После его ухода Роберт некоторое время раздумывал над их разговором, а потом решил, что должен посоветоваться с человеком, более сведущим в политических делах, чем он сам. Он снял трубку и позвонил Саймону Джонсу.

— Саймон, нужен совет. Ты же знаешь, я круглые сутки торчу в лаборатории и не в курсе происходящего в мире. Расскажи-ка, что творится в Европе.

Тревога Роберта из-за описанного его гостем будущего усилилась, когда он услышал мнение Саймона Джонса. Через два дня он позвонил по указанному на карточке номеру и подождал, пока секретарша его соединит.

— Роберт Бинкс на проводе. Я все обдумал. Я в деле. При необходимости обращайтесь ко мне, мистер Смит.

Глава двадцать девятая

Зловещие прогнозы Саймона Джонса за новогодним столом поразили Марка и Дженни. Те с глубоким беспокойством наблюдали за происходящим в Европе. Они были молоды, а молодости свойственен идеализм. Не коммунисты и даже не социалисты, они тем не менее остро чувствовали социальную несправедливость и неравенство; лишь очень молодые и очень старые обладают такой чувствительностью. Читая первые заметки о войне, они, как и многие люди в Европе и за ее пределами, загорелись желанием помочь.

Решение детей опечалило родителей Марка Сонни и Рэйчел и мать Дженни Джойс, но они не могли его оспаривать. Планируемая поездка была опасной и даже безумной затеей, но запретить ехать они не могли. Рэйчел сказала:

— Если бы большинство молодых людей во всех странах достаточно убедительно заявили о своих чувствах, политики, может, и передумали бы и отказались от своего опасного сумасбродства.

И вот весной Марк и Дженни сели на корабль, плывущий в порт Сантандер на севере Испании. Когда они прибыли на континент, в Испании царило смятение. Отовсюду лились потоки противоречивой информации; было даже непонятно, кто сейчас у власти. Идеалистические взгляды, вдохновившие ребят на путешествие в Испанию, грозили утонуть в лавине препятствий, вставших на пути их желания пригодиться, правда, как — неясно. Более пяти недель они просидели в Сантандере, не представляя, что делать дальше. Наконец вышли на агента Интернациональных бригад[20] — сурового усатого баска, почти не говорившего по-английски. Тот представил их небольшой компании столь же восторженных и безнадежно наивных добровольцев из нескольких европейских стран и направил группу в Мадрид, добавив, что, если на пути встанут силы националистов, следует добраться до Валенсии.

Небольшая группа добровольцев, включая Марка и Дженни, попытались добраться до республиканского оплота — Валенсии. У них был план, шаткий и схематичный: ехать на восток и на юг, следуя течению реки Эбро; дойти до Лограно, а затем до Сарагосы и наконец очутиться на восточном побережье Таррагоны. Если удастся проделать столь далекий путь, дальше они могли двинуться вдоль побережья на юг, к Кастельон-де-ла-Плана, а оттуда уже рукой подать до Валенсии. В этом плане имелся один большой пробел: они не знали и никак не могли выяснить, какие города и деревни по пути находились под контролем республиканцев, а где засели сторонники националистов.

Беда настигла их уже через несколько дней. К востоку от Лограно по пути к следующему пункту назначения их обстрелял из засады небольшой отряд националистов. Добровольцы разбежались кто куда; Марк и Дженни двинулись на юг и скрылись в живописных лесистых долинах и деревнях Риохи. Они ориентировались по устаревшим неточным картам, которые им показали в Сантандере, и лишь в общих чертах представляли себе, где находятся. Они не знали, что с каждым шагом заходят все глубже на территорию заповедника Сьерра-де-Себоллера, где совсем не было человеческого жилья, не считая пары крошечных сел. Другими словами, они безнадежно заблудились.

* * *

Поймать в засаду двух уставших путников оказалось легче легкого; впрочем, это и засадой-то было сложно назвать. Измученные страхом и усталостью и почти оставшиеся без провизии Марк и Дженни уснули в тенистой оливковой роще и проснулись от звука, который невозможно было спутать ни с чем: над ухом щелкнул курок винтовки. Они сели и обнаружили, что находятся в кольце из восьми вооруженных мужчин, смотревших на них весьма враждебно.

За время пребывания в стране они немного выучили испанский, но их знаний едва бы хватило, чтобы выпутаться из этой кризисной ситуации. Марк закрыл глаза и произнес два слова, которые могли заслужить им приветствие или пулю, так как сразу показывали, на чьей они стороне.

— Но пасаран![21] — уверенно выкрикнул он клич республиканского движения и крепко схватил Дженни за руку. — Но пасаран! — повторил он.

— Вива ла Пассионария![22] — отвечали солдаты.

Марку и Дженни повезло. Они попали в руки партизан-республиканцев. Все, что происходило после обмена благородными лозунгами, больше походило на фарс. Проблема заключалась в языковом барьере. Безуспешно попытавшись наладить общение на испанском и английском, Дженни спросила, знает ли кто-нибудь из них французский.

— Un petit peu, mam’selle[23], — отвечал один солдат.

Так, по-прежнему с огромным трудом, Марку и Дженни удалось рассказать партизанам обо всем, что выпало на их долю с момента приезда в Испанию. Через нового переводчика, чьи возможности были крайне ограничены, они сумели объяснить, что они англичане. Это поразило и развеселило партизан, как показалось Марку и Дженни, вне всякой меры. Главарь отряда тут же засуетился, велел им встать, и отряд двинулся вниз по холму.

— Куда нас ведут? — прошептала Дженни.

— Понятия не имею, — ответил Марк, — кажется, я слышал имя «Кармен», но не уверен.

Через несколько часов, когда сумерки принесли желанное облегчение от палящего зноя, уставшие, голодные, грязные и мучимые жаждой путники наконец дошли до маленькой деревушки. Командир повернулся и заговорил с Марком, размахивая руками, точно это делало его речь более понятной.

Марк кивнул и повернулся к Дженни.

— Кажется, он сказал, что в этой деревне безопасно.

