских, но те поверили, что никто к ней не заходил и ничего странного вокруг она не заметила. Они сели в машину и уехали. А Льюису становилось все хуже, он начал задыхаться. Я понял, что отек гортани постепенно закрывает ему дыхательные пути, и стал внушать тем четверым, что я врач, что у ребенка анафилактический шок и его надо срочно везти в больницу. Помню, как плакал, клялся, что не выдам их, даже встал перед этой свиньей на колени. Но мои уговоры не подействовали. Главарь лишь усмехнулся и процедил сквозь прорезь маски: «Ты врач и знаешь, что тебе делать». Он позволил мне остаться возле мальчика, но, чтобы избежать сюрпризов, велел Люси и Снупи вывести Тельму в соседнюю комнату. Льюис уже потерял сознание и едва дышал. Я вытащил из сумки скальпель и под дулом пистолета, без анестезии, без других необходимых инструментов, как мясник, сделал сыну трахеотомию, вставив в разрез стержень шариковой ручки.

Слезы ярости и боли катились из глаз Роско. Морин на собственном опыте знала их жгучий вкус.

– Но ничего не помогло. Мне не удалось его спасти. Когда я понял, что сердце Льюиса остановилось, я поднял руки и завопил, чувствуя, как кровь моего сына течет у меня по рукам.

Морин тут же предстала сцена из ее разрозненных видений.

Это его я видела со спины, а не Джулиуса. И в руках у него был не нож, а скальпель.

– Тогда кто-то ударил меня сзади по голове. Я потерял сознание. А когда очнулся, их уже не было. Они уехали на моей машине, оставив на столе окровавленное тело моего сына и связанную в соседней комнате Тельму. Я развязал ее, она выбежала, бросилась к Льюису и так крепко прижала его к себе, как будто хотела снова втолкнуть его в свое чрево. Этого зрелища я не забуду никогда, оно, как наркотик, уже столько лет поддерживает во мне огонь ненависти: слезы любимой женщины, смешанные с кровью моего сына.

– Почему же вы не заявили на них?

– Так решила Тельма. Она вынудила меня уйти, чтобы никто меня там не видел. После всего случившегося она сделалась холодна, как лед и ровным голосом объяснила мне, что, даже если их схватят и посадят, они скоро опять окажутся на свободе, чтобы творить новое зло. Она взяла с меня клятву, что я найду их и убью собственными руками. Ради этого она готова никогда больше со мной не видеться. А людям скажет, что трахеотомию сделала сама.

Продолжая говорить, Роско нервно и ритмично сжимал и разжимал пальцы свободной руки, как будто она у него затекла.

– Месть стала моей единственной целью в жизни. Я видел, как Тельма постепенно теряет разум, погружается в бессознательное состояние, избавляющее ее от страданий. Сейчас она в клинике для душевнобольных. Я не видел ее уже несколько лет.

Голос его становился все тише, теряясь в лабиринтах горечи. Морин почувствовала жалость к человеку, принесшему свое настоящее и будущее в жертву прошлому, которое никаким воздаянием не вытравить из памяти.

– За десять лет я потратил немало трудов и денег, но никого найти не мог. Те скоты, казалось, растворились в воздухе, словно их и вовсе не было. В конце концов, мне помог случай. Шандель Стюарт, по рекомендации своего домашнего врача, моего приятеля, легла ко мне в клинику на операцию. С помощью лазерной хирургии я избавил ее от близорукости – операция, в принципе, простая, но Шандель в своей мании величия пользовалась услугами только самых лучших врачей. И потом, придя ко мне на осмотр, она допустила оплошность.

Он вновь замолчал, устремив глаза в пустоту.

– Какую?

Роско резко повернул голову к Морин, как будто ее голос вывел его из транса.

– Спросила, нет ли у меня хорошего пластического хирурга, который удалил бы ей татуировку в паху. Она сделала ее якобы в память об одном человеке, когда-то он много для нее значил, а теперь она хочет навсегда вычеркнуть его из своей жизни. Без всякой стыдливости она спустила брюки, предъявила мне татуировку, и я остолбенел. В день смерти Льюиса точно такую же – демон с крыльями бабочки – показал мне Пиг Пен, случайно поддернув рукав майки. Она, разумеется, не могла знать, что я видел этот знак, поскольку в тот момент была в другой комнате вместе со Снупи и Тельмой. Не ведая, что творится у меня в душе, эта шлюха со спущенными штанами взяла мою руку и засунула себе между ног.

Лицо Роско вновь исказилось, на сей раз не столько от ненависти, сколько от омерзения.

– С того дня моя жизнь переменилась. Я жил словно в бреду. В ушах у меня разом зазвучали сотни голосов. След был зыбкий и все же давал мне надежду. С того дня все свои гонорары я тратил только на частных детективов, поскольку должен был действовать через подставных лиц. Вскоре выяснилось, что в те годы Шандель училась в Вассар-колледже в Покипси. Мало-помалу всплыли имена Джеральда Марсалиса и Алистера Кэмпбелла. С Джулиусом Вонгом было труднее, он не посещал тот колледж, но постепенно я установил и жестокого главаря «Мелюзги». Увидев их всех в лицо, я сразу догадался, кто какую маску носил в тот страшный день.

