– А голос какой?
– Вы что же, не знакомы?
– Нет.
– По мне, голос пожилого синьора. Но, может, он и притворяется. Не поздоровался, только хотел знать, приходили вы или нет. А вот и письмо.
Достал из-под прилавка и протянул комиссару.
Такой же конверт, как предыдущий, адрес написан так же, сбоку такая же приписка: «охота за сокровищем». Он сунул конверт в карман, попросил бутылку виски, заплатил и вышел. Обратный путь занял около часа: он шел не спеша, стремясь получить удовольствие от прогулки. Вернувшись, снова устроился на веранде и вскрыл конверт. Снова листок со стишком.
Раз ты в игру вступить надумал,
Придется дальше продолжать.
И, слабым огоньком ведомый,
Старайся тайну разгадать.
Так вот, любезный Монтальбано,
Где та дорога, что узка,
В кольцо свилась, а дальше плавно
Бежит к вершине в облака?
Ступай по ней, коли отыщешь,
И приведет тебя она
В места знакомые, родные,
Где будет ждать еще одна.
Стихи, конечно, отменная дрянь с точки зрения ритма и рифмы. И ничего не понятно.
Кое-что, впрочем, он понял. Что автор сих виршей – напыщенный индюк. Это сквозило уже из обращения «любезный Монтальбано»: будто его визави чуть ли не сам Господь Вседержитель.
И в любом случае с разгадкой придется повременить до утра. Нужна карта местности. Так что лучше всего лечь и поспать.
Спал он плохо, ему снились странные вещи: надувные куклы, мучившие его загадками, ответа на которые он не знал.
Галло заехал в полдевятого.
– Не в службу, а в дружбу: как высадишь меня, сгоняй в муниципалитет, добудь там топографическую карту Вигаты. А еще лучше – дорожный атлас. Если у них нет, попроси копию нового плана городской застройки. А может, у них есть фото местности, снятые сверху.
– Ай, синьор комиссар! – вскричал Катарелла, едва Монтальбано переступил порог комиссариата. – Там до вас один синьор, желает побеседовать с вами лично и персонально.
– Как зовут?
– А имя его, значится, Жиромо Какаццоне, так он сказал.
– А мы уверены, что его именно так зовут?
– Кто уверен, синьор комиссар? Я, вы или Какаццоне?
– Ты.
– Я-то? Уж я-то уверен, еще как уверен! Может, он сам не так уверен, что его звать Какаццоне, а уж я уверен, еще как!
– Ладно, пригласи его в кабинет.
Спустя пару минут появился старик лет восьмидесяти с совершенно белой шевелюрой – то ли из-за возраста, то ли потому, что был альбиносом. Среднего роста, в потертом костюме, стоптанных ботинках, из тех, что вечно не в своей тарелке, даже у себя дома. Для своего возраста вроде неплохо сохранился. Только руки слегка дрожат.
– Я Джироламо Каваццоне.
Кто бы сомневался!
– Вы хотели со мной поговорить?
– Да.
– Садитесь, слушаю вас.
Старик поднял на него мутный взгляд – словно его неожиданно разбудили, и он никак не мог сообразить, где находится.
– У вас был ко мне вопрос? – подбодрил его комиссар.
– Ах, да-да, простите. Я, скажем так, позволил себе обеспокоить вас визитом, чтобы спросить совета. Возможно, вы не самое подходящее лицо, но поскольку я не знаю, к кому…
– Слушаю вас, – прервал затянувшуюся тираду Монтальбано.
– Вы, конечно, не в курсе, но я племянник Грегорио и Катерины Пальмизано.
– Ах, вот как! Не знал, что у них имеется родня.
– Мы не общаемся больше двадцати лет. Семейные распри, наследство… В общем, моя мать ничего не унаследовала, все досталось лишь двоим, Грегорио и Катерине, и тогда…
– Прошу вас, излагайте по порядку.
– Простите, я так подавлен… Родители моей матушки, Анджело и Матильда Пальмизано, спустя год после женитьбы произвели на свет дочь Антонию. Надо сказать, что бабушка Матильда родила Антонию, когда ей еще не исполнилось девятнадцати лет. Антония в восемнадцать вышла замуж за Марио Каваццоне, и у них родился я. Так вот, спустя восемнадцать лет после рождения Антонии бабушка Матильда – а было ей в ту пору тридцать семь – неожиданно родила сына, Грегорио. А потом и дочку, Катерину. Не знаю, удалось ли мне объяснить…
– Вы отлично все объяснили, – заверил Монтальбано. На середине рассказа он потерял нить, но не хотел, чтобы его снова утомляли генеалогией.