Но в деревне они не остались, а продолжили идти и углубились в лес. Шли еще час и наконец очутились на поляне, где стояли две хижины и несколько палаток, сооруженных из подручных материалов.

Командир партизан постучал в дверь одной из хижин. Дверь открыла женщина лет двадцати восьми; она вышла на порог. Редкая, яркая красавица: длинные волосы цвета воронова крыла обрамляли лицо с высокими скулами и смуглой оливковой кожей.

Марк и Дженни стояли близко и слышали разговор между командиром и женщиной. Хотя слова на испанском являлись для них бессмысленным набором звуков, по почтительному тону командира стало ясно, что женщина была здесь главной. Она отпустила его кивком и повернулась к Марку и Дженни. Видимо, их вид ее позабавил; она улыбнулась и указала на уходящего командира. На безупречном английском с легким акцентом она произнесла:

— Он сказал, что вы приехали присоединиться к нашей борьбе, но попали в беду. Неблагодарно отказываться от помощи, ради которой вы так рисковали. Заходите, расскажите о себе; вы наверняка проголодались. Поговорим за ужином. — Приглашение больше напоминало приказ. За поясом у женщины был револьвер.

Хижина оказалась на удивление просторной. Несмотря на скудную обстановку, внутри было чисто и сладко и приятно пахло сосной.

— Садитесь, — велела хозяйка, и Марк с Дженни с радостью повиновались; после долгого перехода, порядком понервничав из-за грозившей им опасности, они выбились из сил.

Но всегда одно: они едут вперед. Все вперед и вперед.

— Меня зовут Кармен; под этим именем меня здесь знают. На самом деле меня зовут иначе, но в целях безопасности мы используем псевдонимы. Если эти свиньи-националисты поймают одного из нашей группы, тот сможет назвать лишь прозвища, и личности наших товарищей не будут раскрыты.

Она говорила тихо, с легкой хрипотцой, но речь ее была четкой и мелодичной. Кармен продолжала:

Иногда, в торговых пунктах, они получают письма. Я не знаю, о чем там написано. Но это след, по которому они идут, — эти письма направляют их на след. Раз индеец принес им письмо. Я потолковал с ним один на один. Он сказал, что письмо дал ему одноглазый человек, который поспешно спускается вниз по Юкону.

— Тебя, — она указала на Марка, — буду звать Эль Инглес, Англичанин; а ты, дорогая, — она повернулась к Дженни, — станешь Ла Чика, Девочка. Того, кто привел вас ко мне, зовут Эль Хитано[24] — в жилах его матери течет цыганская кровь. Обычно мы сами выбираем себе прозвища, но я выбрала ваши, так как вы не знаете нашего языка. — Кармен улыбнулась.

И все. Но я понял: волчата гонятся за этим одноглазым.

Глядя на ее улыбку, Марк немного успокоился и вспомнил, что его бабушка любила оперу.

Февраль. Мы проехали полторы тысячи миль. Выходим к Берингову морю. Там штормы, бураны. Передвигаться трудно. Приезжаем в Анвиг. Я почему-то уверен, что они получат здесь письмо. Они страшно волнуются, твердят:

— А вы назвались Кармен, потому что любите тореадоров или работаете на сигаретной фабрике? — спросил он.

— Скорей, скорей. Вперед!

Кармен рассмеялась; смех у нее был веселый, звучный и гортанный.

Я говорю:

— Да, я работала на сигаретной фабрике. Но это было давно, еще до замужества.

— Надо купить съестных припасов.

— Вы замужем? — удивленно спросила Дженни; было странно видеть замужнюю женщину, ведущую жизнь подпольщицы в изгнании.

А они говорят:

— Была. — Тень пробежала по лицу Кармен. — Моего мужа убили.

— Надо ехать быстро, налегке. Еду можно будет достать в хижине Чарли Мак-Киона.

Марк поспешил сменить тему; воспоминания о муже явно причиняли Кармен боль.

Понимаю, что они решили свернуть на Большое спрямленье, потому что Чарли Мак-Кион живет как раз там, у Черного Утеса, возле самой тропы.

— Что это за место? — спросил он.

Перед выездом я перекинулся словечком с анвигским священником. Да, тут проезжал одноглазый, очень спешил. Так оно и есть: они ищут одноглазого. Из Анвига уезжаем почти без припасов; едем налегке, спешим. В Анвиге они купили трех новых собак, и мы едем очень быстро. И он и она — как сумасшедшие. По утрам мы еще раньше трогаемся в путь, на ночлег останавливаемся еще позже. Иногда я оборачиваюсь — посмотреть, не умирают ли они, эти двое волчат; но они держатся. Они рвутся вперед, вперед. Когда их начинает бить сухой кашель, они прижимают руки к груди и кашляют, кашляют, кашляют, скорчившись на снегу. Они не могут идти, не могут говорить. Они кашляют десять минут, а может, и полчаса, потом выпрямляются. Слезы замерзают у них на лице, но они говорят только:

— Лагерь; в этом регионе у нас их несколько. Это наши базы, откуда мы ходим на разведку и при необходимости прячемся. Мы давно пришли к выводу, что с фашистами лучше не сталкиваться лоб в лоб — их больше, чем нас, и они лучше вооружены. У них немецкое и итальянское оружие и самолеты для авианалетов; они могут сбросить бомбу, а мы даже не успеем вступить с ними в схватку. Поэтому мы засели в глуши и используем тактику, которую придумал больше века назад ваш генерал Веллингтон.

— Вперед, вперед!

— Что это за тактика? — спросила Дженни.

Даже я, Ситка Чарли, страшно устал и начинаю думать, что семьсот пятьдесят долларов — невысокая плата за такой труд. Выезжаем на Большое спрямленье; свежий след. Волчата уткнулись носом в след и говорят:

— Для засад и атак на войска Наполеона он привлек маленькие отряды испанских и португальских партизан — герильяс. Внезапные атаки ослабляли ряды французов, а почувствовав, что готов ударить, Веллингтон переходил в наступление. Горная местность идеально подходит для ведения такой войны. Мы проникаем на склады националистов, крадем их боеприпасы и взрывчатку и нападаем на врага с его же оружием, — усмехнувшись, сказала Кармен.