Лицо Роско вдруг осветилось улыбкой. Счастливой улыбкой исследователя, который после многолетних тщетных опытов наконец совершил открытие. Только это открытие ознаменовалось не победой над смертью, а ее триумфом.

– Когда я узнал, что Пиг Пен – это Джулиус Вонг, мне захотелось поехать прямо к нему и всадить пулю между глаз этому ублюдку. Но я взял себя в руки, начал размышлять и в конце концов принял решение. Я убью их всех, одного за другим, и сделаю так, чтобы вина за все три убийства пала на Джулиуса Вонга. Шандель Стюарт, Джеральд Марсалис и Алистер Кэмпбелл заслуживают смерти, а он – нет. Он должен расплатиться за всех. Пусть живет и знает, что каждый уходящий день приближает его к смерти, пока ему не введут в вену яд из ампулы.

Морин решила действовать, насколько это было в ее силах. Воспользовавшись тем, что Роско увлекся рассказом, она тихонько, вместе с креслом сдвинулась на сантиметр. С тем чтобы убийца, когда опомнится и взглянет на нее, повернулся спиной к Джордану.

– Я начал готовиться. Фортуна долгие годы показывала мне свой зад, а тут стала, что называется, ворожить. Джулиус Вонг перенес операцию на ноге и сначала ходил на костылях. Потом отказался от них, но хромота осталась. Я знал, что она скоро пройдет, но за это время я успею осуществить намеченное.

Сантиметр.

Второй.

Третий.

– Мы с Джулиусом примерно одного роста и телосложения. Лица, разумеется, не похожи, но моего никто и не должен был видеть. Первым я убил Линуса, Джеральда Марсалиса. Открыв мне дверь, он сразу узнал меня. Я заставил его сесть в кресло, связал руки и ноги скотчем и задушил. Когда он начал задыхаться, я спросил его, понимает ли он теперь, что чувствовал мой маленький сын, когда воздух не проходил ему в легкие. Потом я усадил его у стены, приклеил одеяло к уху – точь-в-точь как в комиксах Шульца – и написал на стене это дурацкое послание. Я понимал, что его быстро расшифруют, но это входило в мои планы: полиция должна была подумать, что орудовал маньяк. К тому же, мне надо было, чтобы кто-нибудь заметил мою хромоту. Перед тем как войти в квартиру, я видел, как оттуда вышла девушка и неплотно притворила дверь. С лестничной площадки мне было слышно, как Джеральд говорит с кем-то по телефону и назначает встречу у себя дома. Это означало, что в запасе у меня меньше времени, чем я предполагал, зато давало мне возможность оставить улику. Когда тот человек прибыл и позвонил в звонок, я быстро спустился в лифте и успел столкнуться с ним у входа. Я даже задел его плечом, но так, чтобы он не разглядел моего лица.

– А ты не подумал, что другие, узнав о том, как ты убил Джеральда, заподозрят тебя.

Не взглянув на нее, Роско пожал плечами.

– Джеральд был сыном мэра. Я предположил, что следствие будет держать подробности убийства в секрете. Так оно и вышло. А с «Мелюзгой» затеялся в надежде, что полиция докопается до того давнишнего ограбления, и разборки после него послужат возможным мотивом.

Еще сантиметр.

Еще одно маленькое перемещение под блуждающим взглядом Роско.

Когда он поднял на нее глаза, Морин прочитала в них какое-то мрачное самодовольство.

– Затем пришел черед Шандели. Без всякого стеснения скажу, что убийство этой твари доставило мне истинное удовольствие. Я обставил его даже с некоторым аристократизмом. По вестибюлю Стюарт-Билдинг я прошел в том же сером спортивном костюме и той же прихрамывающей походкой, какую уже видели у дома Джеральда. С одной стороны, я вроде бы прятался за спиной какого-то входящего, с другой – хотел, чтобы телекамеры засняли мой проход. Я знал, что диски видеонаблюдения они проверят в первую очередь. Шандели я сказал, что мне надо сообщить ей кое-что по поводу ее операции, и она меня впустила. Как же эта сучка задергалась, когда увидела у меня в руке пистолет! С Линусом я был вынужден торопиться, тут у меня было больше времени. Я заставил ее исповедаться, пообещав пощадить. И выяснил много подробностей. Она призналась, что этот сексуальный маньяк Джулиус втянул ее в аферу с ограблением банка. Так же вовлек он и остальных: Джеральда – по причине его психопатии, Алистера – по причине слабости и моральной зависимости от него, Джулиуса. Под конец она выдала нелепую причину случившегося. Эти подонки просто играли в ограбление, чтобы пощекотать себе нервы. Ты понимаешь, какой абсурд? Мой мальчик погиб из-за того, что они со скуки решили устроить себе развлечение. А еще эта гадина сказала, что сразу же узнала меня, как только вошла ко мне в кабинет, и наслаждалась моим неведением. Когда я сомкнул руки у нее на шее, а она умоляла не убивать ее, я шепнул ей на ухо слова Джулиуса: «Я врач и знаю, что мне делать». Потом я прилепил ее к роялю, усадив в позу Люси, оставил записку, указывающую на следующую жертву, и ушел.

