На перспективу рыбы не наловишь, сказал

Франсис. Бабушку с матерью не прокормишь.

Бан И Нил налила Франсису чая. Положила ломоть хлеба ему на тарелку. Он улыбнулся ей и начал есть.

Да какой с него может быть вред? — спросил

Михал.

Еще какой, сказала Бан И Нил.

Помажет холст краской, всех и делов.

Она покачала головой.

Все не так просто, Михал. Мы не знаем, что он там затеял.

Ах, Айна. Он же с кистью приехал, не с ружьем. Кистью тоже можно бед натворить, еще как.

Михал вздохнул.

Да ладно тебе чушь молоть, Айна.

Правда? Ты посмотри на картину в книге, которую Марейд притащила ко мне в дом.

Да бож мой, Айна, он там в будке голых женщин точно не рисует.

Это я знаю, но он уедет с огромными холстами, а на них будет то, как он видит нас. И остров.

Джей-Пи про нас книгу пишет, сказал Михал. Тут ты не против.

Это другое дело, сказала Бан И Нил.

Другое, Айна. И все-таки.

Она покачала головой.

То, что пишет Джей-Пи, я не пойму, сказала она. А картину пойму.

Марейд встала и ушла в заднюю кухоньку.

А может, он нас, наоборот, прославит, сказал

Михал. Со всего света будут приезжать на нас посмотреть.

Не по душе мне это, сказала Бан И Нил.

Михал пожал плечами.

Может, я этот холст вообще не найду, сказал он.

Еще как найдешь, Михал. А потом бросишь нас разгребать свои глупости.

Бан И Нил ушла к Марейд. Джеймс разбирал товары на столе.

Я отнесу Джей-Пи и мистеру Ллойду их заказы, сказал он.

Они оба заказывали пену для бритья и бритвы, сказал Михал. Джей-Пи еще мыла. Для Ллойда коробка с карандашами и углем.

Джеймс сначала отнес заказ Массону — тот ушел на прогулку, а потом Ллойду, который оказался в мастерской, наводил порядок в ящике с красками.

Из-за вас там дома переполох, сказал Джеймс.

Что, правда? Это почему еще?

Никто не понимает, зачем вам этот большой

холст.

И тебя отправили выяснить.

Нет. Я сам пришел.

То есть тебе неинтересно, зачем мне большой холст.

Джеймс пожал плечами.

Этого я не говорил.

Для новой картины, Джеймс. Возможно, лучшей, какую мне суждено написать.

Здорово, мистер Ллойд.

Ирландский вариант одной работы Гогена. Можно посмотреть?

Нет. Еще рано.

Я никому не скажу.

Я пока не готов тебе ее показать. И вообще кому бы то ни было.

А когда будете готовы?

Не знаю.

Джеймс повернулся к двери.

Погоди. Давай-ка, наводи порядок. Ты в последнее время неопрятно работаешь, Джеймс. Не надеваешь колпачки на тюбики, краска засыхает, плохо моешь кисти.

Я просто вас не ждал, мистер Ллойд.

Ну ладно, и все равно вымой кисти и подмети пол.

Да, мистер Ллойд.

Джеймс пошел к раковине в задней кухоньке, протер кисти растворителем, запуская пальцы в щетину, отдирая комки краски, засыпал раковину белыми, серыми, синими, черными, красными чешуйками. Обсушил щетину тряпкой и начал подметать.

А можно мне будет пожить у вас в Лондоне, мистер Ллойд?

Поглядим, Джеймс.

А далеко от вашего дома до художественной школы?

Нет. Недалеко.

Я могу ходить в школу и быть вашим помощником.

Только если будешь мыть кисти и подметать пол. Да, мистер Ллойд.

И завинчивать колпачки на тюбиках.

Да, мистер Ллойд.

Раньше ты был аккуратнее, Джеймс.

А я, когда развожу беспорядок, лучше пишу, мистер Ллойд. Когда забываю про аккуратность. Ллойд кивнул.

Значит, ты настоящий художник.

Точно, мистер Ллойд.

Джеймс закончил подметать, достал свою «Мпа па hEireann». Поставил на стул, опустился на колени перед тремя женщинами.

Не сегодня, Джеймс.

Я должен закончить, мистер Ллойд.

Мне сегодня нужно поработать одному.

А мне что делать?

Ллойд пожал плечами.

Сходи на утесы, Джеймс. Потренируйся с рисунком.

Джеймс медленно поднялся.

И заодно налови кроликов.

