Сандрина возражает:

48

– Нет, мой…

И ей очень хотелось бы, чтобы голос дрожал чуть меньше, но полицейская не слушает ее – она целиком занята ее мужем. На губах сучки играет почти сладострастная улыбка, и она говорит:

– Месть. Вот единственная причина. Тебе этот мотив знаком лучше, чем кому бы то ни было. Верно, Морин?

– Выходите из машины, господин Ланглуа.

Сандрина дрожит, пока полицейские забирают его. Он смотрит на нее с нескрываемым презрением, а ведь она старалась как могла.

Морин промолчала, стараясь не смотреть в черный глаз пистолета и не поддаваться его гипнозу.

Она спрашивает:

В голосе Уильяма Роско зазвучало вкрадчивое коварство.

– Скажи мне, Морин, когда тот убийца застрелил Коннора у тебя на глазах, разве вместе с болью не родилась у тебя в душе жгучая ненависть, неутолимая жажда мести? Разве ты сейчас не хочешь, чтобы он очутился здесь, перед тобой, и ты могла бы отплатить ему за все, что пережила по его вине, за те муки, которые будешь терпеть до конца жизни?

– Что, что ты хочешь, чтобы я сделала?

Хочу, больше всего на свете.

И он цедит сквозь зубы: «Ничего», как будто это она во всем виновата.

– Хочу, но это не моя привилегия, – солгала она.

Он говорит только:

– Отведи машину в гараж.

– Ты не умеешь лгать, Морин. Не умеешь прятать огонь ненависти в глазах. Этот огонь никто не распознает лучше меня, во-первых, потому что мы на «ты» с ненавистью, во-вторых, потому что эти глаза дал тебе я.

Потом его заталкивают на заднее сиденье полицейской машины, и Сандрина остается одна.

Она никогда не водила больших автомобилей, это совсем не то, что ее крохотная тачка. Отрегулировала сиденье и зеркало под себя, включила зажигание. Он никогда не говорил, как будет организована ее жизнь, если она в самом деле уйдет с работы и продаст машину. Будет ли она вообще сидеть за рулем?

Уильям Роско на несколько секунд замолчал – то ли размышляя, что ему делать дальше, то ли чтобы дать Морин время подняться с пола.

Маршрут она запомнила, огромная машина ведет себя очень послушно, и Сандрина потихоньку добирается до дома. Когда же она начала думать, что плохо водит? Мысль сама по себе была странной, ведь она так гордилась собой, получив водительские права. Ее поздравил и похвалил экзаменатор, и она была на седьмом небе от счастья. Потом она годами ездила без происшествий на своей «тачке для бедноты», как презрительно говорил ее муж. Ах да, вспомнила. Он обнаружил царапину на левом крыле двухдверки в субботу, после тенниса. И еще одну, в другую субботу. Места в гараже не хватает, Сандрина оставляет машину на площадке у дома, и он часто пеняет ей, что она ее криво поставила. Еще он говорит, что не удивится, если однажды утром выяснится, что у нее стащили боковое зеркало, и это будет прекрасным поводом отправить «мусорный бак» на слом.

– Как самочувствие?

Начинает моросить дождь. Сандрина открывает гараж и спокойно заезжает. Она чувствует облегчение, потому что справилась с заданием и потому что есть кое-что еще. Что-то, чего она не испытывала очень-очень давно: она довольна собой. Она повторяет снова и снова самой себе или, может, крошке: «Неплохо, правда же, я молодец?» – и вылезает из машины.

Как бы ни складывались обстоятельства, в голосе его поневоле звучала забота врача. Морин лишь кивнула; ее собственный голос застрял в саднящих складках гортани.

В пустом доме она колеблется. Ее муж успел предупредить Кристиана, и тот должен связаться с адвокатом. Что бы ни случилось, последнее, что она сделает, это позвонит Кристиану. Нет, ей страшно даже имя его упоминать. Кристиан приносит несчастье. После того ужина, когда он предложил ей сигарету, она была вынуждена оправдываться перед мужем несколько дней, он ревновал, он потерял голову, он стал совсем другим. Допрашивал ее вечерами, а то и ночи напролет, выяснял, о чем они говорили. Не распалила ли она его приятеля, не встречались ли они, не спала ли она с ним, не раздвигала ли свои жирные ляжки, чтобы Кристиан ее трахнул, не вставала ли она перед ним на колени, чтобы отсосать? Сандрина плакала от усталости, лежа в постели, голова раскалывалась. «Нет, нет, нет, – твердила она. – Поверь же, нет, зачем ты такое говоришь, зачем?» Но он решил, что неверные жены – это суки, а суки должны спать на полу. В конце концов он пришел в себя и простил ее. Простил за что? – спросил у Сандрины голос, который в то время она еще слышала. Ты же ничего не сделала! Он простил, разрешил вернуться в постель, и она смогла спать, но, может быть, именно после этой истории у нее между лопатками завелся кол и больше уже не исчезал; иногда он бывал почти неощутимым, иногда горел огнем.

Когда она встала на ноги, Роско стволом пистолета указал ей на штору за спиной.

Нет, она не будет звонить Кристиану. Чего бы ей действительно хотелось, так это позвонить Матиасу, услышать его голос, узнать, что у него все хорошо. Но ее муж, когда вернется, проверит историю ее звонков; и он всегда требует подробный счет за городской телефон, хотя им никто не пользуется.

– Туда.

Единственный телефон, который он не проверяет, – это его собственный мобильник, но Сандрина не знает пароля.

Сандрина вытаскивает телефон из сумки и кладет на кухонный стол. И в это мгновение звонит городской. Она вздрагивает, колеблется, выжидает. Сейчас замолчит – она хочет, чтобы он умолк. Потом думает, что, может быть, это ее муж и ей все-таки надо ответить.

Морин приподняла штору и увидела, что за ней тянется длинный коридор. Ствол оружия уперся ей меж лопаток. В глубине коридора она разглядела еще одну чуть поблескивающую застекленную дверь – должно быть, на веранду. Но Роско не дал ей удостовериться в этом, приказав остановиться слева, перед другой дверью, похоже бронированной.

На том конце добрый полицейский. Он предупреждает, что они задержат господина Ланглуа по меньшей мере на двадцать четыре часа. Может, продержат больше. Ее будут держать в курсе.

Вытянув свободную руку, он приложил раскрытую ладонь к индикатору сбоку от двери, и та плавно отошла внутрь. Автоматически загорелся свет, открыв перед ними ведущую вниз лестницу.

– Вы хорошо доехали?

Все так же резко он скомандовал:

Сандрина говорит:

– Вниз.

– Вряд ли я бы ответила на ваш звонок, если б по дороге свалилась в канаву, как по-вашему?