– Так вот, поскольку являюсь ближайшим родственником, хотел бы узнать у вас… раз уж дела обстоят таким образом, что… со всей очевидностью… но, само собой, при полном соблюдении законов…
– Простите, о каких делах вы говорите?
– Понимаете, мне бы не хотелось выглядеть так, будто я решил воспользоваться… Несчастье есть несчастье, боже упаси, и надобно относиться с уважением, да… но поскольку… и само собой, на законных основаниях… – Остановился, набрал воздуха и выпалил: – Можно считать их умершими?
– Кого?
– Моих дядюшку и тетушку, Грегорио и Катерину Пальмизано.
– Они безумны, не мертвы.
– Но ведь они признаны невменяемыми, а значит…
– Слушайте, синьор Какаццоне… – перешел в наступление Монтальбано, нарочно коверкая фамилию посетителя.
– Каваццоне…
– Хотите начистоту? Вы пришли узнать, можете ли наследовать имущество живых родственников, раз их объявили невменяемыми. Так?
– Ну, в некотором смысле…
– Нет, синьор Каваццоне, это единственно возможный смысл. Так я вам скажу, что в этом вопросе не разбираюсь. Обратитесь к адвокату. Всего хорошего!
Дряхлый старикан, одной ногой в могиле – и туда же, решил поживиться за счет двух несчастных психов. Комиссар негодовал.
Старик встал с видом еще более растерянным, чем когда зашел в кабинет.
– Всего хорошего, – и вышел.
– В муниципалитете, – заявил Галло, входя в кабинет, – нет карты Вигаты. Ни дорожного атласа, ни фотографий с воздуха.
– Что, совсем ничего нет?
– Есть карты нового градостроительного плана, на шести больших листах, там весь город, но план не окончательный, и карты не могут предоставить для ознакомления.
– В смысле не дадут посмотреть?
– Нет, для ознакомления – так они сказали.
– А что значит «для ознакомления»?
– Посмотреть.
Еще одно жуткое словцо, до кучи к «утилизации» и прочей прелести.
– А для ознакомления, как сказал служащий, надо подать письменный запрос на бланке компетентного учреждения.
– Какого еще учреждения?
– Например, нашего.
– Да, но в чем компетентного?
– Может, в том, что оно является учреждением?
– Ладно, сейчас напишу запрос, а ты отнесешь.
– Синьор комиссар, там до вас на телефоне сынок синьоры Чибирриччо.
Не иначе Паскуале, сынок Аделины, известный преступник и вор. К комиссару он питал столь теплые чувства, невзирая на судимости, что пригласил быть крестным отцом своего первенца. Что стало поводом для ссоры с Ливией, которая, с ее северным менталитетом, никак не могла взять в толк, как может комиссар полиции якшаться с матерым рецидивистом.
– Хорошо, переключи на меня.
– Комиссар, это Паскуале Чирринчо.
– Выкладывай, Паскуале.
– Я тут матушку в больницу отвез.
– Господи! Что стряслось-то?
– Ее такой испуг пробрал у вас дома в Маринелле.
– Отчего же?
– Пошла за шваброй, открыла чуланчик, а на нее вывалились два женских трупа. Ну, так ей показалось. Вот она и всполошилась!
Господи Иисусе, куклы! Он забыл предупредить Аделину запиской!
– Нет… это не трупы, это…
– Знаю, комиссар. Матушка выскочила из дома, кричала как безумная, а потом в обморок хлопнулась. А когда в себя пришла, позвонила мне на мобильный. Я бегом к ней, а перед тем как в больницу везти, зашел в дом – поглядеть, что за трупы. Понимаете? Если бы настоящие трупы, и вам надобно было их припрятать, я бы помог…
– В чем?
– Ну как – в чем? Убрать трупы. Сейчас это просто делается: в кислоте растворил – и все дела.
Что за хренотень он себе насочинял? Разве может комиссар держать дома пару трупов, выжидая удобного случая, чтобы от них избавиться? Лучше сменить тему. А не то еще придется благодарить за щедрое предложение помощи в таком-то деле.
– И как Аделина?
– Лихорадит ее. И за вас тревожится. Просила предупредить, что не успеет ужин сготовить.