Джеймс закрыл дверь, а Ллойд скрепил несколько листов бумаги и разложил на кухонном столе. Запер дверь

не для него

не для глаз ученика

Стал рисовать карандашом: Марейд, почти обнаженная, стоит справа от центра, тянется к яблоку, вокруг прочие островные, Джеймс с двумя кроликами, Бан И Нил с чайником, Бан И Флойн в черном, опирается на палку, курит трубку, Михал на лодке с мешком денег, Франсис с двумя рыбами, Массон в берете с черным диктофоном — все они выстроились вдоль горизонтальной плоскости, заполненной травами, морем, утесами, пляжами, скалами, заполненной животными, дикими и домашними, чайка, курица, собака, овца, баклан, свинья, кот, рыба, тупик, корова, а потом он стал рисовать духов и призраков острова, троих утонувших рыбаков, наполовину на суше, наполовину в море, их лодку, сети, мертвых рыб, выплескивающихся из ведра, а вдалеке — темную фигуру священника с крестом, потустороннюю.


картины острова: откуда мы пришли? кто мы? куда мы идем? в духе гогена


Он свернул рисунок, отнес наверх, в комнату, в которой спал, затолкал поглубже под кровать, подальше от Джеймса, который сейчас на утесах, отслеживает взглядом движение света, вправо-влево, вверх-вниз, вглядывается в поверхность камня, высматривая изменения и отличия, как когда выслеживает кроликов, подмечает, как свет проникает в трещины и впадины, как подмечает кролика, что скрывается в норке. А потом начинает рисовать, проводит долгие вертикальные линии, глаза и руки трудятся в согласии, изо рта вырывается гудение, он затемняет и высветляет, рисует и перерисовывает, один лист за другим. И вдруг разражается смехом. Я в вас превращаюсь, мистер Ллойд. Тронувшийся умом художник стоит на утесе, рисует, гудит, рука тут, на грани, пляшет в согласии с мозгом, крутится, вертится, выводит круги и петли, пальцы и мозг в полном согласии, чего не бывает там, в другом месте, где нужно убивать кроликов, ловить рыбу, снимать капусту, сажать картошку, дергать репу, собирать яйца, чистить стойла, где нужно слушать Франсиса, бабушку, мать, смотреть на нее, смотреть на них, смотреть, как они смотрят на меня.

Он нарисовал волны, разбивающиеся о скалу, море, бьющееся в утес, океан, накатывающий на остров. Нарисовал пену и водяную пыль, вода плещет, вихрится, страница за страницей, но не ухватить на бумаге грохот Атлантики, мчащейся к востоку от Америки, к юго-востоку от Полярного круга. А как рисуют звук, мистер Ллойд? Как изобразить рев битвы между океаном и сушей, морем и скалами? Дрожь звука в камне, раскалывающийся воздух? Гомон чаек? Крачек? Я рисую их с раскрытыми клювами, и все же они молчат.

Он еще глубже ушел внутрь себя, стал рисовать бакланов с раззявленными ртами, буревестников и крачек средь их суетливой какофонии, но ни разу не удалось ему воспроизвести энергию их кличей. Взрывные звуки. Как вот оно с записями Бан И Флойн, которые делает Джей-Пи. А я хочу этого добиться, мистер Ллойд. Чтобы в картинах была энергия. Чтобы картина издавала рев океана и крики птиц, когда будет висеть на белой стене лондонской галереи. «Симфония птиц и волн» Джеймса Гиллана. Да, я ее сам создал. Да, в моем возрасте. Очень сильная работа, молодой человек. Благодарю вас. Вы вундеркинд. Благодарю вас. Моцарт от живописи. Самородок.

Сенсация международного уровня. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Мистер Ллойд сияет от гордости. Не снимает руки с моего плеча, пока нас фотографируют корреспонденты. «Таймс», «Гардиан». Даже «Айриш тайме» прислала репортера на открытие выставки — нужно же запечатлеть этот прекрасный пример англо-ирландского сотрудничества в сфере искусства. Статьи в прессе. Одна за другой. Несмотря на все проблемы в Северной Ирландии и напряженные отношения между Дублином и Лондоном, грандиозная новая выставка, где показаны работы английского художника и его ирландского протеже, доказывает, что искусство важнее политики. Искусство как миротворец, искусство объединяет. Новая религия, не католицизм и не протестантство. Духовное переживание без посредства священников.

Он отвесил поклон, засмеялся.

И нигде ни одной рыбины, Франсис Гиллан.