И тут же жалеет о сказанном – нельзя так разговаривать, особенно с посторонним мужчиной, но он усмехается и говорит:

Они спустились по ступенькам в просторный полуподвал, отделанный белой плиткой. На этом большом пространстве перилами была выгорожена площадка, перед которой Морин остановилась, пораженная. Ей предстала настоящая научная лаборатория, освещенная вмонтированными в потолок плафонами и оборудованная по последнему слову техники. У стены справа разместилась стойка с компьютерами, мониторами и огромным электронным микроскопом. В центре располагался еще один стерильный рабочий островок. А левая стена была по всей длине забрана матовым стеклом, за которым в голубоватом неоновом свете угадывалась холодильная камера.

– Да-да, хорошо, мы будем держать вас в курсе.

– Моя личная лаборатория – обитель Фауста. Впечатляет, не правда ли?

Вообще-то полицейский не должен всего этого делать – звонить, предупреждать, быть добрым. И подвергать ее опасности. Вдруг ее муж рядом с ним, вдруг он заметил, как полицейский смеется, вдруг он слышал, что сказала Сандрина? Сердце ее сжимается, грудь сдавливает. Она не должна и тем не менее спрашивает:

Сойдя с последней ступеньки, Роско широким жестом левой руки обвел представшее им пространство; правая же, как подметила Морин, на ни миллиметр не сместилась от выбранной мишени.

– Он рядом с вами?

– Вот в таких местах и вершатся научные революции. Хотя порой они скорее пускают пыль в глаза.

Полицейский удивляется вопросу, потом говорит:

Затем он указал на матовое стекло, подсвеченное застывшим неоном.

– А, нет-нет, мадам, я в кабинете, а он в камере. И останется там до завтра, до девятнадцати часов.

– А там, как ты, наверное, догадалась, современный холодильник, где в жидком азоте, при температуре двести градусов ниже нуля хранятся человеческие зародыши. Роза в такую стужу остекленеет, а человек, сделав один вдох, не доживет до выдоха.

Раскаленный стержень в позвоночнике превращается в мягкий карандаш. Она благодарит и вешает трубку.

Сбоку от холодильной камеры Морин рассмотрела пузатые баллоны с манометрами; от них отходили внутрь толстые кабели, поддерживающие постоянную температуру. Продолжая свои объяснения, Роско довел ее до противоположной стены и указал на вращающееся кресло перед столиком компьютера. На время исчез из вида, приказав завести руки за спину. Морин почувствовала, как он накрепко связал ей запястья липкой лентой.

Включает радио, звучит знакомая музыка: «Прялка» Мендельсона. Заставка литературной передачи, которую она любила слушать воскресными вечерами перед тем, как переехала сюда. Музыка ей тоже нравилась, она потом искала ее и открыла для себя Мендельсона. И Люлли, потом Марена Марэ[7]. Она позволяла себе быть любознательной, думать, что ее интересы чего-то стоят, что они не вызывают насмешки. В школе она читала положенные по программе книги и те, что ей рекомендовал библиотекарь, но ее муж говорил, что она дура необразованная, что она вышла из грязи и нечего ей нос задирать. То же самое говорил и ее отец, но все-таки было, было в ее жизни время, когда она могла не сдерживать себя в своих пристрастиях, могла наслаждаться тем, что ей нравится. Ну что же, этим вечером она может расслабиться – никто не будет комментировать то, что она делает.

Затем появился вновь, и на лице его она прочла презрительное сочувствие к ничтожности мира.

Сандрина включает радио погромче и говорит своему животику:

– Все ученые впадают в одну и ту же ошибку. Стремясь к познанию, они рассчитывают рано или поздно уподобиться Богу. Дураки!

– Послушай это, крошка моя, правда, красиво?

Роско вперил в нее взгляд, и Морин впервые увидела в его глазах ледяной огонь безумия.

Открывает морозильник и копается там в поисках шпината. Она обожает шпинат, но на стол никогда не подает. Матиас, которого уж точно нельзя обвинить в привередливости, попробовал его как-то раз, и она поняла, что шпинат ему не нравится, а его отец скривился и объявил, что этот овощ в своем доме видеть не желает. Но она все равно тайком покупала шпинат для себя. Сейчас чуть-чуть припустит на сковородке, заправит оливковым маслом, добавит немного мускатного ореха и соли. Она все хуже и хуже переносит сметану, которую ее муж требует добавлять во всякую еду, а тут сметана не нужна.

– Всякое приобретение в области знаний ставит нас перед новым невежеством. Бесконечная спираль. Единственное, что способно возвысить нас над Богом, – это правосудие.

Сандрина съедает всю сковородку шпината, время от времени спрашивая свой животик:

Морин возразила ему, тут же осознав бессмысленность каких бы то ни было возражений.

– Ну как? Вкусно?

– К сожалению, это лишь человеческое правосудие. Божественное нам не дано.

К девяти часам вечера она все закончила, все прибрала, расставила по местам. Его телефон, который она положила на кухонный стол, не зная, что с ним делать, завибрировал. Меньше всего ей хотелось смотреть на экран, но телефон находился в поле ее зрения; она не хочет читать, что там высветилось на экране, но буквы отпечатываются на сетчатке и обретают смысл.

– Человеческое правосудие записано в законах. А они далеко не всегда справедливы.

От Доми: Ты, должно быть, задержался… не мог бы ты…

Роско небрежно облокотился на облицованную кафелем стойку и, держа пистолет в правой руке, посмотрел на него так, словно это какая-то статуэтка или вазочка, а не смертельное оружие. И когда Морин спросила его о причине всех этих нелепых убийств, его ответ прозвучал сухо и лапидарно, как выстрел.

Доми? Доминика? Сандрина не знает никакой Доминики, но она вообще почти ничего не знает об окружении своего мужа. Тех, на кого он хочет произвести впечатление, он изредка приглашает в гости, чтобы показать дом, отлично накрытый стол, хорошо постриженного сына, гладко причесанную спутницу, молодую, скромную. Иногда приходит пара приятелей, а Кристиана он, похоже, теперь зовет, чтобы проверить, как они с Сандриной общаются. Она боится этих вечеров, всегда отвечает невпопад и ведет себя не так, как ему хотелось бы, – каждый раз она проваливает тест, правила которого ей неизвестны. Потом он нервничает, орет, подозревает, обвиняет, следит за ней, она спит на полу, и это длится день за днем, с каждым разом все дольше и дольше. И все это время она ждет, когда же господин Ланглуа, который обращается с ней как с грязной потаскухой, исчезнет, а мужчина, который плачет, вернется на его место.

Месть.

Среди тех, кто бывал у них в гостях, никакой Доминики не было ни разу. Ладно, думает она, должно быть, кому-то что-то понадобилось.

Теперь настал момент истины, время открыть карты и дать друг другу исчерпывающий ответ.

Оглядывает безупречную кухню и идет в душ.

Но вопросы у них были разные: Морин хотела знать – зачем, Роско хотел знать – как.