– Ладно, спасибо. Обними от меня матушку и пожелай ей скорейшего выздоровления.
На том конце провода молчали.
– Что еще, Паскуале?
– Синьор комиссар, вы уж простите, но я одну вещь скажу.
– Говори.
– Хотел сказать, вы живете один, а невеста ваша редко заезжает, и, понятное дело…
– Что – понятное дело?
– Понятное дело, вам порой надобно…
– Твоя мать обо мне отлично заботится.
– Синьор комиссар, я про другую заботу толкую, матушка такого не может дать.
– Ты о чем?
– Вы только не обижайтесь, но, если вам нужна красивая девчонка, вы только позвоните, а я уж найду, – что вам с куклой-то развлекаться. Красивая девчонка: русская, румынка, молдаванка, какую захотите. Светленькая, темненькая, на ваш вкус. Здоровая, чистая, обещаю. И для вас бесплатно, само собой. Вы меня поняли? Мне поискать?
До Монтальбано наконец дошло. У него перехватило дыхание и слова застряли в горле.
– Алло, синьор комиссар, вы слышите меня?
Но он, не отвечая, повесил трубку. Этого только не хватало! Кто теперь выбьет из головы Аделины и ее сынка эту дурь – что синьор комиссар тешится с надувными куклами? Пять минут он был не в состоянии двинуться с места. Сидел и матерился.
5
Галло вернулся через полчаса.
– Все в порядке.
– А где карты?
– Им надо снять копии.
– И на это нужно столько времени?
– Комиссар, разве вы не знаете, как они там работают? Хотели вообще завтра утром выдать, я еле уговорил, чтобы сделали сегодня после обеда, к четырем часам. Заплатил им десять евро. Шесть за копии и четыре за срочность.
– Вот деньги.
Ни хрена себе, охота за сокровищем! Уже десять евро пришлось выложить. Таинственному игроку придется маленько обождать, может, до следующего дня.
Просидев полдня в конторе, двинул на обед в смертной тоске.
Почему перестали случаться серьезные кражи, перестрелки, покушения? Что, люди грешить перестали?
У Энцо наелся до отвала: успел проголодаться после вчерашней пармиджаны, плюс надо было заглушить тоску, а это надежный способ.
Полный набор закусок (перепробовал все, что было), спагетти с настоящими петушками (на самом деле настоящими), пять свежепойманных барабулек (действительно свежепойманных).
Подумал, что Энцо-кулинар совершенно лишен фантазии: вечно готовит одно и то же. Но зато всегда свежак и божественно вкусно.
Монтальбано любил кулинарные изыски, но только от проверенных искусных поваров, в противном случае лучше не выпендриваться.
На этот раз пришлось прогуляться по молу аж до маяка. Он присел на плоский валун, минут двадцать вдыхал аромат водорослей и душистого зеленого водяного мха, облепившего полосу прибоя и кишевшего мелкой морской живностью, потом не спеша вернулся в контору.
В четыре с небольшим Галло принес копии плана города. Шесть огромных пронумерованных листов, свернутых в рулон.
В Маринеллу такое не повезешь, только карт там не хватало, он уже с куклами намаялся.
Прикинул, что, если отодвинуть два кресла и диванчик, можно разложить листы на полу, следуя нумерации.
Передвинул мебель, развернул первый лист и положил на пол.
И тут начался геморрой: лист постоянно сворачивался в рулон. Пришлось взять со стола лупу, три томика служебных инструкций, уголовный кодекс, пару коробок со скрепками, подставку для ручки, в общем, все увесистое, но не громоздкое. Всего час кропотливого труда, перемежаемого проклятиями, – и шесть листов расположились в правильном порядке на полу, удерживаемые расставленными в ключевых местах предметами.
Оказалось, что карта слишком велика, чтобы разглядывать ее стоя. Тогда он поставил на нее стул и улегся лицом вниз.
Достал из кармана стишок.
Ну почему Мими Ауджелло всегда проходит мимо именно в такие моменты?
– Что сегодня крутят? «Супермен»? «Человек-паук»? «Агент 007, или Из Вигаты с любовью»? Или готовишь обращение к нации?
Комиссар не ответил, и Ауджелло удалился, качая головой.
«Наверняка решил, что я тут с каждым днем все больше впадаю в детство, – подумал Монтальбано. – О себе бы лучше беспокоился: вон уже очки носит, хоть и моложе».
От первого четверостишия толку никакого.