— Шевелись!

Все время твердят:

— Шевелись! Живей! Живей!

— А сколько вас? — спросил Марк.

Собакам приходится туго. У нас мало корма, мы не можем кормить их досыта, и они слабеют. А работа им выпала тяжелая. Женщина от всего сердца жалеет их, и часто из-за них у нее слезы на глазах. Но дьявол, который в нее вселился и толкает ее вперед, не позволяет сделать остановку и дать собакам отдых.

— Людей всегда не хватает, — искренне ответила Карман. — Всего около тысячи человек. Не все в этом лагере. Когда мы впервые собрались, человек, которого мы избрали нашим командиром, предложил, чтобы мы воевали именно так, и до сих пор эта тактика оказывалась очень эффективной. В регионе пять базовых лагерей. Люди, которых вы встретили, — охранный патруль, они высматривали противника, чтобы националисты не застигли нас врасплох. — Кармен улыбнулась. — Пусть лучше все сюрпризы достанутся фашистам.

И вот мы настигаем одноглазого. Он лежит на снегу возле тропы; у него сломана нога. Из-за ноги он не мог устроить хорошего привала и пролежал три дня на своих одеялах, кое-как поддерживая огонь. Когда мы нашли его, он лежал и ругался, как дьявол. Я никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь так ругался.

Я был рад: они нашли то, что искали, и мы теперь отдохнем. Но женщина говорит:

— И давно вы так живете? — спросила Дженни.

— Едем. Скорей!

Я удивлен. А одноглазый говорит:

И снова лицо Кармен омрачилось.

— Не думайте обо мне. Оставьте мне только свои припасы. Вы завтра купите себе у Мак-Киона. И пошлите Мак-Киона за мной. А сами — вперед!

— Чуть больше года; я присоединилась к группе после знакомства с командиром.

Он тоже волк, только старый. И у него тоже одна мысль: вперед! Мы отдаем ему свои припасы — их немного осталось! — колем ему дрова, берем самых сильных его собак и едем.

— Кто он? — спросил Марк, снова пытаясь увести разговор от болезненной темы.

Мы оставили одноглазого на снегу. И он умер там, потому что Мак-Кион так и не приехал за ним. Я не знаю, кто был этот человек и как он там очутился. Но думаю, что мои хозяева щедро платили ему, как и мне, за его работу для них.

— Мы зовем его Ла Тромпетиста, Трубач. Он великий человек, большой друг Испании и нашего общего дела.

— Он не испанец? — удивился Марк.

Весь тот день и всю ночь нам нечего было есть. И весь следующий день мы ехали очень быстро и в конце концов совсем ослабели от голода. Потом мы достигли Черного Утеса, который возвышается на пятьсот футов над тропой. Это было к вечеру. Уже смеркалось, и мы не могли найти хижину Мак-Киона. Мы легли спать голодные, а утром стали искать хижину. Она исчезла. И это было очень странно, так как все знали, что Мак-Кион живет в хижине около Черного Утеса. Мы находились близко от побережья, где дует сильный ветер и много снега. Ветром намело много снежных холмов.

Кармен удивленно взглянула на него и улыбнулась.

Мне приходит в голову мысль. Раскапываю один холм, другой. Натыкаюсь на стены хижины. Копаю дальше, пока не нахожу дверь. Вхожу. Мак-Кион лежит мертвый. Он умер, может, две, может, три недели назад. Какая-то болезнь помешала ему выйти из хижины. Ее занесло снегом. Он съел весь свой запас и умер. Я заглянул в его кладовую, в ней было пусто.

— Нет. Вы с ним еще познакомитесь, дай бог; сейчас он уехал. А теперь давайте ужинать. Вы наверняка проголодались.

— Вперед, — сказала женщина. Глаза ее светились голодным огнем, а рука лежала на сердце, словно у нее болело внутри. Она стояла и качалась, как дерево на ветру.

За ужином Марк и Дженни думали о Кармен, ее трагическом прошлом и о том, с каким чувством она говорила о Трубаче. Этот загадочный человек вызывал у нее явное почтение. Дженни, прекрасно зная, как ведут себя влюбленные, так как сама была влюблена в Марка, догадывалась, что Карман любит Трубача.

— Да, вперед, — сказал мужчина.

В последующие несколько недель Кармен и другие солдаты учили Марка и Дженни основам ведения партизанского боя. Марк и Дженни узнали, как бесшумно передвигаться по лесу и не оставлять следов. Их научили искать признаки перемещения противника, отметины колес или следы обуви, примятые и сломанные кусты и прочие приметы присутствия незваных гостей. Они научились обращаться с разными видами оружия от автоматической винтовки до револьвера: заряжать, взводить курок, целиться. Им также преподали основы рукопашного боя, научили пользоваться кинжалом и применять для нападения такие части тела, которые они бы и не подумали использовать как оружие. Хотя оружейник научил их пользоваться огнестрельным оружием, стрелять им запрещали.

Голос его звучал глухо, словно карканье старого ворона. И от голода он был как помешанный. Глаза горели, как раскаленные угли. Его шатало из стороны в сторону. И я видел, что душа еле держится у него в теле.

Кармен объяснила почему.

И я тоже сказал:

— В такой глуши звуки слышны за много километров; мы можем себя выдать, стрельба сразу покажет, где мы находимся. Кроме того, — с улыбкой добавила она, — у нас мало патронов, так что старайтесь стрелять только в фашистов.

— Вперед! — потому что эта мысль хлестала меня, как бич, каждую милю полуторатысячемильного пути и в конце концов врезалась мне в душу, и я, должно быть, сам помешался. Да нам и не оставалось ничего другого, как ехать вперед: ведь у нас не было припасов. И мы поехали вперед, не думая об одноглазом, которого бросили там, на снегу.