Выйдя из душа, Сандрина рассматривает себя в зеркале – не заметна ли уже ее крошка? Кажется, грудь увеличивается. Щека еще немного побаливает, но ничего не видно.

Он заговорил первым, но как-то рассеянно, почти равнодушно:

– Кто знает, что ты здесь?

Она втирает в кожу увлажняющий крем и ложится в постель. Надеется, что сможет уснуть. Иногда ее муж задерживается на работе, и тогда дом ведет себя иначе – поскрипывает и потрескивает, отопление шумит сильнее, и она всегда немного боится, что вот сейчас хлопнет дверь… и к тому же обычно за стенкой спит Матиас. Она никогда не проводила ночь в этом доме одна.

– Никто.

Сандрина гасит свет и уже через несколько мгновений спит как младенец.

– Так я тебе и поверил.

– Ты же сказал, что готов поверить во все. И сразу поверил, что я тебя вычислила.

Морин надеялась, что Джордан рано или поздно прочтет ее послание. Роско – безумец и убийца, но и ученый, поэтому единственный способ выиграть время – разжечь его любопытство, рассказав о фантастическом эффекте, который оказала на нее сделанная им операция.

– Так вот, представь себе: я видела, как ты убивал Джеральда Марсалиса.

12

Если бы она вспыхнула, как спичка, у него на глазах, он и то, наверное, удивился бы меньше. Несколько секунд он сверлил ее взглядом, потом расхохотался.

Она просыпается рано, как от толчка. Еще совсем темно. Ей послышался голос мужа на первом этаже, в гостиной. Под затылком снова сверлит раскаленный нож. Поспешно вскакивает и спускается, но там никого нет, дверь изнутри заперта на ключ. Показалось…

– Ты видела… Умоляю, не смеши меня.

Сандрина поднимается наверх, умывается, одевается и осторожно вертит головой, чтобы ослабить напряжение в спине.

– Ну вот, я же говорила – не поверишь. Помнишь, я звонила тебе и спрашивала насчет донора?

Чувствует, что проголодалась, и решает поесть. Или нет, не так, скорее, она голодна и потому ест. С тех пор как она знает про кроху, еда перестала быть для нее продуманным решением, с усилием отброшенным или принятым. Она больше не сидит на диете, не одергивает себя. Доктор сказала: ешьте, что хочется, и она – впервые за годы и годы – получает удовольствие от еды. Старается, по крайней мере. Этим утром: полбанана, творог без сахара (уже несколько дней ей не нравится горьковатый привкус сахарного песка) и небольшая порция кукурузы – захотелось! «Да уж, это черт знает что такое», – говорит она вслух своей крохе, а потом понимает, что в жизни не ела с таким удовольствием, и при этом совершенно не задумываясь, что с чем сочетается. Какое наслаждение, какая свобода! Так вот что значит здоровое питание! Раньше (очень давно) она могла за пять минут слопать две пачки печенья и заесть плиткой шоколада – и тут же сгореть от стыда и ненависти к себе самой. Но, оказывается, есть другой мир, другая вселенная, в которой вопросы «можно» или «нельзя» уходят на задний план.

– Прекрасно помню.

После завтрака Сандрина перебирает одежду откладывает в сторону все слишком тесное. Она не ощущает ненависти к себе, не называет себя «толстой коровой», «жирной тупицей». Она говорит себе: «Я – это я. У меня есть моя крошка, и я должна ее кормить». Наносит тональный крем, а волосы решает оставить распущенными, ну и что, что они тонкие. В любом случае сегодня утром он ее не увидит, а вечером, когда вернется домой, ему будет не до ее прически. Щека не болит, тем лучше, можно об этом забыть. На шее видны темно-красные, почти бордовые отметины. Полицейский сказал: до девятнадцати часов. В начале восьмого он вернется. Он позвонит предварительно? Его будут сопровождать? Или его заберет Кристиан?

– Полагаю, этим донором был именно Джеральд Марсалис.

– С чего ты взяла?

Сандрина повязывает вокруг шеи платок – в конце концов, осень на дворе.

– С того, что сразу после операции меня начали пытать – да-да, именно пытать – видения из его прошлой жизни.

– Ты меня разыгрываешь. Это что, новая серия «Секретных материалов»?

Спускается по лестнице, во рту приятно пахнет мятой, и тут раздается звонок в дверь.

– Если бы все было так просто, я бы выключила телевизор – и дело с концом.

– Как ученый, я верю только в то, что могу пощупать или хотя бы увидеть собственными глазами.

Это не он, это полицейские.

– На сей раз тебе придется поверить в то, что видела я – глазами другого человека. Я здесь, и одно это уже доказывает, что я не лгу. Там, в холле, я упала перед тобой на пол, потому что, говоря языком кино, пережила новый наплыв. Я видела тебя. Дверь была приоткрыта, ты был в сером спортивном костюме под плюш, с надвинутым капюшоном. Когда Джеральд растворил перед тобой дверь, ты шагнул к нему с полутемной лестничной площадки. А он был голый и с ног до головы обмазан красной краской.

– Можно зайти? – спрашивает мужчина.

Роско на миг лишился дара речи. Всю недоверчивость исследователя, а заодно и человека, с него как ветром сдуло.

Ей хотелось бы сказать «нет», но вместо этого она говорит:

– Невероятно…

– Я ухожу на работу.

– Иного слова не подберешь, Уильям. Я потому и не стала никому говорить, что иду сюда. Представь, как восприняли бы в полиции заявление о том, что я видела убийцу глазами его жертвы.

Морин очень рассчитывала на то, что эти аргументы убедят его. И в то же время она была вынуждена излагать сокращенную версию событий, в частности умалчивать о Тельме Росс, ведь иначе он поймет, что другие лица тоже в курсе этой истории, и в лучшем случае сбежит, оставив ее привязанной к креслу. А в худшем…

– Тогда мы ненадолго, – кивает полицейский, – но мы бы хотели с вами побеседовать. Может быть, проще это сделать в течение дня? Вы сможете отлучиться с работы?

Однако в нем ученый уже взял верх над убийцей, теперь он видел перед собой новое поле для исследований.

– Вероятно, это послание на клеточном уровне, своего рода импринтинг, нейронная информация, сохраняющаяся независимо от жизни носителя. Потрясающе, фантастика! Мы вместе откроем эту связь и сможем…

Сандрина не знает, от чего ее муж разозлится сильнее. От того, что полицейские были здесь в его отсутствие, или от того, что она встретится с ними в каком-то другом, недоступном для него, месте. Она спрашивает:

Морин перебила его:

– Он не с вами?

– Вместе?

Полицейская отвечает:

– Ну да. Мне нужно тебя обследовать, провести серию опытов.

– А если я не соглашусь?

– Нет, он до вечера остается под стражей. Если его отпустят раньше, я тут же вам позвоню.