Указания начинались со второго, а именно со слов: «Где та дорога, что узка…»
На минутку встал со стула, взял ручку и листок бумаги.
Видно было плохо: солнце ушло и из окна падало мало света.
Он снова ненадолго встал, зажег верхний свет и настольную лампу, направив ее на карты. Настольная лампа светила криво. Ее пришлось передвинуть.
Зазвонил телефон.
Слез, чертыхаясь и смеясь: ощущение было, словно он играет в комедии Беккета.
– Ай, синьор комиссар! Ай, синьор комиссар! Матерь Божья!
Обычно Катарелла исполнял этот античный трагический зачин, когда собирался сообщить о звонке «господина начальника», верховного божества, Зевса, являвшего свой лик с Олимпа.
– Что такое?
Как в воду глядел.
– Там, значится, господин начальник наисрочнейше требуют вас самолично и персонально!
– Переключи.
– Монтальбано, что там у вас за история?
– Какая история, синьор Бонетти-Альдериги?
– Аркуа прислал мне подробный рапорт.
Как сказал, так и сделал, гад ползучий! Прикинемся, что не в курсе.
– Какой рапорт, простите?
– По поводу вызова вами бригады криминалистов.
– Ах вот в чем дело!
– Синьор Аркуа полагает, что либо вы затеяли идиотскую шутку с ним, его бригадой, прокурором Томмазео и доктором Паскуано…
В самом деле, каких людей побеспокоил!
– …либо вы уже не в состоянии отличить труп от надувной куклы.
Тут Монтальбано понял, что пора «наисрочнейше», как любит выражаться Катарелла, перейти на бюрократический жаргон.
– Начнем с того, что в отношении второй части рапорта, составленного и переданного вам синьором Аркуа, где, как я вижу, в отношении меня выдвинута не обоснованная претензия, а беспочвенная инсинуация, которая тем не менее сформулирована более чем оскорбительно, позволю себе воспользоваться правом защиты в вышестоящей инстанции, дабы воспрепятствовать вышеуказанному субъекту…
– Слушайте, речь идет о…
– Позвольте мне закончить.
Тон сухой и резкий: оскорблены его честь и достоинство.
– Что же касается первой части, в которой вышеупомянутый господин приписывает данный факт моему намерению устроить балаган, я вынужден, против своей воли, поставить в известность уполномоченные органы о явной и неоспоримой личной ответственности…
– Чьей ответственности?
– Вашей, синьор Бонетти-Альдериги.
– Моей?!
– Вашей. При всем неизменном уважении вынужден заявить, что вы, рассмотрев рапорт Аркуа и требуя от меня объяснений, в действительности решили навтыкать мне на основании его предшествующих заявлений и при этом сами допускаете, что я – человек, способный на идиотские шутки, тем самым одним махом сдавая на утилизацию мои более двадцати лет верной и безупречной службы, преданного и бескорыстного служения делу…
– Полноте, Монтальбано!
– …самопожертвования, честности, полного и категорического отказа от сделок и подношений, при любых обстоятельствах…
– Монтальбано, прошу, перестаньте! Я вовсе не хотел вас обидеть!
Теперь добавить хрипотцы, будто он вот-вот расплачется.
– А вот и обидели! Возможно, нехотя, но обидели! Я настолько удручен, настолько подавлен, что…
– Послушайте, Монтальбано. Я и не думал, что это вас так заденет. Давайте на этом закончим, хорошо? Найдем время обсудить все позднее, хорошо? Но спокойно, без эмоций, хорошо?
– Спасибо, синьор Бонетти-Альдериги.
Мои поздравления, Монтальбано, отлично сыграно, и времени почти не потратил. Он набрал Катарелле.
– Меня ни для кого нет.
Снова расположился на стуле, изучая сектор за сектором и делая заметки.
Спустя полчаса выяснилось, что шестьдесят процентов улиц в Вигате сужаются. Но у трех это бросается в глаза. Он записал названия и перешел ко второму указанию, гласившему, что улица «в кольцо свилась».
Как может улица свиться в кольцо?
Может, речь идет о конечной остановке автобуса, на который надо сесть?
Он еще раз взглянул на карту.
И вдруг заметил, что одна из улиц, Виа Гарибальди, резко сужающаяся, как старомодные галифе, упирается в круговой перекресток.
Вот о каком кольце речь!