Обращаться со взрывчаткой их учила Кармен. Теперь они умели устанавливать детонатор, размещать взрывчатку там, где сильнее всего рванет, отмерять нужную длину шнура, чтобы успеть отбежать на безопасное расстояние. Кармен также научила их особым трюкам, которые узнала от командира. Все это время они видели лишь тех, кто находился в лагере, когда они пришли. Шли недели, и становилось ясно, что Кармен тревожится за остальных членов группы. А потом однажды поздно вечером, когда Марк и Дженни лежали в кровати из необработанных сосновых досок, они услышали стук лошадиных копыт. Очевидно, приехали свои — не было встревоженных криков, лишь разговор вполголоса, а за ним тишина.

Большое спрямленье — малоезженая тропа. Иной раз за два-три месяца никто не проедет здесь. Тропу занесло снегом, и на ней не было никаких следов человека — ни в ту, ни в другую сторону. Круглые сутки дул ветер, валил снег. И мы ехали день и ночь, и голод терзал наши внутренности. И с каждым шагом мы все больше слабели. Потом женщина стала падать. А там и мужчина. Я не падал, но у меня отяжелели ноги, и я несколько раз спотыкался и чуть не свалился.

Наутро их разбудил стук копыт, разносящийся далеким эхом. Они вышли из хижины и увидели Кармен; та стояла на пороге с чашкой недопитого кофе и смотрела на край леса. Она повернулась к ним и медленно, вальяжно улыбнулась.

Последняя ночь февраля. Подстрелил трех белых куропаток из ее револьвера, и мы немного подкрепились. Но собакам есть нечего. Они пробуют грызть упряжь, сделанную из бычьей и моржовой кожи; пришлось отогнать их палкой, а упряжь повесить на дерево. И собаки всю ночь воют и дерутся под этим деревом. Но мы не обращаем внимания. Мы спим как убитые, а утром встаем, как мертвецы из могил, и едем вперед.

— Буэнос диас, амигос[25], — тихо проговорила Кармен. На ее лице читалось мечтательное удовлетворение, резко контрастировавшее с хмурым обеспокоенным выражением предыдущих дней. — Вы рано легли спать и пропустили встречу с нашим командиром. Он приехал ночью и уже ускакал. Мы в состоянии повышенной готовности: в районе замечен противник. Командир запланировал несколько атак; окажем националистам горячий прием. Участвуют все, включая меня и вас. Возьмем всех, кто остался в лагере, и будем патрулировать периметр — лес к востоку и северу.

Первое марта. Утром впервые вижу след того, за кем гонятся волчата. День ясный и холодный. Солнце дольше стоит в небе, и по обе стороны от него сверкают ложные солнца, и воздух блестит морозной пылью. Снег больше не падает на тропу, и я вижу свежие следы собак и полозьев. С упряжкой идет один человек, и по следам его вижу, что у него мало сил. Тоже недоедает. Волчата при виде свежих следов теряют голову.

— Шевелись! — говорят они. Все время твердят: — Шевелись! Поспешай, Чарли. Скорей, скорей!

— А юг и запад? — спросил Марк.

Мы поспешаем, но очень медленно. И он и она все время падают. А если пробуют сесть на нарты, так валятся с ног ослабевшие собаки. Да и холод такой, что, сидя на нартах, замерзаешь. Голодному легко замерзнуть. Когда женщина падает, мужчина помогает ей встать. А другой раз она помогает ему. Но то и дело они падают оба сразу и не могут встать. И мне каждый раз приходится подымать их, иначе они так и останутся лежать и умрут на снегу. Мне трудно возиться с ними, потому что я очень устал и еще должен править собаками, а они совсем обессилели и от этого стали тяжелые. И я теперь тоже то и дело валюсь в снег, но мне никто не помогает — я должен подыматься сам. И я все время встаю сам, подымаю их и погоняю собак.

Кармен указала на горы.

— Если они перейдут этот хребет, я очень удивлюсь. Впрочем, пусть попробуют; будет волкам пир, — с улыбкой добавила она.

Вечером я убиваю только одну куропатку, и мы очень голодны. А он говорит мне:

— Когда завтра тронемся, Чарли?

Глава тридцатая

Голос его звучит глухо, будто из могилы.

— Ты всегда велишь трогаться в пять утра, — говорю я.

В эпоху сухого закона Джесси Баркер, или, как его теперь звали, Джек Барлоу, вел весьма успешный бизнес в Соединенных Штатах. На корабле он подружился с итальянскими иммигрантами, а у тех оказались очень полезные связи. Они и их «семьи» всегда нуждались в подставных лицах, которые могли бы обеспечить респектабельный фасад их нелегальной деятельности. Джесси идеально подходил для этой роли. Его обаяние и кажущаяся честность могли унять подозрения даже самого усердного следователя. К тому же большинство полицейских, которые могли бы осложнить ему жизнь, получали крупные взятки.

— Завтра мы тронемся в три, — повторяет он.

Однако цепь подпольных операций по торговле спиртным иногда давала сбои. Нелегальные алкогольные фабрики и пивоваренные заводы должны были работать под прикрытием; каждую партию незаконного спиртного прятали внутри ящиков с другим, законным товаром, и все это приводило к тому, что у «семей» постоянно возникали проблемы с логистикой. Но тут Джесси тоже пригодился: благодаря его проворству и сообразительности подпольщики всегда на шаг опережали власти.

— Ты погибнешь, — с горьким смехом говорю я.

Однако самой большой головной болью бутлегеров являлись конкуренты. Эпоха сухого закона породила спрос; конкурирующие организации могли бы процветать, но, увы, пока не научились сотрудничеству, которое, как известно, всегда выгоднее конфликта. Жадность привела членов фракций на криминальную стезю. Золотые годы сухого закона принесли им деньги и власть, но жадность заставила желать больше денег и больше власти. Однако стоило им заполучить и заработать больше, как жадность просыпалась снова. В то время в Америке можно было легко достать любое оружие и использовать его против конкурентов; кровавые стычки стали обычным делом. Некоторые — например, резня в День святого Валентина 1929 года — проходили за закрытыми дверями; но по мере того, как власть и влияние бутлегерских банд росли, столкновения вылились на улицы.