Роско словно только теперь вспомнил, кто они и что привело сюда их обоих. Она – полицейский, которого он привязал к креслу, он – убийца, направивший на нее пистолет.

Но даже в этот критический момент хваленая ирония не изменила доктору Роско.

– Нет! – невольно вскрикивает Сандрина. Слишком долго объяснять, что он проверяет список входящих, и если увидит незнакомый номер… Вместо этого она говорит: – Не надо, не стоит беспокоиться.

– Если не согласишься? Вот это любопытный поворот. Позволь тебе напомнить, что, кроме меня, никто не знает, какой тип стволовых клеток необходим для завершения терапии. Без меня тебе грозит слепота. Если ты отнимешь у меня мое завоевание, мою высшую справедливость, то вскоре вернешься к состоянию, в котором поступила в больницу.

– Сандрина, нам в самом деле нужно с вами поговорить. Мы потом проводим вас на работу, объясним вашему работодателю, почему вы опоздали.

От его последних слов на Морин повеяло холодом азота, что поддерживал температуру в его холодильнике.

– Если Джулиус Вонг выйдет на свободу, ты вновь лишишься зрения.

– Нет! – снова резко обрывает ее Сандрина.

49

Она не может четко разъяснить, почему этот вариант не подходит, и все-таки сдается – жестом предлагает им пройти.

В гостиной они, не задумываясь, сели на те же места, что и в субботу.

Под деревьями и фонарями Генри-стрит Джордан доехал до нужного ему дома. Покинув Стюарт-Билдинг, он включил телефон, и тут же послышался звуковой сигнал о сообщении, ославленном на автоответчике. Оказывается, Морин пришла к тому же выводу, что и он, и решила нанести визит Роско.

– Вы ведь юрист? – спрашивает полицейская.

При первых ее словах он порадовался подтверждению своей догадки, а услышав о ее планах, похолодел и обозвал себя кретином за то, что выключил телефон.

– Секретарь в юридической конторе, – уточняет Сандрина и торопливо задает вопрос: – А Матиас?..

Морин больше не на кого рассчитывать, она только с ним может поделиться образами, приходящими к ней столь загадочным путем. И вот теперь, не дозвонившись ему, отважилась действовать в одиночку.

– Матиас сегодня не вернется. – Полицейский говорит с осторожностью, как будто что-то еще может измениться. – Сандрина, дело в том, что после последнего визита Каролина кое-что вспомнила. На данный момент еще остаются большие пробелы. Но она уже восстановила в памяти свое детство. Это с одной стороны. Затем появились обрывки событий не столь далеких. Пока что никаких воспоминаний о дне ее исчезновения. Но дело движется. Психотерапевт довольна. Процесс ускоряется. Такого никто не ожидал.

Джордан понимал ее, но это не умаляло его тревоги. Он вскочил на мотоцикл и на предельной скорости помчался по адресу, который она оставила ему в сообщении, молясь про себя, чтобы не столкнуться с полицейским патрулем. Доехал он без приключений, остановил «дукати» на противоположной стороне и перешел дорогу к массивному трехэтажному зданию на углу Генри и Пирпонт-стрит. Именно этот квартал был погружен в полную темноту, и дом в далеких отблесках соседней улицы выглядел поистине зловеще.

– Сандрина, – любезным тоном подхватывает полицейская, – последние воспоминания Каролины связаны со страхом и насилием. Они относятся к ее браку с господином Ланглуа, к их повседневной жизни. Я уже говорила, что он не давал ей водить машину. За несколько недель до ее исчезновения господин Ланглуа начал морить ее голодом. Она не исчезла в лесу во время пробежки. Это невозможно. Потому что он не выпускал ее одну из дома.

Более того – с фасада он показался Джордану заброшенным.

Сандрина слушает, и ее уносит волна, на этой волне она уплывает подальше. Не потому, что ей так хочется, нет, так бывает всегда, когда происходящее становится слишком сложным, слишком тяжелым, слишком болезненным. Одна Сандрина смотрит издали на другую Сандрину, беседующую с полицейскими. Зря та другая Сандрина это делает, у нее будут неприятности. И к тому же все, что говорят полицейские, не имеет смысла. Первое, что приходит в голову, – ее-то он заставляет есть. Кормит насильно. Потом говорит, что она толстая. Мерзкая. Что никто ее не захочет, никто и никогда. Что только он способен ее любить. Морить голодом? Ну нет. Это немыслимо.

Все окна были темными, кроме застекленной двери единственного подъезда. Это могло быть как добрым, так и очень дурным знаком.

– Я и раньше говорила вам, что он запретил ей водить, помните? – долетает до нее.

Джордан решил обойти дом сзади, но там наткнулся на высокий глухой забор, сложенный из тех же темно-красных кирпичей, что и само здание. Прикинув высоту ограды, он понял, что туда ему не влезть, даже если воспользоваться мотоциклом в качестве трамплина.

Сандрина что-то бормочет себе под нос, и полицейской приходится наклониться, чтобы услышать:

В конце забора он увидел трехэтажное здание в лесах, должно быть, там идет капитальный ремонт. Оно стояло почти вплотную к дому Роско. И Джордан принял единственно возможное решение. Без особого труда ему удалось подобраться к стройке. Ремонтные работы были в той стадии, когда охрана не требуется. Он проник внутрь первого этажа; его стены были частично разрушены, а желтоватые прожектора давали достаточно света, чтобы сориентироваться.

– Прощу прощения?

Как на всех стройках, внутри пахло цементом и свежим кирпичом. Джордан отыскал лестницу и поднялся на второй этаж. Посреди темной лестничной площадки кто-то оставил пластмассовый ящик с инструментом; Джордан налетел на него и опрокинул с таким грохотом, какого, вероятно, не бывает даже при столкновении двух железнодорожных составов.

– Но она же пила. – Язык ворочается с большим трудом. – Это было небезопасно.

У него перехватило дыхание от неожиданности и боли в ушибленной голени. Он замер, ожидая, что кто-нибудь примчится на шум.

Но все было тихо.

Напротив нее две пары изумленных глаз.

С площадки он окинул взглядом сад за оградой соседнего дома. Меж ветвей раскидистых деревьев ему почудился какой-то проблеск, но толком он ничего разглядеть не смог.

– Она что? – выдыхает женщина.

Тогда он стал обследовать лестничную площадку. Слева к стене были приставлены длинные доски, вероятно для новых лесов.

– Она пила… – повторяет Сандрина.

Он взял одну и, положив на трубчатые перила площадки для равновесия, стал просовывать в окно, пока она не опустилась на кирпичный забор. Он убедился, что доска легла прочно, и таким же путем впритык проложил вторую.

Полицейские недоуменно переглядываются, и Сандрина не понимает, что вызывает у них сомнение. У них неверные сведения? Они не знали того, что она им только что сообщила? Или они сомневаются в ее рассудке?