Джеймс закрыл блокнот и пошел к будке — наводить порядок, рисовать, один лист за другим: птицы, кролики, море, утесы, но потом он проголодался, сильно проголодался, его потянуло домой. Он последил за кроликами, прыгавшими в траве, поставил три сети, размозжил три черепа и зашагал обратно к деревне, перекинув кроликов через плечо, засунув блокнот с набросками под мышку. «Торжество островного мальчика» Джеймса Гиллана. Он положил кроликов и блокнот на кухонный стол.

Кролики недурные, сказала Марейд.

Я их выпотрошу.

Есть хочешь?

Прямо жутко, мам.

Сейчас что-нибудь приготовлю.

Она вылила яйца на горячую сковородку, отрезала два ломтя содового хлеба.

Спасибо, сказал он.

Она села напротив, потянулась к блокноту.

Можно глянуть, Джеймс?

Только если рот на замок.

Хорошо, сказала она.

Она переворачивала страницы, медленно, останавливаясь на каждой, разглядывая работу сына.

Очень хорошо, сказала она.

Прямо как у него, мам?

По-другому. Но тоже хорошо.

Они рассмеялись.

Чего от тебя ждать. Ты ж моя мама.

Это меня ни к чему не обязывает, Джеймс Гиллан.

Она переворачивала страницы. Он ел.

Мне прямо кажется, что я сейчас там, Джеймс.

Слышу гул моря, крики птиц.

Он улыбнулся.

Я очень старался, мам.

Это я вижу. Очень хорошо.

Спасибо.

Птицы у тебя гораздо лучше, чем у него. Джеймс кивнул.

Птицы у него ужасные, мам. У них в Лондоне, видимо, птиц вообще нет.

А он что говорит? Про твою работу.

Он мало что видел. В последнее время. Своим

занят.

Художники, они все такие, Джеймс. Вечно заняты.

Она налила им обоим чаю, на столе скопилась лужица кроличьей крови, начала застывать.

Я поеду с ним в Лондон, мам.

Я знаю.

Буду там заниматься живописью.

Она погладила его по руке.

Да уж явно ты там не рыбу будешь удить, Джеймс. Он рассмеялся.

А ты справишься, мам? В смысле, если я уеду.

Она пожала плечами.

Кроликов не будет, мам.

Знаю, Джеймс.

Она прикрыла глаза. Открыла снова.

Бабушка что-нибудь придумает, Джеймс. Она

у нас такая.

Джеймс вытер последним кусочком хлеба тарелку из-под яичницы.

У нас с ним будет выставка, мам. Нужно шесть моих работ.

А сколько у тебя уже есть?

Пять готовы. Ну, почти готовы. Чуть-чуть надо доделать.

Удачи тебе, Джеймс.

Ты сможешь приехать в гости. Посмотреть на мои работы.

Может быть.

Она собрала посуду.

А ты будешь скучать, мам?

Буду, Джеймс, но мы тут привыкли скучать.

Это верно, мам. В этом мы все специалисты. Она встала.

Сегодня постельное белье меняем.

Я скоро сам свое буду стирать. В Лондоне.

Верно.

Тебе меньше работы.

Уж точно. Я прямо другим человеком стану. Дамой-белоручкой.

Она взъерошила ему волосы.

Нужно тебе джемпер довязать до отъезда.

Спасибо, мам.

Она взяла тарелки, пролила чай себе на грудь.

Вот ведь безрукая.

Да все путем, мам.

Она кивнула.

Как кроликов выпотрошишь, вычистишь курятник? — спросила она.

Да.

Когда Марейд домыла посуду, он отнес кроликов в заднюю кухоньку, прихватил бабушкин нож, топорик. Вспорол первому брюшко — оттуда пахнуло теплом, вытащил внутренности, отделил сердце, желудок, внутренности, почки, печень, легкие. Зачерпнул их рукой, сложил в миску, потом достал почки и печень обратно, положил на доску. Сделал надрез возле головы и, надавливая ножом, снял левой рукой шкурку — на свет явилась розовая кроличья плоть. Он отсек топориком головы, бедра и лапы, промыл полость, где раньше находился желудок. Взялся за второго кролика. Потом за третьего. Выкинул головы и лапы в ведро, сполоснул раковину.

Мать его стояла рядом, с корзиной, полной постельного белья.

Закончил, Джеймс? — спросила она.

Да.

Она вывалила белье на пол.

А кролики недурные, Джеймс. Мясистые.

Да, упитанные.

Он нарезал трех кроликов на двенадцать частей. Отлично, сказала она. Пойду готовить.

Он поднял миску с внутренностями.

Это свиньям отдам, сказал он. А потом в курятник.

Спасибо, Джеймс.