— Завтра мы тронемся в три, — говорит он.

Когда в 1933 году с принятием Двадцать первой поправки к конституции сухой закон отменили, значительную долю рынка по производству, распространению и продаже алкоголя контролировали организации, чьи прочие сферы деятельности по-прежнему оставались вне закона. Азартные игры, рэкет, проституция, организованная торговля наркотиками и рабочей силой — все эти занятия были частью одного предприятия, преследовались по закону и приносили огромную прибыль.

И мы трогаемся в три, потому что я их слуга и делаю то, что они прикажут. Ясно, холодно, тихо, ветра нет. С рассветом становится видно далеко. И тишина. Мы слышим только стук своих сердец: в этой тишине они стучат очень громко. Мы как лунатики шагаем во сне, пока не упадем; тогда понимаем, что надо встать. И снова видим тропу и слышим стук своих сердец. И я шагаю как во сне, и мне вдруг приходят в голову странные мысли. «Зачем Ситка Чарли живет на свете? — спрашиваю я себя. — Зачем Ситка Чарли трудится в поте лица, ходит голодный и терпит такие мучения?»

«Ради семисот пятидесяти долларов в месяц», — отвечаю я сам себе, понимая, что это глупый ответ. Но это правильный ответ… И с той поры я никогда не думаю о деньгах. Потому что в тот день у меня открылись глаза, вспыхнул яркий свет и мне стало хорошо. И я понял, что человек должен жить не ради денег, а ради счастья, которое никто не может ни дать, ни купить, ни продать, которого не оплатишь ничем.

В то время как законный бизнес разрастался и развивался путем приобретения компаний, главным способом расширения для криминального бизнеса стала ликвидация конкурентов. Один такой случай и стал поворотным моментом в судьбе Джесси Баркера. Пришло время плановой инспекции розничного магазина по продаже алкоголя, который теперь мог выставлять товар на полки и рекламировать свою продукцию. Инспекцию проводили глава «семьи» и двое его старших подручных; их сопровождал целый отряд телохранителей. В составе «инспекционной комиссии» был и Джесси, которого повысили до управляющего сетью баров. Вся эта компания собиралась войти в один из баров в узком переулке, и тут открылось окно на первом этаже дома напротив и в них начали стрелять из автомата. Очередь длилась не больше минуты, после чего нападавшие скрылись через дверь черного хода, чтобы их не узнали и не отомстили.

Утром подъезжаем к последнему ночному привалу того, кто впереди. Плохой привал, привал человека голодного и слабого. На снегу лоскуты одеяла и парусины. И я уже знаю, в чем дело: его собаки съели упряжь, и он сделал новую — из своих одеял.

Впрочем, мстить уже было некому. Все три главы «семьи» — их и планировали убить автоматчики — были мертвы; убили и четырех телохранителей. Прокатившаяся по улице автоматная очередь также прикончила двух невинных прохожих и ранила еще с десяток. Трое раненых впоследствии скончались. Ранили и Джесси Баркера — пули попали ему в плечо, грудь и бедро.

Мужчина и женщина так и впились глазами в эти остатки. Я гляжу на них обоих, и по спине у меня пробегают мурашки, как от холодного ветра. Глаза у них запали глубоко в глазницы и горят безумным огнем от усталости и голода. Лица — как у людей, умерших от голода, и щеки чернеют мертвой плотью, обожженные морозом.

Выздоравливал Джесси медленно и болезненно. Рана в бедре оказалась поверхностной, но пуля, попавшая в плечо, раздробила ключицу. Однако самые серьезные повреждения вызвала пуля в груди: сломала три ребра и застряла в нижней части правого легкого. Впрочем, ранения были не единственными проблемами Джесси. Расстрел главарей преступной «семьи» оказался настолько серьезным делом, что под прицелом властей оказались не только преступники, но и жертвы. Полицейские и иммиграционные власти принялись расследовать прошлое Джесси и его связи с криминальным братством. Вскоре выяснилось, что Джек Барлоу — его ненастоящее имя.

— Вперед, — говорит он.

Подписывая документы о выписке и оплачивая больничные счета, Джесси почувствовал, как кто-то подошел к нему сбоку.

Но она кашляет и падает на снег. Это сухой кашель, легкие у нее тоже обожжены морозом. Она кашляет долго, потом с трудом становится на ноги, словно вылезает из могилы, слезы на щеках у нее превращаются в лед, и дыхание со свистом вырывается из груди. Но она говорит:

— Джек Барлоу? — вежливо спросил незнакомец.

— Вперед!

— Да?

Мы снова пускаемся в путь. Шагаем как во сне, среди безмолвия. Засыпаем на ходу и не чувствуем муки. И вдруг падаем — и пробуждаемся. И видим снег, и горы, и свежий след того, кто впереди, и снова чувствуем всю нашу муку. Доходим до места, где открывается снежная даль, и то, что они ищут, — прямо перед нами. На расстоянии мили от нас — черные пятна на снегу. Эти черные пятна движутся. У меня темно в глазах, и я напрягаюсь изо всех сил, чтобы рассмотреть. Вижу: человек с собаками, нарты. Волчата тоже видят. Они уже не могут говорить, они шепчут:

— Вы арестованы, — спокойно заявил полицейский.

— Вперед! Вперед! Скорей!

Джесси ощутил прикосновение холодной стали к левому запястью. Он повернулся и увидел второго полицейского, замкнувшего наручники.

И валятся с ног, но идут. У того, кто впереди, все время рвется упряжь из одеял; он должен останавливаться и чинить ее. У нас упряжь в порядке, потому что я вешал ее каждый вечер на дерево. В одиннадцать часов человек — в полумиле от нас. В час дня — в четверти мили. Он очень слаб. Мы видим, как он то и дело падает на снег. Одна из его собак не может больше идти и он перерезает постромку, но не убивает собаку. И я убиваю ее топором, когда прохожу мимо, — как делаю со своими собаками, когда они выбиваются из сил и не могут идти дальше.

— Пройдемте, — велели ему.