Затем долго шарил в темноте среди разбросанных инструментов, пока не нашел лом, который засунул себе за пояс.

Полицейская спрашивает:

Вернувшись к своему помосту, нависшему над темным провалом, он поставил на него одну ногу, вцепился в железные перила и подтянул вторую. После чего, разжав пальцы, сделал первый шаг по шатким доскам.

– Сандрина, это он вам такое сказал? Каролина не пила. Ни один бармен в радиусе пятидесяти километров не узнал Каролину, когда мы показывали ее фотографию. Мы обыскали мусорные баки. Обшарили весь этот дом после ее исчезновения. Алкоголь был только в баре.

Он не помнил, чтобы его когда-нибудь мучили головокружения, и очень надеялся обойтись без них и на сей раз.

Сандрина крепко задумывается.

– Это ничего не доказывает. – Она сама не заметила, что произнесла это вслух.

Глядя только вперед, он шел, приставляя одну ногу к другой, как эквилибрист над посыпанной песком ареной, пока не добрался до другого края своего импровизированного моста. Весь этот путь он задерживал дыхание и теперь позволил себе выдохнуть во всю мощь легких. Потом оседлал забор, как свой мотоцикл, и наклонил вниз край одной из досок. Ее надо было поставить на землю бесшумно и в то же время не выпустить из рук; от приложенных усилий кровь застучала в висках, и ему пришлось опять выравнивать дыхание.

– Сандрина, алкоголь стоит дорого, а у Каролины много лет не было своей банковской карточки. Ее узнали кассиры в супермаркете, и все они сказали, что Каролина платила наличными, а если с ней был муж, то он сам расплачивался с карты. И она никогда не покупала крепких спиртных напитков. Никакого алкоголя, даже когда была одна.

Затем он проверил, плотно ли доска упирается в стену. Он хотел съехать по ней, как по перилам, помогая себе руками, пока не встанет на землю.

Это правда, у них алкоголь только в баре. Есть водка, одна бутылка коньяка и одна бутылка виски, и все это убывает очень медленно. Есть, правда, вино в гараже, он пьет его понемногу, изображает из себя знатока и любит поставить красивые бутылки на стол, когда к ним приходят гости, на которых он хочет произвести впечатление.

Однако опора оказалась менее надежной, чем он предполагал. Под тяжестью его тела край, поставленный на землю, неудержимо заскользил вперед. Джордан инстинктивно ухватился за кирпичную стену, но левая рука лишь скользнула по мшистому кирпичу, и он повис на правой. Тело неестественно изогнулось, послышался хруст злосчастного плечевого сустава. От дикой боли рука сама разжалась. Счастливо подоспевший куст смягчил падение, но Джордан скатился с него на землю и вновь ударился вывихнутым плечом.

– Не знаю, зачем он вам это сказал. – Полицейская качает головой, и Сандрина впервые видит ее неуверенной. – Нет, такого не может быть, – добавляет полицейская. – Мы весь дом перевернули. Она бы чисто технически не смогла. Выпивку надо достать, а поблизости нет супермаркетов, до которых Каролина могла бы добраться пешком.

Лежа на земле и задыхаясь, он ждал, когда боль утихнет до терпимого уровня, чтобы можно было сесть.

Сандрина думает: «Все, что они говорят, не имеет смысла. Захотела бы – добралась, нашла бы способ».

Густые кроны деревьев затеняли свет фонарей, и еще некоторое время ему понадобилось, чтобы привыкнуть к иной освещенности. Как только стал немного различать контуры в темноте, он с трудом поднялся и прислонился к ближайшему стволу, чтобы вправить сустав. Ощутив спиной шершавую кору, дернулся вверх, чтобы вправить сустав, и едва не потерял сознание от боли. Потом здоровой рукой ощупал плечо. По-видимому, вывих во время стычки с Лордом ослабил связки, и его маневр не дал желаемых результатов. Плечо не становилось на место, боль не утихала; он едва мог шевелить рукой.

– Зачем вы все это говорите мне? – спрашивает она, голос у нее умоляющий, плачущий, намного более слабый, чем ей хотелось бы.

Джордан глубоко вдохнул и постарался о ней не думать. Морин где-то рядом, ей грозит опасность, поэтому боль не должна его отвлекать. Он переключил внимание на то, что его окружало.

– Потому что у нас на него есть досье, Сандрина, и в этом досье ничего хорошего, – отвечает полицейский. – Потому что скоро мы вызовем вас на допрос и спросим, что вы знаете об исчезновении Каролины. Вы должны быть к этому готовы.

И вспомнил, что на той стороне сада ему почудился проблеск света. Он осторожно двинулся в том направлении и обнаружил, что по всей длине с тыльной стороны дома тянется большая веранда – что-то вроде зимнего сада. За стеклами просматривались очертания растений и плетеной мебели. Внутрь дома с веранды вели три застекленные двери, одна из которых была слабо освещена. Джордан напряг зрение и рассмотрел за ней длинный коридор. Свет падал откуда-то справа, должно быть сквозь раздвинутые шторы.

Левой рукой Джордан вытащил из-за пояса лом, просунул его в щель раздвижной двери. С негромким сухим треском дверь поддалась, и он проник внутрь.

– Сандрина… – Полицейская наклоняется и кладет руку ей на колено.

Пересек веранду, вовремя обогнув низкий столик, чтоб не наделать шума, и очутился перед застекленной дверью. Прежде чем вновь пускать в ход лом, на всякий случай подергал ручку, и, к его удивлению, дверь отворилась.

Сандрина отодвигает ногу, ей неприятно прикосновение. Рука отдергивается, полицейская потирает себе виски.

Он шагнул через порог и очутился в коридоре. Сделав несколько шагов, нашел источник света – открытую бронированную дверь. Он поставил ногу на первую ступеньку; под ногой что-то хрустнуло.

Эстафету принимает полицейский:

Джордан поднял ногу, наклонился и увидел на ступеньке темные очки. Подбирая их, ощутил новый болевой спазм в плече. Ему не надо было разглядывать эти разбитые очки, он узнал их сразу.

– Сандрина, я говорил вам, что мы видели историю болезни Каролины?

Очки Морин.

Сандрина кивает.

Насчет пустого дома еще могут быть сомнения, но очки Морин – это уж точно недобрый знак.

И тут в тишине Джордан расслышал доносившиеся снизу голоса.

– Это история женщины, которая пережила насилие, и не один раз. Кроме свежих травм, у Каролины нашли следы старых переломов. Многочисленных, понимаете? – Полицейский наклоняется и говорит шепотом: – Моя коллега настаивает на том, чтобы я предупредил вас об опасности. Она думает, что вы ее недолюбливаете, неизвестно почему, но это неважно. Но послушайте меня, Сандрина. Пожалуйста. Он вас бил?