Роско наконец вышел из столбняка, шевельнулся, устало присел на табурет, как будто ноги его больше не держали. Но рука по-прежнему крепко сжимала пистолет – только теперь ствол был нацелен ей не в живот, а в голову.

– Но прежде чем уйти, я оставил еще одну решающую улику. Все должно было выглядеть так, будто убийца изнасиловал уже мертвую Шандель. Представь себе, для этого я воспользовался резиновым членом, который нашел у нее в ящике. Вставил его в презерватив, наполненный спермой Джулиуса Вонга. Я специально выбрал резинку, замедляющую мужской оргазм и стимулирующую женский, – во-первых, потому, что его химический состав легче выявить, а во-вторых, потому, что такая профилактика применительно к трупу вполне согласуется с менталитетом маньяков. Презерватив я заранее проколол, чтобы семенная жидкость проникла во влагалище, как будто презерватив порвался.

– Как же ты ее добыл?

– Это было самое трудное. Джулиус Вонг, с юности пресытившись сексом и насилием, искал себе все более острых ощущений. Женщины как таковые его уже не интересовали. Пьянство и наркотики влияли на его больной мозг все более изощренным образом. И тут мне вспомнился один человек, которого я знал давным-давно.

В этот момент рассказа Джордан вышел из укрытия и стал осторожно спускаться по короткой лестнице. Морин увидела, что его правая рука безвольно повисла вдоль тела, будто сломанная.

Одна ступенька.

Две ступеньки.

Три ступеньки.

Затаив дыхание, Морин следила и за ним, и за повествованием Роско.

– Я часто ездил с лекциями по стране. В небольшой больнице Сиракьюс познакомился с медсестрой удивительной красоты – пожалуй, ничего подобного мне еще не приходилось видеть. К тому же, от нее исходил почти осязаемый заряд чувственности. Звали ее Лиза. Я с первого взгляда понял: что-то в ней не так. И оказался прав: она родилась мужчиной. Мы подружились, она почувствовала ко мне доверие. Человеком она была замкнутым, очень несчастным, а главное – глубоко порядочным, не из тех транссексуалов, что торгуют собой через Интернет. Мы поддерживали переписку даже после ее ухода из больницы. Когда возникла необходимость, я подумал, что такой извращенец, как Джулиус Вонг, не устоит перед этим чудом природы. И сыграл на слабости Лизы, которая устала вести со всем миром борьбу, заранее обреченную на поражение. Не открывая своего имени, я предложил ей сто тысяч долларов за секс с Вонгом и за передачу мне презерватива с его спермой.

– А ты не боялся, что эта Лиза донесет на тебя, когда в новостях сообщат, в чем обвиняется Джулиус Вонг? Особенно если узнает, что главной уликой против него является образец ДНК?

Морин постепенно приходила к выводу, что в Роско уже не осталось ничего человеческого. Доктор Джекиль утратил контроль над своей тинктурой и у нее на глазах превращается в мистера Хайда.

– Разумеется, я этого не исключал. Но неразрешимых проблем нет. Она сама мне написала, что переезжает в Нью-Йорк, и сообщила адрес квартиры, которую сняла. Самое забавное, что квартиру ей сдал Джордан Марсалис, брат мэра и дядя Джеральда…

Роско минуту поразмыслил об иронии судьбы, потом махнул рукой, как бы отгоняя назойливую муху.

– Как я уже сказал, неразрешимых проблем нет. Сегодня я прочел в газете, что с ней приключилось несчастье…

Морин похолодела, когда до нее дошел смысл этих слов.

– Ты безумец и убийца.

– Вероятно. Человек поневоле должен обезуметь, чтобы отнять жизнь у другого человека.

– Однако с Алистером Кэмпбеллом у тебя вышла промашка. Он сумел сбежать от тебя.

Уильям Роско одарил ее дьявольской ухмылкой.

– Ты так думаешь?

На лице Морин отразилась растерянность, и он снова довольно ухмыльнулся.

– Молодец. Ты все правильно поняла. Так и было задумано. Я дал ему возможность сбежать, мне было нужно, чтобы он навел полицию на Джулиуса Вонга. Я пощадил этого беднягу, потому что он был меньше всех виноват. В тот день он умолял своих дружков уйти и оставить нас в покое.

Джордан тем временем уже добрался до противоположного края помоста и, пригнувшись, скрылся под стойкой. Морин поняла, что, пользуясь этим прикрытием, он хочет подойти к Роско сбоку и захватить его врасплох.

А Роско, ничего не подозревая, продолжал рассказывать о своих подвигах.

– Я знал, что он пишет свои романы на Санта-Крус. Моя работа тесно связана с компьютером, и для меня не составило труда войти в базу данных авиакомпании и выяснить, на какое число он заказал билет в Нью-Йорк. Я угнал старую машину и похитил Алистера от дверей его дома – так, чтобы портной на противоположной стороне улицы все видел и смог описать полицейским все того же типа в спортивном костюме, припадающего на правую ногу. Я привез Кэмпбелла к ангару в Уильямсберге, создав видимость, будто хотел посадить его в самолет на манер Снупи. Я даже нарисовал себе татуировку на предплечье – быть может, не совсем точно, но похоже на того крылатого демона, который есть у Джулиуса Вонга. Я рассчитывал на то, что в темноте объятый ужасом Алистер не разглядит подмены. Правда, он оказался сердечником и умер от потрясения, но все-таки успел довести мой план до конца – направить полицию по следу Джулиуса Вонга.