Теперь нас разделяют с ним триста ярдов. Мы подвигаемся очень медленно: может, милю за два-три часа. Мы не идем. Мы все время падаем. Встаем, делаем, спотыкаясь, два-три шага и опять падаем. И я все время должен подымать их обоих. Иной раз, поднявшись на колени, они валятся ничком на снег; три-четыре раза тычутся головой в снег, прежде чем находят силы встать на ноги; потом сделают два-три шага и, шатаясь, снова падают. Но падают они всегда вперед. Стоят ли на ногах или на коленях — они падают только вперед, и так каждый раз приближаются к цели на длину своего тела.

Последовал суд, исход которого был предрешен заранее. Джеку Барлоу предъявили обвинение в содержании борделя, признали виновным и приговорили к трем годам тюрьмы. На процессе от обвинения выступили несколько проституток, подтвердивших, что работали в комнатах над баром, где Джесси служил управляющим. Джесси обеспечивал работу предприятия и забирал у девушек двадцать процентов заработка как плату за «аренду». На допросе вскрылись интересные подробности, доставившие немало удовольствия журналистам, освещавшим суд. Окружной прокурор спросил одну из девушек, что случалось, если те не могли оплатить «аренду».

Иногда они ползут на четвереньках, подобно лесным зверям. Мы подвигаемся, как улитки, — как умирающие улитки, вот как мы тащимся. И все же быстрей, чем тот — впереди. Потому что он тоже все время падает и с ним нет Ситки Чарли, чтобы поднять его. Вот он в двухстах ярдах от нас. Проходит много времени — он в ста ярдах.

— Да ничего, — ответила она, — Джек за нас платил. Джек такой добряк; настоящий джентльмен. Когда мы болели, он оплачивал счета на лечение и ждал, пока мы снова выйдем на работу. Любая девушка готова была обслужить его даром.

Забавное зрелище! Такое забавное, что мне хочется громко смеяться. Да, да, хохотать во все горло. Гонки мертвецов и мертвых собак. Как во сне, когда тебя мучает кошмар: ты бежишь со всех ног, чтобы спасти свою жизнь, а подвигаешься страшно медленно. Мужчина сошел с ума. Женщина сошла с ума. Я сошел с ума. Весь мир сошел с ума. И это так забавно, что меня душит смех.

После оглашения приговора, когда Джесси увели отбывать заключение, иммиграционные чиновники написали своим британским коллегам и приложили отпечатки пальцев Джека Барлоу, пытаясь установить его настоящую личность.

Еще в 1912 году в лондонском Ист-Энде случилась драка. Одного из участников, хорошо известного в местном преступном сообществе армянина, отвезли в больницу. Ему сломали челюсть и три ребра. Нападавший, который избил армянина за неоплату поставленного товара, отправился в ближайший полицейский участок, где ему предъявили обвинение в нарушении общественного порядка. Последовало слушание, обвинение подтвердили, а для более серьезного дела по причинению тяжких телесных повреждений не нашлось улик. Почему-то когда дело дошло до дачи показаний, у завсегдатаев паба резко испортилось зрение.

Незнакомец впереди бросает своих собак и дальше идет по снегу один. Проходит много времени, но вот мы наконец поравнялись с его собаками. Они лежат на снегу, беспомощные, в упряжке из одеял и парусины, с нартами позади. И когда мы минуем их, они скулят и воют, взывая к нам, как голодные дети.

Не так давно в полиции начали применять технологию снятия отпечатков пальцев, и пальчики обвиняемого обработали в соответствии с новыми правилами, а папку с его делом отправили в Скотленд-Ярд. Два года спустя в дело добавили приписку, и с тех пор оно собирало пыль в отделе уголовных расследований. Прошел двадцать один год; в отдел пришли отпечатки на сверку, и дело извлекли на свет божий. Запросивший папку офицер прочел его с любопытством и даже изумлением. Затем снял трубку и попросил телефонистку связать его с подразделением по борьбе с терроризмом.

— Вам лучше приехать и взглянуть, — сказал полицейский. — Только что вскрылось одно дело, двадцать лет пролежавшее в архиве; тут есть приписка, что этот человек представляет для вас особый интерес. Нет, — ответил он на вопрос собеседника, — тут не написано, почему он вас интересует. Привод у него один, драка в пабе, но в записке от вашего отдела написано «считается погибшим». Что ж, он не погиб, а нашелся в Америке.

Потом и мы бросаем своих собак и бредем по снегу одни. Он и она — живые трупы. Охают, стонут, всхлипывают, но идут вперед. Я тоже иду вперед. У меня одна только мысль: догнать неизвестного. Тогда я отдохну. Только тогда. И, кажется, лягу и просплю тысячу лет, так я устал.

Летом 1936 года Джеку Барлоу предоставили возможность условного освобождения. Обычно уличенных в связях с организованной преступностью не освобождали досрочно, но в случае Джека прокуратура почему-то не возражала, и в начале сентября он вышел из тюрьмы. Тяжелая стальная дверь с лязгом захлопнулась за его спиной; он поправил поля шляпы и приготовился идти пешком к ближайшему шоссе, где надеялся поймать попутку до города. Но, оглядевшись, увидел, что к нему приближаются двое.

— Джек Барлоу? — спросил тот, что был ниже ростом.

Неизвестный в пятидесяти ярдах от нас, совсем один на белом снегу. Он падает и ползет, встает, спотыкается, падает и опять ползет. Как тяжело раненный зверь, который хочет уйти от охотника. Вот он уже больше не подымается, а только ползет на четвереньках. Мужчина и женщина тоже больше не встают, ползут за ним. Но я встаю. Падаю, но каждый раз опять встаю.

— Это я, — отвечал он, почуяв недоброе.

Странная картина! Вокруг снег, и среди этого снега и безмолвия ползут мужчина и женщина. А впереди них — неизвестный. По обе стороны солнца стоят ложные солнца, так что в небе их сразу три. В воздухе от мороза алмазная пыль. Вот женщина кашляет и неподвижно лежит на снегу, пока не пройдет приступ, а потом снова ползет. Вот мужчина глядит вперед, и глаза у него слезятся, как у старика; ему приходится протирать их, чтобы увидеть неизвестного. Вот неизвестный оглядывается через плечо… А Ситка Чарли еще кое-как держится на ногах и если падает, то опять встает во весь рост.