Он начал осторожно спускаться, придерживая правую руку, чтобы избежать новых болевых ощущений. Так он достиг первой площадки. Лестница заворачивала и тянулась вниз еще на один марш.

Голоса стали слышнее, но слов он пока не различал.

Бил, бил — Сандрина слышит слово и, как в детстве, раскладывает его по буквам: б-и-л. Когда она была маленькой и на нее обрушивали: неряха, бездарь, засранка, она, чтобы отгородиться, проговаривала про себя: н-е-р-я-х-а, б-е-з-д-а-р-ь, з-а-с-р-а-н-к-а, и уже становилось не так обидно – всего лишь цепочка букв. Она спохватывается и говорит: «Как это бил?» – и тут же видит себя со стороны: заплатка на чужой семье. «Дура, – говорит она себе, – толстая дура, не выставляй себя тупицей, ты же понимаешь, о чем идет речь».

Никогда еще Джордан так не сожалел о том, что у него нет с собой пистолета. Даже в полицейской академии он не был большим поклонником оружия, а уж тем более – на службе. Стрелял он отлично – от природы, а не от тренировок, и на полигоне лишь отбывал положенные часы.

Понимать-то понимает, но от нее ускользает смысл вопроса. Они говорят о нем, о ее муже?

Но сейчас он бы все отдал за пистолет тридцать восьмого калибра, который сдал вместе с жетоном. Он начал спускаться по второму маршу, и с каждой ступенькой голоса звучали все громче. Мало-помалу они перестали сливаться в один неясный гул, и Джордан расслышал два голоса: мужской и женский. Наконец, благодаря судьбу за бесшумные кроссовки «Рибок», он очутился на следующей площадке.

Теперь каждый звучащий в ушах и в мозгу голос обрел свое лицо.

– Он вас бил? – повторяет полицейский. – Он вас бил когда-нибудь? Он причинял вам боль? Психотерапевт, которая приходила с нами в субботу, наблюдала за господином Ланглуа, за тем, как он обращается с вами и с Матиасом. Мы искренне обеспокоены.

Женский принадлежал Морин, мужской он слышал всего один раз, но все равно узнал его сразу.

Разговор шел на небольшом помосте, возвышающемся над полом полуподвала. Чтобы попасть туда, надо было свернуть налево и спуститься еще на несколько ступенек.

Сандрина дрейфует. Каждый раз, когда она слышит «господин Ланглуа», она мысленно отвечает им: «Да, может быть, господин Ланглуа – человек жестокий. Может быть, господин Ланглуа из породы мужчин, которые бьют своих жен. Но она, Сандрина, она не живет с господином Ланглуа. Она живет с мужчиной, который умеет плакать».

С этого наблюдательного пункта ему была видна часть лаборатории. Стена перед ним тянулась до перил помоста, а угол, который он смог увидеть, напомнил ему научно-технический отдел полиции, оснащенный многофункциональной аппаратурой.

Джордан вжался в стену и выглянул из-за косяка. То, что он увидел, совсем ему не понравилось.

Мужчина, который умеет плакать, появляется редко – с работы обычно приходит господин Ланглуа, но тот мужчина, которого она полюбила, в конце концов всегда возвращается. Например, в эту субботу господин Ланглуа вел себя грубо, а потом мужчина, который умеет плакать, успокоил его. Господин Ланглуа выходит из себя, потому что она, Сандрина, глупа, потому что у нее все из рук валится, потому что она цепляется за свою сраную работу, которая никому не нужна, потому что она не может приготовить нормальную заправку для салата, хотя он тысячу раз говорил, что в первую очередь берут уксус. Еще она одевается, как потаскуха, чтобы соблазнить этих козлов-адвокатов, приходит поздно, потому что трахается на стороне, и она, конечно же, врет, когда говорит, что ей пришлось ехать в объезд. Господин Ланглуа толкает ее, швыряет на пол тарелки, а потом, когда она собирает осколки, говорит Матиасу, что именно так надо обращаться со свиньями. Но всегда, всегда возвращается мужчина, который плачет, и он сожалеет, он говорит, что был вынужден так поступить, потому что она его разозлила, потому что ее глупые промашки портят им жизнь, а он хочет, чтобы они были счастливы – и он, и она. Мужчина, который плачет, обнимает ее, сплетает венки из нежных слов, а трогательные знаки внимания превращают ее, Сандрину, в королеву. И она забывает о господине Ланглуа, потому что никогда не любила этого господина, она влюблена в мужчину, который умеет плакать.

У противоположной стены огромного помещения, позади большой стойки, занимавшей почти всю центральную часть помоста, сидела в кресле Морин с заведенными за спину руками.

Спиной к нему стоял человек, которого Джордан недавно видел на экране монитора, когда тот направлялся к выходу из Стюарт-Билдинг, после того как убил Шандель Стюарт.

– Сандрина? Сандрина? – окликает ее полицейская, которая думает, что Сандрина ее недолюбливает, и в этом она права. – Сандрина, поймите, вы вовсе не обязаны здесь оставаться.

Но два образа существенно отличались друг от друга. Сейчас этот человек был во плоти, и одна рука его сжимала пистолет, направленный в живот Морин.

И Сандрина говорит про себя: «Вот дура», – но на этот раз она говорит это не о себе.

Она не может уйти. Уйти и что делать? Вернуться в свое безнадежное одиночество, которое только и ждет, чтобы поглотить ее целиком? Одной воспитывать крошку? Ничего хорошего из этого не выйдет, потому что она не умеет себя поставить, потому что она принадлежит к тем женщинам, которые не могут удержать мужчину. И даже если она бы захотела иметь неполную семью, она же знает, что ребенку нужен отец. Ее муж так часто это повторяет, что Сандрина порой спрашивает себя: это она сама так думает или это он говорит?

50

Но теперь все изменилось. Она больше ни о чем себя не спрашивает. Из-за всех этих событий ей не удается ни задавать вопросы, ни находить ответы, и она ничего не говорит – молча сидит напротив полицейских с опущенными уголками рта и пустыми глазами. Эти люди не понимают, как добр мужчина, который плачет, как сильно они любят друг друга, как горячо она желает видеть его отцом своей крошки. Без него она не способна представить другую жизнь – жизнь в другом месте, в другом мире. И еще эти люди не понимают, что, даже если она бы захотела оставить мужчину, который плачет, господин Ланглуа никогда ее не отпустит.

Услышав зловещий приговор Уильяма Роско, Морин подняла глаза и тут же увидела за его спиной Джордана, выглядывающего из-за косяка. Она резко опустила голову, как будто сраженная угрозой своего тюремщика, а подняв ее вновь, заставила себя смотреть прямо в глаза убийце, чтобы он не почувствовал присутствия Джордана.

Перед глазами возникает похожий на фасолинку крошка, и она резко приходит в себя.