– А вдруг у Джулиуса оказалось бы алиби на то время, когда ты совершал убийства?

Роско указал ей на баллоны, укрепленные справа, перед холодильной камерой.

– Окись азота. Газ без цвета и запаха.

– Не поняла?

– Джулиус Вонг живет в доме на Четырнадцатой улице. Это невысокое двухэтажное здание. Сзади по пожарной лестнице нетрудно забраться на крышу. Достаточно было подсоединить один из этих баллонов к вентиляционному люку, чтобы мой герой проспал без сновидений и воспоминаний до следующего утра.

Роско слегка передернул плечами, как будто рассказывал подруге об увлекательном путешествии.

– Ну вот, пожалуй, и все.

Морин не могла не отметить, что об осуществлении этого макьявеллиевского плана он рассказал без горделивого самолюбования, а просто и естественно, как человек, убежденный в своей правоте.

И, проклиная себя за эту мысль, она вынуждена была признать, что во многом с ним согласна.

– Теперь ты все знаешь. Я положил на это много лет и не дам тебе все разрушить.

– Положим, не я, а кто-то другой докопается до истины. И что тогда? Джулиус Вонг выйдет на свободу, а ты сядешь на его место.

– Нет, голубушка. Я и это продумал. Если вдруг такое случится, один опытный профессионал займется Джулиусом Во…

Роско не успел договорить, потому что в этот миг Джордан выпрыгнул из своего укрытия и бросился на него.

51

Все произошло мгновенно, хотя Джордану и Морин казалось, что минула целая вечность.

Движения словно разворачивались в замедленной съемке, или в невесомости, или под водой.

Действующей рукой Джордан вцепился в правое запястье Роско и подтянул его к колену, чтобы выбить у профессора пистолет.

Но, видимо, Уильям Роско был не из тех, кого можно захватить врасплох. Фактор внезапности никак не повлиял на быстроту его реакции.

Своим неожиданным броском Джордан добился только одного: палец его противника нажал на курок, и грянул выстрел, раскрошивший плитки пола и взметнувший вверх вихрь обломков.

Джордан мгновенно оценил ситуацию, понял, что справиться с профессором будет нелегко.

Он выше и моложе, но оказанный ему отпор свидетельствует о том, что Роско от природы очень силен, что он в прекрасной форме, а главное – располагает обеими руками.

Испытывая боль, от которой перехватывало дыхание, Джордан все же умудрился заломить руку Роско назад и ударить ею по краю облицованной кафелем стойки.

Раздался новый выстрел, и экран монитора рассыпался дождем дымящихся осколков.

Наконец пальцы Роско разжались, и металлический звон упавшего на пол пистолета прозвучал в ушах Джордана божественной музыкой.

Наблюдая эту сцену, Морин прикидывала, какую помощь может оказать Джордану. Возможности ее невелики, так как руки накрепко связаны за спинкой кресла. Прежде всего надо разоружить Роско, чтобы он, даже если сумеет сбросить Джордана, не смог дотянуться до пистолета. Помогая себе ногами и корпусом, она подкатилась к пистолету и со всей силы поддала его мыском. Сцепившиеся мужчины услышали скрежет «беретты» по кафельному полу; пистолет ударился о противоположную стену и, подпрыгнув, упал под помост.

Морин не понимала, почему Джордан не пользуется правой рукой, но видела, что силы в схватке, происходящей у нее на глазах, явно неравны.

Роско без труда вырвал руку и принял стойку профессионального боксера. Возможно, он занимался боксом в колледже и до сих пор не прекратил тренироваться.

В отличие от Морин, врач по неестественному положению руки и плеча Джордана сразу понял, что здесь его слабое место. Всякий раз, как Джордан пытался нанести удар здоровой рукой или ногой, тот увертывался и отвечал ударом по плечу, по самой уязвимой точке.

Морин чувствовала, что Джордан долго не выдержит такого бокса.

Она снова послала кресло вперед, пытаясь подобраться поближе к Роско и ударить его ногой, чтобы Джордан получил хоть небольшую передышку. Но Роско, увидев это, разгадал ее намерения, поставил ногу на подлокотник кресла и резко оттолкнул его от себя.

После короткой пробежки по полу кресло накренилось, и Морин на миг зависла на двух колесиках, как будто кресло отчаянно старалось удержать равновесие.

Но сразу после этого она увидела стремительно несущиеся ей навстречу белые плитки пола.

Падая на левый бок, Морин попробовала сгруппироваться и самортизировать удар плечом, но ударилась локтем. Все тело пронзил сильнейший электрический разряд боли, и рука на мгновение потеряла чувствительность.