— Джесси Баркер, он же Джек Барлоу, вы арестованы за нарушение закона об иммиграции, — сказали ему. Джесси утешало одно: не пришлось идти к шоссе пешком; сотрудники службы иммиграции усадили его в машину и повезли в Чикаго.

Предстоящая депортация не слишком его испугала: он понял, что смерть влиятельных членов его мафиозной «семьи» ослабила его позиции. В лучшем случае над его будущим нависла пелена неопределенности; в худшем ему грозила опасность. Впрочем, больше всего Джесси тревожило, что иммиграционные власти в Штатах знали, кто он на самом деле. Это означало, что они связались с британской полицией. Через несколько месяцев, сев на корабль, которому предстояло отвезти его обратно в Англию, Джесси размышлял, насколько хорошо британские власти осведомлены о его прошлом.

Проходит много времени, и неизвестный перестает ползти. Он медленно поднимается на ноги, снимает рукавицу и ждет с револьвером в руке, качаясь из стороны в сторону. Лицо его — кожа да кости и все в черных пятнах: обморожено. Лицо голодающего. Глаза глубоко ввалились, зубы оскалены.

* * *

Детство Дэнни Мэллоя прошло в нищете в Австралии, поэтому он поставил себе цель разбогатеть во что бы то ни стало. И решил, что легче всего это сделать, найдя себе богатую невесту.

Мужчина и женщина тоже поднимаются на ноги и очень медленно идут к нему. И вокруг только снег и тишина. И в небе — три солнца. А воздух сверкает алмазной пылью.

Он был хорош собой; этого у него было не отнять. Благодаря смешанному итальянско-ирландскому происхождению привлекательности и обаяния ему было не занимать. Немногие девушки могли устоять перед ним, да Дэнни и не пытался их отговорить. Он охотно удовлетворял их желание сблизиться с ним физически, но не был готов связать себя серьезными узами. Он искал девушку не просто красивую, не просто охочую до самой древней подвижной игры. Девушка его мечты должна была обладать дополнительным качеством — капиталом.

И вот случилось, что я, Ситка Чарли, увидел, как волчата совершили убийство. Никто — ни слова. Только неизвестный с лицом голодающего страшно оскалил зубы. Он качается из стороны в сторону, опустив плечи, согнув колени, широко расставив ноги, чтобы не упасть. Мужчина и женщина останавливаются футах в пятидесяти от него. Они тоже широко расставили ноги, чтобы не упасть, и их тоже качает из стороны в сторону. Неизвестный очень слаб. У него дрожит рука, и пуля, которую он посылает в мужчину, уходит в снег. Мужчина никак не может снять рукавицу. Неизвестный опять стреляет в него. И на этот раз пуля пролетает мимо. Тогда мужчина зубами стаскивает рукавицу. Но рука у него отморожена; он не может удержать револьвер и роняет его в снег. Я смотрю на женщину. Она тоже сняла рукавицу, и в руке у нее большой кольт. Она делает три выстрела, один за другим, подряд. Неизвестный, все так же оскалив зубы, валится ничком в снег. Они не смотрят на убитого.

— Вперед, — говорят они.

Дэнни работал на овцеводческой станции недалеко от города и каждый вечер в субботу ходил на танцы. Там летом 1937 года он впервые увидел Дотти Фишер. Дотти была высокой блондинкой, статной и привлекательной. У нее была отменная фигура, но этим ее достоинства не ограничивались. Когда Дэнни узнал, кто она такая, в его голове сразу нарисовались другие фигуры — например, жирный знак доллара. Фамилия Фишер в тех краях ассоциировалась с большим богатством. И Дэнни решил, что кусок этого пирога должен принадлежать ему. Он задумал сперва познакомиться с Дотти, а затем охмурить ее.

И мы идем. Но теперь, найдя то, что искали, они становятся мертвецами. Силы покидают их. Они совсем не могут стоять на ногах. Они не могут даже ползти. У них одно только желание — закрыть глаза и уснуть. Вижу невдалеке удобное место для привала, пинаю их ногой. У меня в руках бич для собак, и я хлещу их. Они громко кричат и ползут поневоле и кое-как подползают к месту для привала. Я развожу костер, чтоб они не замерзли, потом пригоняю нарты. Убиваю собак неизвестного, чтобы нам не умереть с голоду. Укрываю обоих одеялами, и они засыпают. Время от времени бужу их и даю им поесть; они едят не просыпаясь. Женщина спит полтора суток, потом просыпается и опять засыпает. Мужчина спит двое суток, просыпается и опять засыпает. После этого мы трогаемся к побережью, в Сент-Майкл. И когда Берингово море очищается от льда, мужчина и женщина уезжают на пароходе. Но перед этим они выплачивают мне по семьсот пятьдесят долларов за месяц. И еще дают тысячу долларов — в подарок.

Дотти тогда едва исполнилось девятнадцать; она выросла в тепличной обстановке, и Дэнни представлялся ей парнем, о котором можно только мечтать. Не просто красивый, а прекрасный, как кинозвезда, которых Дотти видела лишь на экране местного кинотеатра. Темные выразительные глаза на лице с изящными точеными чертами; улыбка, в которую было вложено все его неисчерпаемое обаяние, мускулистое тело, лучившееся юностью и силой. Дотти мигом влюбилась в Дэнни — точнее, в его образ.

В тот год Ситка Чарли передал крупную сумму миссии Святого Креста.

— Почему ж они убили неизвестного? — спросил я.

А вот другие — в частности, Патрик Финнеган и его жена Луиза — не поддались обаянию юноши. Поначалу они решили, что Дотти просто потеряла голову и это скоро пройдет. Не заметили тревожных знаков и не успели вовремя уберечь ее. Когда же все стало ясно, было уже поздно — для них и для Дотти.