Они должны уйти. Надо что-то придумать, что-то сказать, надо, чтобы они ушли.

Однако надо было подать ему какой-то знак, и она, повысив голос, чтобы Джордан мог ее слышать, произнесла фразу, которая для Роско должна была стать продолжением разговора:

Она ищет, нужно найти что-нибудь простое.

Сандрина пожимает плечами, которые весят целую тонну, и говорит:

– Теперь ты убедился, что я тебя видела. Быть может, это дает мне право на объяснение?

– Нет, он меня не бьет. – И четко выговаривает: – Вы не понимаете. Вы его не знаете. Мне пора на работу. Прошу вас.

Полицейский кивает:

Джордан понял. Он чуть подался вперед и поднял кверху большой палец, а потом покрутил кистью в воздухе – мол, продолжай, заговори его.

– Да, конечно.

Врач ничего не заметил, но невзначай переместился вбок, чтобы держать в поле зрения и Морин, и вход в лабораторию. В таком положении Джордан никак не мог подобраться к нему незаметно.

В голосе Роско послышались снисходительные интонации.

Он поднимается, его коллега тоже. У нее стройные ноги и обгрызенные до мяса ногти. Вот что заметила Сандрина на руке, которая легла ей на колено. Ногти. У Сандрины красивые ногти. На ее теле тысячи мелких шрамов, которые она нанесла самой себе, пытаясь избавиться от чего-то отталкивающего, чего-то подлежащего уничтожению, чтобы стать наконец-то счастливой. Да, ее тело изранено, но ногти у нее красивые.

– Пожалуй, ты права. Я думаю внять твоему совету и начать с самого начала.

Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями.

Женщина со страшными ногтями говорит:

– Много лет назад, на семинаре, который я вел в бостонской больнице, я познакомился с медсестрой, цветной девушкой по имени Тельма Росс. Мы полюбили друг друга с первого взгляда, как будто специально для этого появились на свет. Такого чистого и красивого чувства я не испытывал за всю свою жизнь. Тебе должно быть понятно, что значит встретить единственного человека на свете, с которым вы созданы друг для друга.

Морин почувствовала, как слезы подступают к глазам, и живой Коннор на мгновение возник на месте убийцы, угрожающего ей пистолетом, который, впрочем, не наводил на нее никакого страха.

– Мы пытаемся продлить срок временного содержания под стражей, Сандрина, но он нанял хорошего адвоката. Нам не хватает деталей, и его будут держать, сколько возможно, за превышение скорости. Вечером он будет здесь. Вы не хотите уйти, Сандрина? Вы не хотите… Мы можем помочь, есть приюты, экстренная социальная поддержка… есть… разные способы. Но к ним нельзя прибегнуть, если вы нам ничего не скажете.



Да, будь ты проклят, это мне понятно.

Сандрина сосредоточивается на работе.

Роско, по-видимому, прочитал ее мысль.

Полицейские дали ей запереть дверь, сесть в машину; они не следили за ней по пути, и здесь, на работе, ей спокойно. Сюда они не придут. Господин Ланглуа тем более. Даже когда она до крайности его раздражала, даже когда он верил, что между ней и Кристианом что-то есть, даже когда она оступалась, он сюда не приходил. Никогда. Поджидал ее на улице несколько раз, чтобы удостовериться, что она ни с кем не знается, ничего не скрывает, но никогда он не поднимался в контору, для этого он слишком умен. И сейчас его нет внизу, в седане. Он в полиции. Они обещали. Они сказали, что смогут продержать его до семи часов вечера.

– Вижу, ты меня поняла, – кивнул он и продолжил рассказ уже другим тоном, доверительным, как будто меж ними установилась невидимая нить сообщничества. – Но эта связь могла неблагоприятно отразиться на моей карьере. Я был учеником и ассистентом мирового светила офтальмологии, профессора Джоэла Торнтона. Все, в том числе и он, считали меня его законным преемником, восходящей звездой в сфере микрохирургии глаза. К тому же Джоэл был моим тестем, я совсем недавно женился на его старшей дочери Грете. Тельма знала о моем семейном положении и не собиралась портить мне жизнь. Она сказала, что не намерена ставить меня перед выбором, ведь его последствия так или иначе обрушатся на нее, потому что я никогда ей этого не прощу. Торнтон действительно мог меня уничтожить. Настроив его против себя, я бы навсегда перекрыл себе дорогу в науке.

Время от времени Сандрина выпрямляется, наклоняет голову то в одну сторону, то в другую, шея все больше теряет гибкость, она повторяет: «До семи часов» – и смотрит в уголок экрана, где отображается время.

Роско оторвался от воспоминаний и позволил себе небольшое саркастическое отступление.

Когда она паркуется рядом с домом, затылок у нее снова скован и болит. Несколько минут она сидит в машине. Ей не пришлось ехать за Матиасом в школу, так что она приехала раньше обычного. И она еще раз смотрит на часы.

– Америка – отнюдь не тот эталон демократии, который мы навязываем всему миру. За связь с цветной девушкой дочь известного барона от медицины…

Поколебавшись, включает зажигание и едет в школу. Последний звонок прозвенел несколько минут назад, но она не видит Матиаса. Осматривается по сторонам и медленно трогается с места.

Он не закончил фразы, предоставив Морин делать выводы.

– Мы с Тельмой продолжали встречаться тайком, и вскоре она забеременела. Мы решили оставить ребенка, так на свет появился Льюис. Я устроил ее хирургической сестрой в больницу «Самаритен» в Трое – это небольшой городок возле Олбани. Вполне подходящее место: не слишком далеко, чтобы я мог при первой возможности навещать ее и ребенка, и не слишком близко, чтобы наши встречи нельзя было скрыть. Но мы все равно обставляли их с максимальной предосторожностью: никто из ее знакомых никогда меня не видел и не знал о моем существовании. Тельма всем говорила, что недавно развелась и не хочет вспоминать о своей семейной жизни. Для Льюиса я был добрым дядюшкой, который любит их обоих и всегда приезжает с ворохом подарков. Я снял для них домик на отшибе, чтобы даже соседи нас ненароком не увидели. Так прошло пять лет. Торнтон умер; отношения с Гретой год от года ухудшались, и в конце концов она сама предложила развестись. Я изобразил скорбную мину, тогда как в голове у меня пели скрипки, и согласился. И в тот день, проклятый Богом и оскверненный четырьмя подонками, я ринулся в Трой известить Тельму, что скоро освобожусь и мы будем вместе.

Вот они. Сандрина останавливается на двойной полосе.

По его потемневшим глазам Морин поняла, что он забыл о ней и полностью погрузился в свой горестный рассказ.

Анн-Мари открывает дверцу, садится на переднее сиденье. Это машина родителей Каролины. Сама Каролина помогает Матиасу застегнуть ремень безопасности, пока что у него детское кресло, но скоро оно ему уже не понадобится. Патрис стоит рядом, смотрит на улицу.