Она положила почки и печень на тарелку, подошла к раковине, смыла следы крови и мяса, которые не сполоснул сын. Принесла с плиты кастрюлю кипящей воды, вылила в раковину, засунула туда первую простыню, придавила деревянной лопаткой. Заново наполнила кастрюлю холодной водой, сложила туда кроличье мясо, почки, печень, добавила морковь, репу, лук, соль, перец. Отнесла в главную кухню, повесила над очагом. Полдень. Тушить шесть часов. В пять добавить картошку. В конце сельдерей. Дело сделано. Мужчины накормлены.

Она вернулась к белью. Сперва вещи Джей-Пи. Пока мама не вернулась. Будет заглядывать в раковину. Внюхиваться. Ищейка Бан И Нил чует запах крови. Фи-фу-фи, кровь англичанина. Марейд рассмеялась, покрутила простыни, добавила порошок, взбила лопаткой пену. Нет, мам. Ошибаешься. Она погрузила простыни в воду. Француз, мам. Вот что ты унюхала. Его запах. И мой тоже. Уж меня-то ты чуешь, мам. Свою собственную дочь. Ее похоть. Ее похоть в постели у француза. Вот что ты чуешь, мам. Впрочем, ты все и так знаешь. Ищейка Бан И Нил. Но не подаешь виду. Закрываешь глаза. Только и закрытые глаза многое видят. Видят то, что хотят видеть. И как хотят. Вот это. Летнее развлечение для Марейд. Пустячок. И все. Ничего больше. Только не дай бог ребенка заделают. Не дай бог. Ребенка. Ребенка такого же, как и Джеймс, но говорящего по-французски. Вылезет из моего чрева и давай лепетать на языке, которого никто не понимает. Ведь Джей-Пи-то уедет. Был — и нет. Пропал. Но ты, мам, не переживай. У нас есть презервативы. Французские. Она рассмеялась. Писатель со своими французскими письменами. Специально их привез, мам. Импортные. Нелегальные. Специально. Специально, чтобы трахать меня, молодую вдову из островных. Она вытащила простыни из воды, опустила обратно, чтобы отошли пятна. А если с этим не выйдет, мам, если подведет французская резинка, если не сложится с писателем и его французскими письменами, есть Франсис. Франсис всегда ютов. Дожидается. В высокой траве. Ждет, когда я хлопнусь лицом об землю, чтобы подобрать меня и сделать своей. Франсис-Спаситель. И уж тогда он сомнет меня так, как ему захочется. Ему меня всегда хотелось. Еще до Лиама. Подомнет меня, присвоит, а ежели в результате родится ребенок, быть ему рыбаком, говорить ему по-ирландски. Какой там у Франсиса на лодке английский или французский. У него и так все путем. Все путем, нужно только оприходовать вот такую, как я, молодую вдову из островных. Все путем, он готов, он дожидается дня, когда презерватив порвется, когда француз уедет. Когда уедет мой сын. И будет у него все путем: он великодушно заберет себе эту больную на голову тетку, которая все ждет, что ее утонувший муж вернется из моря. Она лопаткой вытащила простыни из воды, перебросила на сушилку. Добавила порошка, взбила белые и синие гранулы в пену. Опустила в воду, все еще горячую, следующую партию. Белье мистера Ллойда. Притопила, задержала, пусть вода впитается во все волокна, утопила, как отец мой топил котят, сгладила вздувшуюся пузырями ткань, препятствуя побегу, напитывая водой каждое волокно, хранящее запах этого человека, который увезет прочь моего сына, оторвет его от меня, поменяет в корне, и возвращаться он будет только в качестве гостя, каждый год гостить поменьше, дойдет до приездов раз в год, раз в два года, вообще никогда, как вот оно с моей сестрой, с братьями, с моей бостонской родней, которая теперь ездит в другие места, им другие части света интереснее этого клочка суши из камня, песка и сланца, и Джеймс со временем станет таким же, будет мне слать письма и открытки, фотографии своих картин, своих детей, жены, отпусков в далеких краях, а я останусь здесь, молодая вдова из островных, ждать возвращения его отца, ждать его возвращения, ждать, пока не стану пожилой вдовой из островных, а потом старой вдовой из островных. Она вытащила затычку, прополоскала простыни в холодной воде. Отжала, крепко перекрутив ткань, вода побежала по красным растрескавшимся ладоням в слив в раковине. Вынесла простыни наружу, развесила на веревке, тянувшейся от дома к скальной стене, которой обозначалась граница деревни. Вернулась в заднюю кухоньку. У раковины стояла мать.

Я остальное доделаю, сказала она.

Горячая вода кончилась, мам.

Зимой оно тяжелее, Марейд.

Она кивнула.

Пойду помогу Джеймсу в курятнике. Подышу. Она стукнула ногой по гофрированному железу, прикрученному к курятнику — грубой деревянной постройке. Дверь была примотана к камню синей веревкой.

Тебе помочь, Джеймс?

Я почти закончил.

Потом пойдешь рисовать?

Не-а. Почитаю.

А чего к мистеру Ллойду не идешь?

Я ему сейчас мешаю.

Как так?

Без понятия. Подожду, пока он пойдет назад в будку.

А чем он занят?

Не знаю, мам. Он мне не говорит.

А зачем ему большой холст?

Без понятия.

А тебе никогда не хотелось за ним подглядывать? Чем он там занят.

Он тогда меня выгонит.

Он тебе свои работы показывает?

Иногда. Я видел твои портреты, карандашом и углем.

Где я лежу?

Он рассмеялся.

Ты спишь, мам. «Спящая молодая женщина». Помнишь? Как у Рембрандта.

Она опустила глаза.

Ты ж стоя-то не спишь, мам.

Она засмеялась.

Я немножко лошадь, Джеймс.

Может быть.

И как они, ничего?

Да. Отличные.

Он вышел из курятника, отдал ей два яйца.

Вот, ты пропустила.

Спасибо.

Они вместе зашагали к дому. Джеймс указал на лодку у горизонта.

Возвращаются.

Хорошо, что есть жаркое из кроликов, Джеймс.

Интересно, купил ли Михал холст.

Пойду чайник поставлю. А ты скажи мистеру

Ллойду.

А Джей-Пи сказать?

Марейд передернула плечами.

Он и так придет.

Михал и Франсис положили свернутый холст в оберточной бумаге на стол. Он шмякнулся увесисто.

Ты этой штуковиной стол сломаешь, сказала

Бан И Нил.

Франсис прислонил к шкафу длинные рейки.

А сам он где? — спросил Михал.

В коттедже нет, сказал Джеймс.

Я видел, как он уходил, сказал Массон. Примерно полчаса назад.

Видимо, погулять пошел, сказал Джеймс.

Ну, подождем.

А я думаю, надо открыть, сказала Бан И Нил. Не, мам, нельзя.

Мы имеем право знать, что привезли на остров,

Марейд.

Мам, это ж его вещь.

А остров наш. Дом мой. Я имею право знать, что происходит.

Нельзя так, мам.

Массон погладил Марейд по предплечью.

Пусть мама делает, как считает нужным.

Она всегда так, сказала Марейд.

Франсис начал разворачивать бумагу.

У вас липкая лента есть? — спросил он.

Бечевкой завяжем, сказала Бан И Нил.

Франсис взрезал ленту ножом, сложил оберточную бумагу.

Поглядывай, что там снаружи, Джеймс.

Он не скоро вернется.

Холст был серовато-бежевый, много-много слоев свернутой ткани.

Ну и здоровый, сказала Марейд.

А он для чего? — спросила Бан И Нил.

Бан И Нил и Франсис одновременно, не сговариваясь, подняли холст и развернули, расправили во всю длину, умолкли, увидев, что он протянулся от очага до двери.

Джеймс, сказал Франсис, что ты об этом знаешь?

Ничего.

Мне это не нравится, сказал Франсис.

Мне тоже, сказала Бан И Нил.

Подумаешь, кусок тряпки, сказал Михал.

Зря ты ему это привез, сказала Бан И Нил.

Михал вздохнул, сложил на груди руки.

И его ты сюда зря привез, Михал. С этим его английским и рисованием.

Да ладно тебе, женщина.

Нет, не ладно, ты во всем виноват.

Кусок тряпки, Айна, по которому размажут краску.

Кусок?

Михал рассмеялся.

Ну ладно, сказал он. Кусище.

Для чего он, Михал?

Я не больше твоего знаю, Айна.

Ты наверняка что-то знаешь, Марейд.

Откуда мне знать, Франсис?

У тебя есть эта книга. С голыми женщинами.

И что?

С чего это ты вдруг заинтересовалась голыми женщинами?

Это искусство, Франсис.

Нам тут такого не надо.

Ты это папе римскому скажи. У него полон дворец картин.

Там женщины не голые.

Зато ангелы голые, Франсис.

Франсис уронил свой конец холста на пол. Указал на Джеймса.

Ты наверняка что-то знаешь.

Джеймс пожал плечами.