А от кругового перекрестка шла Виа дей Милле, поднимавшаяся на холм, пролегавшая мимо кладбища и через новые кварталы на север. Теперь он был уверен, что угадал.
Глянул на часы – полшестого. Времени навалом. Чертыхнулся, вспомнив, что машину вернут лишь завтра утром. Однако попытка не пытка.
– Это Монтальбано. Хочу справиться о моей машине…
– Через полчасика можете забирать.
Какой там святой покровитель у автослесарей? Неизвестно. На всякий случай он одной молитвой возблагодарил всех святых разом.
Вышел из кабинета и сказал Катарелле, что уезжает и вечером в контору не вернется.
– А завтра утром, синьор комиссар?
– Спокойствие, Катарелла. Завтра увидимся.
Умри вдруг комиссар, и тот наверняка помрет с тоски, как бывает с верными псами. А Ливия способна умереть с тоски, если его не станет?
«Ну-ка, давай спросим наоборот: если бы Ливия исчезла, ты умер бы с тоски?» – ехидно поинтересовался внутренний голос.
Монтальбано предпочел отмолчаться.
Спустя три четверти часа он уже выруливал с кольцевой развязки на Виа дей Милле.
Миновал кладбище и продолжил путь между двумя мрачными цементными строениями, смахивавшими то ли на мексиканскую тюрьму, то ли на бункер для буйно помешанных и убийц, как тот может выглядеть в воображении буйно помешанного или убийцы. Все это называлось народной застройкой, бог знает почему. Видимо, гении от архитектуры сочли, что народу следует жить в домах, которые, едва впервые повернешь ключ в замке и переступишь порог, начинают разрушаться прямо на глазах, словно подземные фрески под воздействием воздуха и света.
Крохотные каморки, такие темные, что приходится постоянно жечь электричество, будто ты обитаешь в Швеции. Этим чудо-архитекторам удалось победить даже ослепительное сицилийское солнце.
Когда он был мальчиком, дядя иногда брал его с собой к другу, у которого в тех местах был участок земли, и Монтальбано помнил, что вдоль дороги – тогда она была грунтовой – по правую руку шли рощи величественных сарацинских олив, а по левую, насколько хватало взгляда, простиралось безбрежное море виноградников.
Но теперь – сплошной бетон. Охваченный неосознанным, но столь сильным гневом, что кровь застучала в висках, он принялся крыть почем зря всех этих архитекторов, инженеров, застройщиков, прорабов и строителей.
– Почему это меня так задевает? – спросил он себя.
Конечно, вред природе, безвкусица, уродливость не только ранили, но и оскорбляли.
И все же было ясно, что такая бурная реакция вызвана тем, что с возрастом человек становится нетерпимым, и все начинает раздражать и бесить. Для него это было еще одним подтверждением, что он стареет.
Дорога продолжала идти в гору, но теперь слева и справа появились непритязательные сельские домики с огородами на заднем дворе, где беспечно бродили куры и собаки. Потом домики вдруг пропали, и дорога теперь шла между двумя низкими каменными заборами сухой кладки, а потом, через сотню метров, обрывалась.
Монтальбано остановился и вылез из машины.
Дорога не то чтобы кончилась, просто вместо асфальтовой дальше шла старая грунтовая, спускаясь в долину. Он стоял на самой вершине и любовался пейзажем.
За спиной – море, впереди, на соседнем холме, – городок Галлотта, справа – хребет Монсеррато, разделявший пригороды Вигаты и Монтелузы.
Редкие пятна зелени: никто уже не возделывает землю, пустая трата времени.
И что теперь? Куда двигаться дальше? Там, где он находился, на самой вершине, не было ни построек, ни людей.
Ступай по ней, коли отыщешь,
И приведет тебя она
В места знакомые, родные…
Так говорилось в письме, и он послушно выполнил все указания, добрался до конца дороги, вот только ничего знакомого, тем более родного не нашел. Что за шутки?
Метрах в десяти от дороги стояла покосившаяся дощатая лачуга три на три, она выглядела заброшенной и уж точно не вызывала никаких воспоминаний. И все же это было единственное место, где он мог раздобыть какие-то сведения.
К лачуге вела даже не дорожка, а еле заметная тропинка. Чтобы увидеть ее, надо было пристально вглядеться – значит, тут нечасто хаживали.
Пройдя по тропинке, комиссар очутился перед закрытой дверью. Постучался, никто не ответил. Приложил ухо к щели между досками: ни шороха, ни звука. Теперь он был уверен: в лачуге никто не живет.
А теперь что делать? Выломать дверь или вернуться назад? И все хлопоты коту под хвост?
– Рискнем, – сказал он себе.
Сходил к машине за гаечным ключом. Доски двери отошли от дверного проема, он сунул в щель инструмент и нажал. С третьей попытки гнилое дерево поддалось. Пара пинков, и внутренний засов отвалился. Монтальбано открыл дверь и вошел.
Первое, что он увидел: мебели тут не было никакой – ни стула, ни табуретки.
А потом застыл с разинутым ртом. У него мгновенно пересохло во рту, а на лбу выступила испарина.
Каждый сантиметр этих стен был покрыт его фотографиями. Вот почему в письме утверждалось, что место окажется знакомым!
Наконец совладав с собой, он подошел к стене напротив входа, чтобы присмотреться.
Это были не совсем фотографии, но компьютерные распечатки кадров из репортажа, который передавала «Телевигата».
Вот он говорит с Фацио, а вот начинает взбираться по пожарной лестнице, вот соскакивает вниз после выстрела Грегорио, вот снова лезет, останавливаясь на полпути, взбирается, перепрыгивает через парапет… На всех стенах лачуги висели одни и те же картинки. Посреди центральной стены был прилеплен скотчем белый конверт. Комиссар дернул так резко, что висевшие рядом пять или шесть фотографий слетели на пол. Он подобрал одну наугад, сунул в карман вместе с конвертом и вышел.
– Синьор комиссар, что ж это вы, вернулись? А говорили – не вернетесь! – то ли обрадованно, то ли изумленно воскликнул Катарелла.
– Тебя это огорчает?
Монтальбано передумал ехать домой, пока возвращался в Вигату, и Катареллу при виде его чуть удар не хватил.
– Да что ж вы такое говорите, синьор комиссар?! Да я, как увижу вас, как вы это… являетесь, самолично и персонально, прямо на колени готов бухнуться!
Монтальбано на мгновение представил себя в лазурном плаще, как у пресвятой Девы Марии из Фатимы. Кошмарное видение.
– Мне нужно, чтобы ты кое-что объяснил.
Катарелла пошатнулся, словно его огрели по голове дубиной.
Слишком много переживаний за несколько секунд.
– Я… я – вам?! Объяснил?! Вы, верно, шутите?
Комиссар достал из кармана фотографию из лачуги и сунул ему под нос. На фото он заносил ногу на первую ступеньку пожарной лестницы с не особенно бравым видом.
– Что это?
Катарелла изумленно уставился на него.
– Вы ж это! Себя не признали?
– Я не спрашивал, кто, я спросил, что это! – возразил Монтальбано, шурша листком, зажатым между большим и указательным пальцами.
– Бумага, – ответил Катарелла.
Монтальбано выругался про себя. Нужно было, чтобы Катарелла сохранял спокойствие и смог кое-что объяснить комиссару.
– Это фотография или нет?
Катарелла взял у него листок:
– Позвольте-ка! – Всмотрелся и выдал вердикт: – Эта фотография – не фотография.
– Молодчина! Говори!
– Этот кадр вынули из вэхаэса через компьютер, а потом распечатали.
– Отлично! А как получили VHS?
– Записали передачу, которая шла на «Телевигате».
– А как вынимают фотографии?
Катарелла принялся объяснять, но комиссар из его объяснений ничего не понял. Однако то, что ему было нужно, он узнал.
– Катарелла, да ты просто бог!
Тот покраснел, раскинул руки, растопырил пальцы и крутанулся волчком. Когда Монтальбано случалось хвалить Катареллу, того всегда так распирало – ни дать ни взять токующий павлин.
Добравшись до Маринеллы, он вспомнил, что дома нет еды. Комиссар уже слегка проголодался, а ужин пропускать не стоило – к ночи аппетит разрастется до волчьего голода.
Он достал из кармана нераспечатанное письмо и фотографию, положил их на журнальный столик и умылся, а потом застыл в нерешительности: не хотелось снова ехать к Энцо, ведь он уже был там в обед.
Зазвонил телефон.
– Алло!
– Сколько мы уже не виделись? – раздался в трубке такой знакомый женский голос.
– Со времен Ракеле, – ответил Монтальбано. – Как она там?
– У нее все хорошо. Я на днях любовалась твоими подвигами по телику, захотелось повидаться.
– Это можно.
– Свободен сегодня вечером?