– Льюис играл в саду, мы с Тельмой сидели дома и разговаривали о нашем будущем, как вдруг послышался крик мальчика, и он вбежал в дом, показывая мне укушенную руку. Ранки по размеру были похожи на шмелиные укусы. Я знал, что укусы сразу нескольких насекомых могут вызвать анафилактический шок. Следя за состоянием Льюиса, я велел Морин выводить из гаража машину, чтобы везти его в «Самаритен». Но не успела она выйти за дверь, как раздался звонок. Тельма открыла. На пороге стояли они.

Сандрина ждет, чтобы они уехали. Патрис выруливает на дорогу, автомобиль удаляется, и она против света видит только затылок Матиаса. Она видит, что Матиас и Каролина разговаривают, их головы повернуты друг к другу. У нее теплеет на душе. «У Матиаса все хорошо», – сообщает она своей крошке.

Морин увидела, как Роско стиснул зубы, а из глаз хлынула накопленная с годами дистиллированная ненависть, исказившая его черты.

Она подъезжает к дому. Интересно, каково было бы жить здесь без него, с одним только малышом, ее крошкой? Это еще одна картинка, недоступная ее пониманию.

– В дом ввалились трое мужчин и одна женщина в черных майках, черных джинсах и масках персонажей «Мелюзги». Линус, Люси, Снупи и Пиг Пен. Один из них – не знаю кто – сильно толкнул Тельму обратно в комнату. Тельма упала; они вошли, наставили на нас оружие и велели не шевелиться. Мы догадались, в чем дело, потому что вскоре перед домом остановилась машина и в дверь позвонили двое полицейских. Пиг Пен – он явно был у них за старшего – приставил пистолет к голове Льюиса и приказал Тельме во что бы то ни стало спровадить стражей порядка.

Надо принять душ и переодеться. Она натягивает цветастую блузку, ту самую, скверного покроя, что она сразу возненавидела. Блузка плохо на ней сидела, резала под мышками, пузырилась на груди, упорно задиралась на животе, и дело тут не в том, что живот растет. Блузка ужасная, но удовольствие ему она доставит.

Роско поднял голову к потолку и втянул в себя воздух, как будто его не хватало для продолжения рассказа.

Сандрина застегивает пуговицы и неожиданно для себя обнаруживает, что на самом деле она похудела и блузка, при всей ее непривлекательности, не так уж плоха. Она колеблется, не зная, стоит ли подправить макияж, и в конце концов раздумывает, испугавшись, что его привезет Кристиан. Если муж заподозрит, что она прихорашивается для другого… о, нет, лучше об этом не думать и о макияже забыть.

– Не знаю, как Тельме удалось убедить полицейских, но те поверили, что никто к ней не заходил и ничего странного вокруг она не заметила. Они сели в машину и уехали. А Льюису становилось все хуже, он начал задыхаться. Я понял, что отек гортани постепенно закрывает ему дыхательные пути, и стал внушать тем четверым, что я врач, что у ребенка анафилактический шок и его надо срочно везти в больницу. Помню, как плакал, клялся, что не выдам их, даже встал перед этой свиньей на колени. Но мои уговоры не подействовали. Главарь лишь усмехнулся и процедил сквозь прорезь маски: «Ты врач и знаешь, что тебе делать». Он позволил мне остаться возле мальчика, но, чтобы избежать сюрпризов, велел Люси и Снупи вывести Тельму в соседнюю комнату. Льюис уже потерял сознание и едва дышал. Я вытащил из сумки скальпель и под дулом пистолета, без анестезии, без других необходимых инструментов, как мясник, сделал сыну трахеотомию, вставив в разрез стержень шариковой ручки.

Слезы ярости и боли катились из глаз Роско. Морин на собственном опыте знала их жгучий вкус.

Она спускается на кухню и начинает хлопотать. Прилежно готовит заправку для салата. В морозильнике есть листы для лазаньи, он любит лазанью. Разогревает духовку, накрывает стол на двоих и ждет с окаменевшей шеей. Время тянется долго, томительно. Можно было бы кому-нибудь позвонить, поболтать, но у нее никого не осталось. Были когда-то приятельницы, но давно уже нет.

– Но ничего не помогло. Мне не удалось его спасти. Когда я понял, что сердце Льюиса остановилось, я поднял руки и завопил, чувствуя, как кровь моего сына течет у меня по рукам.

Сандрина ничего не делает – только ждет и время от времени прохаживается по дому, чтобы проверить, все ли в порядке, все ли хорошо.

Морин тут же предстала сцена из ее разрозненных видений.

Он появляется в девять часов в незнакомой машине с незнакомым водителем. Выходит из машины, и та сразу уезжает. От него пахнет пивом. Сандрина выходит в прихожую и хочет спросить, кто был за рулем, и как он, ее муж, себя чувствует, и что сказали полицейские, но все эти вопросы небезопасны – она не должна ни о чем спрашивать, ее муж – хозяин этого дома, и он приходит, когда хочет. Даже после задержания. Но поскольку молчать – это тоже подозрительно: молчание может означать, что она что-то скрывает, – она говорит: «Я приготовила лазанью». Он смотрит на нее и, не издав ни звука, закрывает дверь на замок. Все как обычно, за исключением нечистого дыхания. Он кладет портфель на тумбочку у входа, наклоняется, расшнуровывает ботинки, вешает куртку на вешалку, надевает домашние туфли и, по-прежнему не говоря ни слова, направляется в гараж. Сандрина, замирая, идет следом.

Это его я видела со спины, а не Джулиуса. И в руках у него был не нож, а скальпель.

Ее муж внимательно осматривает свою дорогую машину. Он доволен – машина цела. Кладет руку ей на плечо, и они возвращаются в кухню. Его рука лежит у нее на шее, он спрашивает: «Где мой телефон?» – и она показывает на столешницу. Затем достает из духовки лазанью, прикрытую фольгой, чтобы не подсохла: блюдо выглядит аппетитно, ему понравится, все пройдет хорошо. Сандрина молится про себя: заправка тоже получилась как надо, все будет хорошо, все будет хорошо.

Она ставит лазанью на стол; он держит в руках мобильник, смотрит на нее с подозрением. Спрашивает:

– Тогда кто-то ударил меня сзади по голове. Я потерял сознание. А когда очнулся, их уже не было. Они уехали на моей машине, оставив на столе окровавленное тело моего сына и связанную в соседней комнате Тельму. Я развязал ее, она выбежала, бросилась к Льюису и так крепко прижала его к себе, как будто хотела снова втолкнуть его в свое чрево. Этого зрелища я не забуду никогда, оно, как наркотик, уже столько лет поддерживает во мне огонь ненависти: слезы любимой женщины, смешанные с кровью моего сына.