Тем временем благодаря ее отвлекающему маневру Джордан исхитрился левой рукой обхватить Роско за шею и сдавить ее что было сил. Профессор принялся молотить его локтем в живот, оставшийся незащищенным.

С пола Морин уже не могла видеть, что происходит на помосте, и только слышала тяжелое дыхание двоих мужчин за спиной.

Тогда она стала извиваться и обнаружила, что в этом положении ей легче двигать руками вдоль спинки кресла. Сантиметр за сантиметром, помогая себе корпусом и ногами, она сумела-таки оторвать руки от спинки. Затем, все так же лежа, изогнулась и ногами отшвырнула кресло.

Обвела глазами лабораторию, но двоих мужчин не увидела. До нее по-прежнему долетало их прерывистое дыхание, но сами они куда-то исчезли. Вероятно, один из них утянул другого на пол, теперь они, сцепившись, катаются по полу у стены холодильной камеры и за стойкой ей их не видно.

Она подняла голову, и взгляд ее упал на пистолет возле противоположной стены.

Опираясь на плечо, она сумела сесть, потом встала и направилась к своей «беретте». Дойдя, опустилась на колени сбоку от пистолета и, неловко выгибаясь, дотянулась до него правой рукой. Вряд ли стрельба с двух рук, сведенных за спиной, будет особо меткой, но она надеялась, что до этого не дойдет. Достаточно будет передать пистолет Джордану, чтобы сразу прекратить сопротивление Роско.

Но ее планам не суждено было сбыться, потому что она вдруг увидела, как туловище Роско взметнулось над стойкой – должно быть, Джордан пнул его ногами в грудь – и ударилось о баллоны с жидким азотом. Футболка на нем была разорвана и сзади выпросталась из брюк. Из одной ноздри стекала струйка крови. Он утер ее ладонью, не сводя глаз со своего противника, который пока не поднялся с пола.

Наконец, снизу на стойку легла рука, и за ней над белой поверхностью появилось лицо Джордана с потемневшими от боли глазами.

Морин восхитилась его выносливостью, но поняла, что долго он не продержится. Если плечо причиняет ему такую боль, странно, что он до сих пор не потерял сознание.

Казалось, Роско тоже удивился, что у его врага хватило сил встать. Но тут же лицо его перекосилось от дикой ненависти, так долго копившейся внутри.

Она увидела, как он ухватился рукой за одну из трубок, по которым в камеру из баллонов поступал азот. Морин поняла, что он собирается сделать, и вмиг кровь в ее жилах, похоже, приобрела температуру того жидкого азота. А безумный доктор уже отдирал трубку от баллона.

Джордан поднялся на ноги и, пошатываясь, двинулся на него.

Если Роско успеет вырвать трубку, Джордана окатит поток жидкости, имеющей температуру двести градусов ниже нуля, что равносильно раскаленной лаве.

У Морин была доля секунды, чтобы принять решение.

И она его приняла.

Вначале она снова легла на пол ногами по направлению к Роско. Затем покрепче сжала пистолет и, целясь, подумала, что если попадет из такого положения, то в этот миг использует все везение, отпущенное ей на будущее. А если промахнется и попадет в один из баллонов за спиной профессора, то никакого будущего у нее нет. Стальной контейнер взорвется, и весь полуподвал превратится в небольшой кратер, усеянный лохмотьями их тел.

– Ложись, Джордан! – крикнула она и нажала курок за мгновение до того, как профессор вырвал из паза трубку.

Грохот выстрела раскатился по дому звоном погребального колокола.

Роско круто обернулся к ней, как будто вместо выстрела она выкрикнула его имя. Постоял немного, глядя на нее так, словно давно знает, но не может вспомнить имя.

Потом слегка пошатнулся, наклонил голову и уставился на отверстие в груди, из которого текла кровь, заливая эмблему на футболке от Ральфа Лорена.

Рука, сжимавшая трубку, бессильно опустилась, и ледяная жидкость хлынула ему на ступни. Но Роско, казалось, не почувствовал ожога. Он сперва упал на колени, а затем, спустя мгновение, растянувшееся на целую вечность, закрыл глаза и соскользнул на пол, прикрыв своим телом трубку и часть азотного ручья.

Не сводя глаз с профессора Уильяма Роско, Морин поднялась на ноги. В ушах ее сквозь гулкое эхо выстрела прорвалась его угроза.

Если Джулиус Вонг выйдет на свободу, ты вновь лишишься зрения.

Потом она обвела взглядом пространство, ища Джордана и боясь, что он тоже угодил в разлившуюся по полу смертельную лужу.

Тем временем Джордан, услышав ее крик, повернул к ней голову и вмиг понял, что сейчас будет. Без промедления он рухнул на пол, надеясь, что от нового удара в плечо не лишится чувств.

Чувств он не лишился, зато увидел небо в алмазах, которым уже имел случай полюбоваться в саду.

Он почувствовал, как быстро падает температура в помещении, и откуда-то издалека до него донесся голос Морин:

– Баллон! Джордан, надо перекрыть баллон!

Джордан собрал остатки сил и поднялся. Морин, увидев его на ногах, испытала такой же мощный прилив облегчения, как волна холода, заполняющая полуподвал.

Но вместо того, чтобы перекрывать клапан баллона, он на предельной скорости обежал стойку и схватил Морин за руку.

– Уходим отсюда! Быстро!

Они буквально перелетели первые три ступеньки, потом, держась друг за друга, поднялись по двум маршам лестницы и вышли на воздух. Ночь была теплая, но их еще долго била дрожь, и жидкий азот был не главной ее причиной.

52

– Как плечо? Болит?

Джордан отхлебнул кофе и помотал головой.

– Нет. Уже почти не чувствуется.

Они сидели друг против друга за столиком кафе «Старбек» на Мэдисон-авеню. Два припорошенных усталостью человека на фоне огромного окна, за которым тянулся утренний поток машин. После бессонной ночи у обоих были круги под глазами. То, что они пережили за эту ночь, оставило еще один шрам в памяти каждого, еще один клин безумия, от которого никто из нас не застрахован.

Они были далеки от победного ликования, как далеки от него измученные ветераны, отупело глядящие друг на друга и удивляющиеся, что остались живы.

Позади была знакомая свистопляска сирен, желтых лент ограждения, суеты экспертов и патологоанатомов. Они ушли, не дожидаясь неизбежного нашествия журналистов. Уж те бы, как пить дать, поставили комедию плаща и шпаги, вытащив на сцену двух аутсайдеров, два голоса вне общего хора.

Они видели, как из готического дома на Генри-стрит выносят останки рафинированного профессора Уильяма Роско, для которого теперь единственно доступная элегантность – черный пластиковый мешок на молнии.

Когда они садились в патрульную машину, к ним подошел Буррони.

– Хотел бы я знать, как вам это удалось, но у меня такое чувство, что всей правды я никогда не узнаю. Так или иначе, примите мои поздравления.

Они покивали ему, и он вернулся к своим обязанностям. Его черная шляпа, как пиратский флаг, колыхалась в толпе полицейской братии. Их отвезли в травмпункт больницы Сент-Чарльз в Бруклине, где ортопед вправил Джордану плечо, туго перетянув его эластичным бинтом. Разглядывая рентгеновский снимок, он сокрушенно поцокал языком и заявил, что еще один рецидив – и придется оперировать растянутые связки для восстановления нормальной подвижности плечевого сустава.

Морин обработали небольшой ожог на ноге, причиненный парами азота.

И вот они сидят, наслаждаясь кофе и передышкой, необходимой для того, чтобы поставить точку в конце истории.

– Как ты догадалась, что это он?

– Помнишь, я говорила, что никак не могу вспомнить какую-то важную деталь? А вчера без всяких видений я вспомнила.

– Что?

– Когда Роско снял с меня бинты, я открыла глаза и увидела перед собой его лицо и руки. Но они тут же исчезли, и опять наступила темнота. Как ты понимаешь, я чуть не умерла в тот момент. Решила, что операция была напрасной и я навсегда останусь слепой. Но свет вернулся, и я опять увидела его лицо на переднем плане. От радости и облегчения я и упустила ту важную деталь. Между первым образом и вторым была существенная разница, но мне это не сразу пришло в голову.

– Какая?

– В первый раз на Роско не было белого халата, а когда я увидела его снова, то уже был. Понимаешь, что это значит?

Джордан почувствовал внезапный озноб и не сумел вымолвить ни слова.

– Когда он снял бинты, его лицо было не первым, что увидела я, а последним, что увидел Джеральд. Лицо своего убийцы.

Джордан откинулся на спинку стула. Иначе и быть не могло. Абсурдный финал абсурдной истории. Беда в том, что после нее им обоим придется жить в мире нормальных людей.

Он залпом допил свой кофе и выбросил картонный стаканчик в урну.

– И что теперь?

Морин пожала плечами, но в этом жесте не было отчаяния, а была новая сила, которую он чувствовал, как ее ауру.

– Что теперь?… Вернусь в Италию, буду жить дальше. Как говорится, пока Бог даст.

Оба помнили об угрозе Роско. Он поставил Морин перед выбором, и она выбрала без колебаний. Джордан спасся, Роско ушел, унеся в могилу ее уверенность в будущем.

– Может, еще у кого-то проконсультироваться?

– Чтобы стать ходячим феноменом, чтобы на меня все пальцами показывали?

Морин улыбнулась и положила руку ему на плечо.

– Пусть это останется нашей маленькой тайной. Нашей с тобой. Один человек на свете знает, что я не сумасшедшая, и мне этого довольно.

Джордан выглянул в окно. По улице в потоке машин двигалось маленькое недоразумение. Странный фургончик, расписанный яркими красками. Нелепая нарисованная горилла во всю пасть улыбалась прохожим, размахивая водевильной соломенной шляпкой. Это была бродячая труппа из тех, что устраивают представления в парках вроде Вашингтон-сквер для детишек, бросающих им монетки.

Джордан невесело улыбнулся оконному стеклу.

Балаган продолжается, так уж повелось. И не в насмешку над людьми, а чтобы дать им надежду, что в далеком будущем мир станет пригоден для обитания. Как сказала Морин, раз нет уверенности, пусть останется хотя бы надежда.

Голос этой необыкновенной девушки вернул его в кафе «Старбек» на Мэдисон-авеню.

– А ты?

– Что – я?

Но Морин не дала ему уйти от ответа.

– Джордан, я вижу тебя насквозь. Не сочти это манией величия, но я теперь знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь. Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Нет, – выпалил он, повинуясь порыву.

Но тут же подумал, что именно такой порыв навлек на него немало бед, и, чтобы выбраться из них, прежде всего надо понять. А участие Морин ему отнюдь не помешает.

Пусть это будет еще одной маленькой их тайной.

– То есть да. Я хотел с тобой поговорить об одном человеке…

– По имени Лиза?

Джордан не удивился, а только согласно наклонил голову.

– Да. Ты слышала от Роско, какая роль выпала ей в этой истории.

Джордан пощупал левой рукой бинт на правом плече, как будто усомнившись в добросовестной работе врача. Потом немного помолчал, собираясь с духом, и наконец выложил все Морин.

Ощущая прилив нежности, она слушала его сбивчивый рассказ, отмечала, как он путается в словах и подробностях, хотя на самом деле все было просто и прозрачно, как воздух этим ясным утром. Смотрела ему в глаза и видела, как они снова обретают свою невероятную голубизну, освобождаясь от всех мерзостей, которые видели в последние дни.

Когда он закончил, глаза стали чистыми, словно небо в мае.

Теперь Морин знала всю историю Лизы, и то, что случилось между ней и Джорданом, и то, чего сам Джордан еще не знал.

Не знал, пока она ему не сказала.

– Все так просто, Джордан. Она любит тебя, и у нее хватило смелости в этом признаться. А ты разбиваешь все зеркала перед собой, лишь бы не признаваться себе, что тоже любишь эту женщину.

Джордан поразился. Ведь она даже ни разу не видела Лизу, а с первой же фразы назвала женщиной. Ему для этого потребовалось гораздо больше времени.

А Морин продолжала выдавать ему ориентировку:

– Она ошиблась и заплатила за свою ошибку. И теперь еще расплачивается, в то время как мы с тобой пьем кофе и рассуждаем о ней.

Морин замолчала, чтобы заставить его поднять голову и посмотреть ей в глаза. И только тогда заговорила вновь со всей горячностью, на которую была способна:

– В твоих силах сделать так, чтобы она не расплачивалась за нее всю жизнь.

Джордан попробовал было возразить:

– Но ведь она…

Морин прервала его жестом, таким же твердым, как ее слова:

– Она – твоя любовь, Джордан. Если к тебе приходит любовь, прими ее как дар и не выпускай.

Джордан понял, что вовеки не забудет дрожащие в ее глазах слезы, когда она смотрела на него, а видела совсем другое.

– Любовь так трудно найти и так легко потерять…

И он отвел глаза, чтобы не вторгаться в святая святых этой боли.

Кофе был допит, и все слова сказаны.

Они вышли из бара, заполненного ничего не подозревающими людьми, и очутились на тротуаре в такой же толпе людей, для которых то, что они пережили, станет очередным заголовком на газетной полосе.

Морин подняла руку, и к тротуару тут же подкатило свободное такси, по инерции проехав чуть дальше.

Джордан довел ее до машины, распахнул перед ней дверцу. Прежде чем сесть на заднее сиденье, Морин чмокнула его в щеку.

– Удачи тебе, мой доблестный рыцарь.

А потом, уже сидя, сказала в открытое окошко:

– Лиза еще не знает, какая она счастливая. Я бы на твоем месте поскорей сообщила ей об этом.

Морин назвала шоферу адрес, и такси аккуратно вписалось в поток движения. У Джордана сжалось сердце, когда он, провожая взглядом желтую машину, знававшую лучшие времена, подумал, что в судьбе Морин все эти события ничего не изменили.

Морин Мартини уйдет из его жизни так же, как вошла в нее.

Одна.

53

Близился вечер, когда Джордан со шлемом в руке и сумкой на плече стоял, как изваяние, у дверей Лизиной палаты. Пробегавшая мимо сестра поглядела на него удивленно: вчера вроде не было тут памятника, а сегодня поставили.

Джордан, приподняв одну бровь, улыбнулся ей.

Девушка резко отвернулась и скользнула дальше по коридору в своей белой робе, вскоре поглощенной белизной стен.

Джордан долго стоял перед дверью, не решаясь постучать. У него все не выходили из головы слова Морин, ее краткий и страстный урок, который ей самой преподала неумолимая жизнь.

Она – твоя любовь, Джордан. Любовь так трудно найти и так легко потерять…

Наконец он решился и тихонько стукнул в дверь.

И, лишь дождавшись разрешения, повернул ручку.

Лиза сидела в кровати, откинувшись на подушках. Капельницу уже убрали; на локтевом сгибе остался синяк. Волосы у Лизы были распущены, а лицо, утратив бледность, приобрело привычный оливковый оттенок. Хотя в предзакатном свете, лившемся из окна, Джордану показалось, что глаза сожрали пол-лица.

Она удивилась его приходу и машинальным, чисто женским жестом пригладила волосы.

– Привет, Джордан.

– Привет, Лиза.

Наступившее молчание было похоже на прозрачное стекло, сквозь которое все видно, но ничего не слышно. Ни она, ни он не находили слов, чтобы вернуть голос друг другу. Лиза обрадовалась, что рядом уже нет монитора, регистрирующего ее сердечный ритм.

– Как ты? – задал он глупый вопрос.

– Хорошо, – последовал глупый ответ.

Лиза опомнилась первой и кивнула на экран телевизора, который работал с выключенным звуком.

– Только что передавали новости. Вы с этой девушкой, Морин Мартини, настоящие герои дня.

Она изо всех сил старалась говорить нейтральным тоном и все-таки, произнося имя, невольно понизила голос. Теперь Лиза знала, кто она, но Морин все равно осталась для нее девушкой, которую обнимал Джордан в тот вечер возле Мясного рынка.

– Может, когда-нибудь я буду гордиться. А сейчас мне бы хотелось поскорей об этом забыть. Что до Морин…

Лиза ощутила укол ревности, слыша, с какой теплотой он выговорил это имя.

Джордан отошел к столу, положил на него сумку и шлем.

– Помнишь Коннора Слейва, того певца, которого вместе с невестой похитили и убили в Италии? Еще наш сосед снизу все время слушает его песни.

Теперь у нее сжалось сердце от слова «наш». Всего один слог, а в нем целый мир, который она утратила.

– Так вот, его невестой была Морин.

Джордан уселся на алюминиевый стул, осторожно прислонил к спинке забинтованное плечо.

– Я теперь могу вернуться к собственной жизни. Не знаю, какая жизнь ждет ее, но надеюсь, она когда-нибудь сможет забыть и стать счастливой.

И не только она.

Лиза указала ему на экран:

– Смотри, твой брат.

Джордан повернул голову к телевизору. На экране появился Кристофер в окружении микрофонов. В здании ратуши начиналась его пресс-конференция. Он был один перед целым залом корреспондентов, как тореро перед быком. Оператор дал его лицо крупным планом, и Джордану стало жаль брата. За время, прошедшее после убийства сына, Кристофер постарел на десять лет. Судя по всему, он в этот раз отказался от услуг гримера, которого непременно приводила к нему перед каждым выступлением его имиджмейкерша.

Лиза взяла пульт и включила звук точно в момент, когда мэр Кристофер Марсалис начал говорить.


Уважаемые дамы и господа! Прежде всего хочу вас поблагодарить за столь репрезентативное присутствие. Это облегчает и в то же время осложняет мою задачу.


Кристофер выдержал паузу, и в зале воцарилась напряженная тишина. Джордан хорошо знал эту способность брата оттягивать на себя общее внимание – она у него не выработанная, а врожденная. Но теперь голос его звучал устало, в полном соответствии внешнему облику.


Полагаю, вы в курсе трагических событий, потрясших весь город, и мою семью в частности. Потеря сына не проходит для человека бесследно. Помимо скорби, она заставляет задуматься о том, как и для чего ты живешь. Я с горечью сознаю, что в моем стремлении стать сначала политиком, потом мэром, забыл о том, что я, прежде всего, отец. И в результате я теперь не в состоянии ответить на вопрос, который каждый из вас вправе мне задать: «Как же ты позаботишься о наших сыновьях, когда не смог уберечь своего?» Поэтому и по другим причинам личного характера я слагаю свои полномочия после срока, необходимого для избрания нового мэра. Но прежде чем оставить вверенный мне моими согражданами пост, хочу восстановить справедливость в отношении моего брата, лейтенанта нью-йоркской полиции Джордана Марсалиса. Несколько лет назад, защищая мою репутацию, он взял на себя вину за совершенный мною проступок. Я позволил ему это сделать, чего никогда себе не прощу. Помню, он сказал мне в тот злосчастный вечер: «Хороший мэр важнее хорошего полицейского». Заслуга в раскрытии недавних преступлений принадлежит исключительно Джордану, и теперь я вынужден ему возразить: «Хороший полицейский важнее мэра, который не достоин им быть». Надеюсь, город учтет это и если не вернет ему прежнее звание, то хотя бы не откажет в заслуженном уважении.
У меня все. Решение о моей отставке окончательно и бесповоротно. Дамы и господа, благодарю за внимание.


Кристофер повернулся спиной к возбужденному гомону зала и скрылся за дверью в глубине его.

Лиза взяла пульт и вновь заставила телевизор умолкнуть.

Потом с неуверенной улыбкой взглянула на Джордана.

– Я рада за тебя.

Джордан махнул рукой.

– Да мне уже все равно. А вот за него я рад. Не всякий решится на такое публичное самобичевание. Он решился, и я уважаю его за это.

Помолчав, Лиза кивнула на его сумку и шлем, которые все время маячили у нее перед глазами, как она ни старалась на них не смотреть.

– Уезжаешь?

– Лучше поздно, чем никогда.

Лизе не хотелось, чтобы он смотрел на нее вот так, в упор. Лучше б он сразу ушел и представился ей на мотоцикле, с каждой минутой увозящем его все дальше от нее, потому что в самой дальней дали он был бы к ней ближе, чем сейчас.