Ситка Чарли ответил не сразу. Сперва он закурил трубку, поглядел на иллюстрацию из «Полис-газет», многозначительно кивнул на нее и неторопливо промолвил:

— Я много думал. Не знаю. Так было. Это картина, которую я помню. Все равно как если б я заглянул в окно и увидел человека, пишущего письмо. Они вошли в мою жизнь и вышли из нее. И картина получилась такая, как я сказал: без начала и с непонятным концом.

Дэнни с первого взгляда не понравился Патрику и Луизе и сразу вызвал их недоверие. Их раздражало его обаяние, в ловушку которого попала Дотти; им казалось, что это лишь личина. Неспособность подружиться с их собственными детьми также сыграла роль. Луиза верно подметила, что Мэллой игнорировал все, что считал неважным и бесполезным для своей цели; его интересовал только главный приз. Патрик с ней согласился.

— Ты нарисовал целый ряд картин, пока рассказывал, — заметил я.

— Да, — кивнул он. — Но все они без начала и без конца.

С большой неохотой, после долгих уговоров, Финнеган, будучи официальным опекуном Дотти, одобрил ее брак с Дэнни Мэллоем. Свадьбу назначили на весну следующего года. Дотти очень хотела пригласить брата Люка, но никто из членов семьи не имел ни малейшего представления, куда он уехал.

— Самая последняя имела конец, — возразил я.

— Да, — ответил он. — Но какой?

— Это был кусок жизни, — сказал я.

Глава тридцать первая

— Да, кусок жизни, — подтвердил он.

Перед выходом в первый патруль Марку и Дженни впервые выдали оружие и патроны. Марк с удивлением обнаружил, что его пистолет итальянского производства; Дженни получила британскую винтовку. Оружие конфисковали у врага.

Патрулирование должно было продлиться более двух недель; ему предшествовали тщательные приготовления. Всем участникам патруля выдали рюкзаки с необходимыми припасами. Республиканцам предстояло идти по густым сосновым лесам, сменявшимся буковыми зарослями необыкновенной красоты. Ненадолго забыв о суровой реальности, можно было притвориться, что Марк и Дженни отправились на приятную пешую прогулку.

Целыми днями партизаны бродили по горам, и единственными живыми существами, что попадались им на пути, были пестрые скворцы и суровые кроншнепы. Пару раз видели одинокого сокола; тот парил в небесах и пулей устремлялся вниз, вцепляясь в несчастного маленького грызуна.

На шестой день Кармен вела патруль по густому буковому лесу. Они пробирались сквозь непроходимый кустарник, когда она вскинула руку в предупреждающем жесте. Все замерли, присели, прислушались к тихому лесу. Вдали кто-то крался сквозь кусты. Партизаны стали ждать, стараясь дышать бесшумно и не издавать ни звука. Далекий шум усилился. Кто бы ни шел по лесу, он шел им навстречу.

Они ждали с пистолетами наготове, прижав к куркам согнутые указательные пальцы. Звук приближался и становился громче. Чужак — или чужаки — был совсем близко. Нервы натянулись как струна; партизаны ждали, застыв неподвижно, как статуи.

Вдруг, испугав затаившихся республиканцев, чужаки продрались сквозь последние разделявшие их ветки и остановились. Огляделись, но не заметили прячущихся в лесу. Лесной олень, главарь, статный, мускулистый, поднял свою благородную голову и принюхался. Вполголоса подав команду своим спутникам, олень бросился прочь и скрылся в густых зарослях. Стая послушно побежала за ним, и партизаны расслабились, впервые за несколько минут вздохнув полной грудью. Все, кроме одного, поднявшего винтовку. Но Кармен схватилась за дуло и решительно опустила его.

— Нет, — велела она и приставила палец к губам, запретив солдату стрелять.

В тот день Марк особенно устал. Идти по горной местности тяжело, но дело было не только в этом. Накануне ночью он дежурил, и, когда они разбили лагерь, сон чуть не сморил его еще до ужина. Ужин пришлось есть холодным: стрелять в оленя было нельзя, так они выдали бы свое расположение, а костер привлек бы врагов, как свет маяка. Один из партизан приготовил национальное блюдо — гаспачо, холодный суп из помидоров, лука и чеснока. Суп ели с зачерствевшим хлебом, колбасой чоризо, оливками, сыром и фруктами и запивали красным вином; на усталого Марка трапеза подействовала как снотворное.

Дженни и Кармен обменивались насмешливыми взглядами, наблюдая за Марком, пытавшимся не клевать носом во время еды. Когда он все же уснул, они некоторое время молча смотрели на него, а потом заговорили вполголоса, так как почти все их товарищи тоже уснули.

— Зачем вы сюда приехали? — спросила Кармен.

— Теперь это кажется глупым и бессмысленным, но мы сделали это, потому что ненавидим фашизм. Мы не коммунисты и даже не социалисты, но, по мне, так необязательно принадлежать к какой-либо политической фракции, чтобы ненавидеть зло, а фашизм — абсолютное зло. Мы давно хотели помочь. Потом прочитали, что творят националисты в Испании, и не смогли оставаться в стороне. Но пока от нас нет никакой пользы. Лучше бы мы остались дома. Иногда мне кажется, от нас больше проблем, чем помощи.

— Не надо так думать, — с укоризной ответила Кармен. — Нет ничего хуже, чем оставаться в стороне. Многие правительства и политики проповедуют невмешательство. Эта политика постепенно сводит на нет нашу борьбу. Вы и люди, подобные вам, — волонтеры со всей Европы и из других стран — очень помогаете нашему делу. Для этого не нужно даже стрелять или бросать гранаты. Само ваше присутствие, ваша поддержка и солидарность укрепляют наш дух. Даже от этого есть польза.

— А как ты стала партизанкой? — Дженни и Марк давно хотели спросить об этом Кармен, но лишь сейчас Дженни решилась.

Кармен побледнела. Она так долго не отвечала, что Дженни испугалась, что расстроила ее и она не станет отвечать. Наконец Кармен заговорила, и голос ее был тихим и суровым: