Когда доходило до дела, один отдавал приказы.
— Да, — коротко подтвердил Рама. — Змея зашипела, все стали умолять девочку не шевелиться. Но змея все готовилась на нее напасть. Тут Сандрингем-сагиб бросился вперед, чтобы змея отвлеклась от девочки и та смогла убежать. Вот эфа на него и напала.
— И укусила?
Другой делал, что ему говорили.
Рама мрачно кивнул.
И вот в чем вопрос: что если другой — гораздо больше, чем один?
— До ближайшего врача было два дня пути. Когда мы прибыли к доктору Эндрюсу, было уже поздно. Чтобы спасти Сандригем-сагибу жизнь, пришлось отнять ему ступню.
Промахи, промахи — иногда я, кажется, только на них и способен.
Первин закусила губу.
Два дня я занимался своими делами. Как всегда, мотался по всему земному шару, поднося души на конвейер вечности. Видел, как они безвольно катятся прочь. Несколько раз я предостерегал себя: нужно держаться подальше от похорон брата Лизель Мемингер. Но не внял своему совету.
— И после этого его заставили остаться на государственной службе?
Приближаясь, я еще издали разглядел кучку людей, стыло торчавших посреди снежной пустыни. Кладбище приветствовало меня как старого друга, и скоро я уже был с ними. Стоял, склонив голову.
— Никто меня не заставлял, — раздался холодный голос Колина. Первин резко повернула голову и увидела его на веранде. — Прошу прощения, что прервал, но мне не очень нравится, когда такое рассказывают за моей спиной.
Рама поклонился, явно смущенный тем, что не оправдал доверия хозяина.
Первин густо зарделась и пояснила:
Слева от Лизель два могильщика терли руки и ныли про снег и неудобства рытья в такую погоду.
— Это я вынудила его на этот разговор. Меня очень впечатлила ваша тренировка.
— Такая тяжесть врубаться в эту мерзлоту… — И так далее.
— Сегодня гордиться нечем, — фыркнул Колин. — Я едва не шлепнулся лицом вниз. Это Рама меня спас — и уже не впервые.
Одному было никак не больше четырнадцати. Подмастерье. Когда он уходил, из кармана его тужурки невинно выпала какая-то черная книжка, а он не заметил. Успел отойти, может, шагов на двадцать.
— Не надо так говорить, — возразил Рама.
— Но это правда. Ты спас мне жизнь, когда по дороге из деревни заставил выпить этот мерзопакостный древесный сок. — Колин уселся за стол.
Еще несколько минут, и мать пошла оттуда со священником. Она благодарила его за службу.
— Меня впечатляет, что вы согласились остаться в мофуссиле, — заметила Первин, как раз когда на веранде появился с чайником в руке мальчик, которого она видела в саду.
Девочка же осталась.
— А почему нет? — Колин расстелил салфетку на коленях. — Попасть на государственную службу в Индию было чертовски сложно. Работать я и так могу, вот разве что не бегаю. Пока я поправлялся, начальник департамента подыскивал мне место, не предусматривающее частых поездок. Эту должность мы сочли подходящей, потому что здесь политические агенты сидят на месте по полгода, весь сезон дождей. Кроме того, мне любезно предоставили Раму в качестве личного слуги. Можно было бы взять повара из деревни, но мне нравится стряпня Рамы.
Земля подалась под коленями. Настал ее час.
— Я готовлю по аюрведе
[17]. Как раз то, что нужно для исцеления, — уточнил Рама, наливая Колину чая.
Первин поблагодарила Раму улыбкой, когда он наполнил и ее чашку.
Все еще не веря, она принялась копать. Не может быть, что он умер. Не может быть, что он умер. Не может…
— А в сухую погоду вы всегда вот так упражняетесь?
Почти сразу же снег вгрызся в ее кожу.
— Ну, в плохую я упражняюсь даже больше. Для этого есть веранда. — Колин посмотрел ей в лицо. — Аюрведа и упражнения не только лечат тело. Они еще что-то делают с головой. Успокаивают.
Замерзшая кровь трескалась у нее на руках.
Первин следила за Рамой: он пересек веранду, спустился по ступеням, исчез в саду. Его мягкая плавная поступь напомнила ей те необычные движения, которые она видела раньше.
Где-то среди всего снега Лизель видела свое разорванное сердце, две его половинки. Каждая рдела и билась в этой белизне. Лишь ощутив на плече костлявую руку, девочка поняла, что за ней вернулась мать. Девочку оттаскивали куда-то волоком. Теплый вопль наполнил ее горло.
— А эти упражнения как-то называются?
* * * КАРТИНКА, МЕТРАХ В ДВАДЦАТИ * * *
— Настоящее название — йога. Вы никогда не пробовали?
Волок завершился, мать и дочь остановились отдышаться.
— Про йогу я знаю только то, что у индуистов это такой вид поклонения, доступный лишь очень благочестивым мужчинам. Поразительно, что Рама так хорошо ею владеет, что может еще учить и вас.
В снегу торчал какой-то черный прямоугольник.
Его увидела только девочка.
— Рама не родился слугой. — Колин намазал чапати тонким слоем гхи. — Он был жрецом в том краю, где я получил травму. Крестьяне позвали его на помощь, он сопроводил меня в больницу. Меня его общество утешало. А еще я мог ему платить — в отличие от крестьян. До того и он, и его семья жили едва ли не впроголодь, теперь он может посылать им деньги.
Нагнулась и подняла его и крепко зажала в пальцах.
Первин попробовала ягоды — думала, что будет кисло, но почувствовала неожиданную сладость. История Рамы представляла собой типичный пример того, почему сельские жители покидали родные места. В родном доме Первин тоже работало шестеро слуг, и пять из них вынуждены были покинуть свои деревни, чтобы помогать деньгами родне.
На книге были серебряные буквы.
Мысли Первин прервал голос Рамы. Она обернулась и поняла, что он все еще в саду и разговаривает там с худощавым мускулистым мужчиной в протертой до ниток жилетке и дхоти. Первин до того не знала, что в доме чужие.
Они держались за руки.
Колин проследил за ее взглядом.
Отпустили последнее, насквозь вымокшее «прости», повернулись и ушли с кладбища, еще несколько раз оглянувшись.
— Это Лакшман.
Я же задержался еще на несколько секунд.
— Он тоже здесь работает?
И помахал.
— Нет, у него свое дело в деревне. Но он очень опытный и надежный человек — старший в артели носильщиков паланкина.
Никто не махнул мне в ответ.
Рама умолк, мужчины обменялись долгим безмолвным взглядом. После этого Рама вернулся к столу и недовольно произнес:
— Лакшман пришел сообщить, что ни паланкина, ни носильщиков нет на месте.
Мать и дочь покинули кладбище и отправились к следующему мюнхенскому поезду.
Колин нахмурился.
Обе худые и бледные.
— Ему же известно, что паланкин нужен сегодня.
У обеих на губах язвы.
— Два дня назад они отправились в Лонавалу, якобы ненадолго. Вернуться должны были вчера, но паланкин сломался. Какой-то плотник уже взялся за починку.
Лизель заметила это в грязном запотевшем стекле вагона, когда незадолго до полудня они сели в поезд. По словам, написанным самой книжной воришкой, путешествие продолжалось, будто все уже произошло.
Первин с самого начала смертельно не хотелось перемещаться в паланкине. Когда мужчины несут тебя на своих плечах, это не только неловко, но еще и наверняка неудобно.
— А паланкин — это обязательно? Ведь до дворца всего восемнадцать километров. Я могу поехать верхом. — Она решила не думать о том, с каким трудом еще несколько дней назад садилась на Долли.
Колин медленно покачал головой.
Поезд прибыл на Мюнхенский вокзал, и пассажиры заскользили наружу, будто из порванного пакета. Там были люди всех сословий, но бедные узнавались быстрее прочих. Обездоленные стараются всегда быть в движении, словно перемена мест может чем-то помочь. Не понимают, что в конце пути их будет ждать старая беда в новом обличье — родственник, целовать которого претит.
— В джунглях есть места, куда лошадь по своей воле не пойдет. Особенно если услышит рев тигра или леопарда.
Полагаю, мать вполне это сознавала. Своих детей она везла не в высшие слои мюнхенского общества, но, видимо, приемную семью уже нашли, и новые родители, по крайней мере, могли хотя бы кормить девочку и мальчика получше и нормально выучить.
Мальчика.
Первин и самой не очень-то хотелось его слушать, однако она не отступала.
Лизель не сомневалась, что память о нем мать несет, взвалив на плечи. Вот она его уронила. Его ступни, ноги, тело шлепнулись на платформу.
— А почтальоны меня не могут отвезти?
Как эта женщина могла ходить?
Рама покачал головой.
— Они только что отбыли.
Как вообще могла двигаться?
— А есть возможность нанять другой паланкин?
Мне этого никогда не узнать и не понять до конца: на что способны люди.
— На конюшне гостевого дома есть несколько старых экипажей, но не паланкинов, — сказал Колин. — Я всегда пользуюсь паланкином Лакшмана. Не переживайте. Рано или поздно они вернутся, тогда и двинетесь.
Мать подняла его и пошла дальше, а девочка съежилась у нее под боком.
Первин совершенно не хотелось приезжать с опозданием.
* * *
— А можно сообщить во дворец, что у нас проблема с транспортом? Наверняка они смогут прислать за мной паланкин.
Состоялась встреча с чиновниками, свои ранимые головы подняли вопросы об опоздании и о мальчике. Лизель выглядывала из угла тесного пыльного кабинета, а мать ее, сцепив мысли, сидела на самом жестком стуле.
— Как уже сказал Рама, почтальоны уехали, так что, боюсь, письмо нам не отправить, — покачал головой Колин. — Да и в любом случае просить об услуге неразумно. Мы окажемся у них в долгу.
Об этом Первин не подумала.
Потом — суматоха прощания.
— Ну, по крайней мере, лишний день здесь не будет потрачен зря. — Лицо Колина прояснилось. — Успеем подробнее обсудить ситуацию во дворце. А вечером я приглашу на ужин нескольких местных жителей. Для них будет целым событием познакомиться с женщиной-юристом, особенно в наших краях.
Прощание вышло слюнявым, девочка зарывалась головой в шерстяные изношенные плёсы маминого пальто. И опять куда-то волоком.
Первин не хотела обременять Колина — он ведь рассчитывал, что в девять утра она тронется в путь.
— Я рада буду поужинать с вашими друзьями, но чем еще мне занять день? Есть поблизости деревня, которую я могла бы посмотреть?
Далеко за окраиной Мюнхена был городок под названием Molching — таким, как мы с вами, правильнее всего произносить его как Молькинг. Туда и повезли девочку — на улицу под названием Химмель-штрассе.
— Деревня есть, но она не слишком живописная, да и купить там почти нечего. А что вас интересует?
* * * ПЕРЕВОД * * *
— Ну, я думала порасспрашивать, нет ли там другого паланкина. Чтобы двинуться в путь пораньше.
Himmel = Небеса
— Сожалею, но другого, скорее всего, нет, — ответил Колин.
Кто бы ни придумал это название, у него имелось здоровое чувство юмора. Не то чтобы там была сущая преисподняя. Нет. Но и никак не рай.
— Тут заранее ничего не скажешь. Я могу взять одну из ваших лошадей, чтобы туда добраться? Одежду для верховой езды я привезла.
Колин посмотрел на нее с опаской.
Как бы там ни было, Лизель ждали новые родители.
— Берите, конечно, но я с вами поехать не смогу. Жду сегодня посетителя.
Первин сообразила: он просто не понял, что она пытается облегчить положение для них обоих.
Хуберманы.
— Ничего страшного. Мне не нужен сопровождающий.
Они ожидали девочку и мальчика, и на этих детей им должны были выделить небольшое пособие. Никто не хотел оказаться тем вестником, которому придется сообщить Розе Хуберман, что мальчик поездки не пережил. Сказать по правде, Розе никто вообще ничего не хотел говорить. В том, что касается характеров, Розе достался не самый ангельский, хотя у нее имелись успехи в воспитании приемных детей. Нескольких она явно перевоспитала.
Колин покачал головой.
— Тут недолго заблудиться, а еще можно упасть с обрыва, если ляжет туман. Вас должен проводить Лакшман.
Для Лизель это была поездка на машине.
— Благодарю.
Прежде на машине она не ездила ни разу.
Первин встала из-за стола в твердом убеждении, что погода лучше не бывает. То, что возникла проблема с транспортом, казалось ей подозрительным. Да, Колин хочет, чтобы она попала во дворец, — но вдруг кто-то другой иного мнения?
Желудок ее непрерывно подскакивал и проваливался, к тому же трепетала тщетная надежда, что они заблудятся или передумают. А помимо прочего она не могла не возвращаться мыслями к матери, которая осталась на вокзале, собираясь уехать снова. Дрожит. Кутается в свое бесполезное пальто. Дожидаясь поезда, она будет грызть ногти. Перрон длинный и неудобный — ломоть холодного цемента. Будет ли она высматривать на обратном пути в том районе место, где похоронен ее сын? Или навалится слишком крепкий сон?
Машина катила дальше, и Лизель в ней с ужасом ждала последнего, смертельного поворота.
День стоял серый — цвета Европы.
6. Подданные махараджи
Вокруг машины задвинули шторы дождя.
Даже после целых двух недель тренировок в Королевском конном клубе Западной Индии Первин неуверенно чувствовала себя верхом на лошади. И кобылка по имени Рани, которую для нее выбрал Мохит, явно сразу же это поняла. Понял и сопровождавший ее Лакшман.
— Почти приехали. — Фрау Генрих, дама из государственной опеки, обернулась к девочке и улыбнулась. — Dein neues Heim. Твой новый дом.
Лизель протерла кружок на слезящемся окне и выглянула.
Они двинулись через лес по узким проселкам, местами подходившим к самому склону горы, — и тощая лошадка в яблоках никак не реагировала ни на повод, ни на шенкель. Через десять минут таких мучений Лакшман — он шагал рядом и жевал паан, которым его снабдил Рама, — отобрал у Первин поводья и отвел их обеих в деревню. Первин понимала досаду Лакшмана. Она уже задала ему вопрос, знает ли он владельцев других паланкинов, и получила отрицательный ответ.
* * * ФОТОСНИМОК ХИММЕЛЬ-ШТРАССЕ * * *
Они двигались сквозь какие-то обугленные полуразвалившиеся постройки. Люди буквально жили среди руин: из досок, листов жести и тряпок сооружали подобие крыши. Крыши текли все долгие месяцы муссонов.
Дома будто склеены между собой, большей частью крохотные коттеджи и длинные жилые блоки — эти, похоже, нервничают.
— Что тут случилось? — спросила Первин у Лакшмана. — Как будто пожар был.
Замусоленный снег стелется ковром.
— Когда махараджа умер от холеры, его солдаты все тут сожгли.
Бетон, голые деревья — вешалки для шляп — и серый воздух.
Первин опешила.
С ними ехал еще один мужчина. Он остался с девочкой, когда фрау Генрих скрылась в доме. Ни разу не заговорил. Лизель решила: его приставили, чтоб она не сбежала или чтобы затащить ее внутрь, если она вдруг заупрямится. Но при этом, когда позже она таки заупрямилась, мужчина просто сидел и смотрел. Может, был крайним средством, окончательным решением.
— Разве для борьбы с эпидемией необходимо жечь здания?
— Иногда да. Но во дворце на нас были сердиты. Это мы заразили махараджу, и он умер. — Голос Лакшмана звучал сухо и деловито.
Через несколько минут вышел очень высокий человек. Ганс Хуберман, приемный отец Лизель. Рядом с одной стороны шла фрау Генрих, среднего роста. С другой виделся приземистый силуэт Розы Хуберман, которая напоминала комод в наброшенном сверху пальто. На ходу она заметно переваливалась. Почти симпатично, когда б не лицо — будто из мятого картона и раздосадованное, словно Роза с трудом выносила происходящее. Ее муж шел прямо, с сигаретой, тлеющей между пальцев. Курил он самокрутки.
Первин покачала головой. Ей вспомнились слова Колина о прогрессивном отношении махараджи Махендры Рао к здравоохранению, и она подумала, что он наверняка не одобрил бы действий, осуществленных после его смерти.
А дело вот в чем:
Лизель не желала выходить из машины.
— А почта тут есть? — Первин подумала, что почтмейстер может оказаться надежным источником информации касательно наличия другого паланкина.
Лакшман отрицательно мотнул головой.
— Was ist los mit dem Kind? — осведомилась Роза Хуберман. Затем повторила: — Что такое с ребенком? — Сунулась в машину лицом и сказала: — Na, komm. Komm.
Да уж, совсем маленькая деревушка.
Переднее сиденье сложили. Коридор холодного света приглашал девочку выйти. Двигаться она не собиралась.
— А школа?
Он снова мотнул головой и выплюнул на землю красный сок бетеля.
Снаружи сквозь протертый кружок Лизель видела пальцы высокого мужчины — они все еще держали самокрутку. С кончика оступился пепел, несколько раз взлетел и нырнул, пока не рассыпался на земле. Только минут через пятнадцать смогли выманить Лизель из машины. Это сделал высокий человек.
Первин неуверенно спросила:
Спокойно.
— А в каких деревнях есть школы?
— Не нужны в Сатапуре школы. Все в поле работают.
Потом была калитка, за которую она уцепилась.
Выходит, покойный махараджа не считал необходимым заниматься умственным развитием своих подданных. Первин огорченно осведомилась:
Она держалась за столбик и отказывалась войти, а слезы стайкой тащились у нее из глаз. На улице начали собираться люди, пока Роза Хуберман не обругала их и они не убрались восвояси.
— А другая работа есть, кроме как в поле?
* * * ПЕРЕВОД ЗАЯВЛЕНИЯ РОЗЫ ХУБЕРМАН * * *
Лакшман только передернул худыми плечами.
— Чего вылупились, засранцы?
— Некоторые вроде меня, кому нравятся лошади и ослы, перевозят путников. Есть еще несколько лавок. Вы увидите наш базар.
В конце концов Лизель Мемингер робко вошла в дом. За одну руку ее держал Ганс Хуберман. За другую — ее маленький чемодан. В этом чемодане под сложенным слоем одежды лежала маленькая черная книга, которую, как можно предположить, четырнадцатилетний могильщик из безымянного городка, наверное, разыскивал последние несколько часов. Представляю, как он говорит своему начальнику: «Клянусь, понятия не имею, куда она делась. Я везде искал. Везде!» Уверен, он никогда бы не заподозрил эту девочку, однако вот она — черная книга с серебряными словами, выведенными под самым потолком девочкиной одежды.
Первин подумала: вряд ли прекрасные виды могут служить достойным утешением столь обездоленным людям. Ей стало досадно, что Колин не упомянул о том, в какой нищете прозябают жители деревни.
* * * НАСТАВЛЕНИЕ МОГИЛЬЩИКУ * * *
В школе, когда они изучали историю и современность, Первин любила фантазировать о том, какой могла бы стать Индия, если бы превратилась в лоскутное одеяло из маленьких княжеств, в каждом из которых правил бы индус. Юной Первин такой разнообразный и независимый субконтинент казался прекрасной мечтой. Сейчас же ей страшно было смотреть на то, с каким пренебрежением правящее семейство относится к своим подданным.
Двенадцатишаговое руководство по успешному рытью могил.
— А вот и базар, — сообщил Лакшман.
Издано Баварской ассоциацией кладбищ
Первин вгляделась: на пыльной дороге стояло несколько обшарпанных деревянных лотков. Сбоку от них сидели мужчины в грубой домотканой одежде, с настороженными лицами. Никто не расхваливал свой товар, не хвастался его качеством. Ничего соблазнительного — в отличие от бомбейских рынков. Но Первин твердо решила не сдаваться.
Губы Лакшмана надменно изогнулись. Он как бы напоминал Первин, что не советовал ей сюда ездить, — и давал понять, что ничего лучше она не дождется.
Первая добыча книжной воришки — начало впечатляющей карьеры.
Первин попыталась придать голосу бодрость:
— Лакшман, вы не подержите лошадь? Я хотела бы слезть и пройтись по базару.
ПРЕВРАЩЕНИЕ В СВИНЮХУ
Лакшман кивнул и подвел Рани к одной из лавок — там нашлась ступенька, и Первин смогла слезть. Первин поблагодарила его и отправилась осматривать рынок, чувствуя, что на нее устремлены все глаза. Полсекунды — и началась атака:
Да, впечатляющая карьера.
— Мемсагиб, мемсагиб, подойдите, купите!
Впрочем, спешу признать, что между первой и второй украденной книгой был немалый разрыв. Еще одно следует упомянуть — первая книга украдена у снега, вторая — у огня. И не умолчим о том, что некоторые книги ей дарили. Всего у нее было четырнадцать книг, но своей историей она считала главным образом десять. Из этих десяти шесть было краденых, одна возникла на кухонном столе, две сделал для нее потайной еврей, одну принес тихий, одетый в желтое вечер.
Торговцы были очень худыми и явно мечтали хоть что-то продать. Но на прилавках лежали лишь орехи и зерно местного производства, а еще сахар и соль по тем же ценам, что и в Бомбее. Наконец Первин отыскала лоток со сладостями. Там продавали только плитки засахаренного кешью, так называемые чикки. Первин взяла три коробочки по одному фунту. Сложила их в джутовый мешок, который купила у другого продавца — дороже, чем на рынке Крофорд в Бомбее. Можно было бы поторговаться, но мешала жалость.
Решив записать свою историю, она задалась вопросом, в какой момент книги и слова стали не просто что-то значить, а значить все. Не в тот ли миг, когда она впервые увидела комнату, где книг были полки за полками? Или когда на Химмель-штрассе появился Макс Ванденбург и принес в горстях многие беды и «Майн кампф» Гитлера? Или виновато чтение в бомбоубежищах? Последняя прогулка в Дахау? Или «Отрясательница слов»? Может, точного ответа, где и когда это началось, так и не будет. Во всяком случае, я не стану забегать вперед. Прежде чем мы доберемся до какого-нибудь ответа, нам нужно приобщиться к первым дням Лизель Мемингер на Химмель-штрассе и к искусству свинюшества.
— Простите, зерно мне не нужно — я не готовлю, — обратилась она с улыбкой к старичку, продавшему ей мешок.
— Во дворец поедете? — спросил он осипшим голосом.
Первин тут же насторожилась, она считала, что ее поездка — секретное государственное дело.
Когда она появилась, с ее ладоней еще не сошли снежные укусы, а с пальцев — кровавый иней. Все в ней было какое-то недокормленное. Проволочные ножки. Руки как вешалки. На улыбку она была не скора, но если та все же появлялась, была заморенная.
— А где вы об этом слышали?
Волосы у нее были сорта довольно близкого к немецкому белокурому, а вот глаза — довольно опасные. Темно-карие. В те времена в Германии мало кто хотел бы иметь карие глаза. Может, они достались Лизель от отца, но знать наверное она не могла, ведь отца Лизель не помнила. Об отце она хорошо помнила только одно. Ярлык, которого не могла понять.
— Да все судачат, что дама-путешественница едет туда из гостевого дома.
— Да, но паланкин-то в Лонавале.
* * * СТРАННОЕ СЛОВО * * *
— Сломался.
Коммунист
Странно: новости дошли сюда из Лонавалы без телефона и телеграфа.
Она не раз слышала его за последние несколько лет.
— А откуда вы узнали про задержку?
«Коммунист».
Старик указал на Лакшмана, все еще державшего лошадь.
Пансионы, набитые людьми, комнаты, полные вопросов. И это слово. Это странное слово всегда было где-то поблизости, стояло в углу, глядело из сумрака. Носило пиджаки, мундиры. Куда бы ни поехали они с матерью, слово оказывалось там, едва разговор заходил об отце. Девочка чуяла его и знала его вкус. Не могла только разобрать по буквам или понять. А когда спросила у матери, что оно значит, та ответила, что это неважно, ни к чему ломать голову над такими вещами. В одном пансионе была женщина здоровее прочих, она пробовала учить детей писать, чертя углем на стене. Лизель так и подмывало спросить ее, что значит слово, но до этого так и не дошло. Ту женщину однажды увели на допрос. Она не вернулась.
— Он пришел из Лонавалы пешком, один.
— А другие паланкины в деревне есть?
Старик покачал головой. Первин расспросила еще нескольких торговцев, а потом — убедившись, что сделала все возможное, — вернулась к Лакшману: он сидел в тени дерева. Глаза закрыты, будто бы дремлет. Первин подумала, как, наверное, тяжело было добираться сюда пешком, и ей стало стыдно, что она заподозрила его в обмане насчет паланкина.
Когда Лизель попала в Молькинг, она все-таки догадывалась, что ее спасают, но это не утешало. Если мама любит ее, зачем бросила на чужом крыльце? Зачем? Зачем?
Лакшман встряхнулся, а Первин обратилась к нему:
Зачем?
— Спасибо, что привезли меня сюда. Все, что хотела, я посмотрела. В гостевой дом вернусь сама. Дорогу знаю.
И то, что ответ был ей известен — пусть на самом простом уровне, — казалось, не имело значения. Мать все время болела, а денег на поправку никогда не находилось. Это Лизель знала. Но отсюда не следовало, что она должна с этим мириться. Сколько бы ни говорили ей, что ее любят, Лизель не верила, что бросить ее — доказательство любви. Ничто не меняло того факта, что она — потерянный исхудавший ребенок, опять в каком-то чужом месте, опять с чужими людьми. Одна.
— Лошадь вас невзлюбила.
Тут не поспоришь. Может, ей и не удастся заставить эту паршивую кобылку идти в нужную сторону. При этом Первин понимала: чтобы передвигаться в Сатапуре самостоятельно, ей придется приладиться к лошадям.
Хуберманы жили в одном из домиков-коробок на Химмель-штрассе. Пара комнат, кухня и общая с соседями уборная во дворе. Плоская крыша и неглубокий подвал для припасов. Считалось, что подвал — не достаточной глубины. В 1939-м беда невелика. Позже, в 42-м и 43-м — уже проблема. Когда начались воздушные налеты, Хуберманам приходилось бежать по улице до нормального укрытия.
— Если она заупрямится и остановится, я просто слезу и поведу ее за собой. Обувь моя подходит и для езды, и для ходьбы.
Поначалу самым сильным ударом была ругань. Такая неистовая и такая обильная. Каждое второе слово было или Saumensch, или Saukerl, или Arschloch. Для людей, незнакомых с этими словами, надо объяснить. Sau, ясное дело, означает свинью. В случае Saumensch оно служит для того, чтобы уязвить, выбранить или просто унизить женщину. Saukerl (произносится «заукэрл») — это для мужчин. Arschloch можно точно перевести словом «засранец». Но это слово не имеет половой принадлежности. Оно просто есть.
Лакшман неохотно кивнул:
— Saumensch, du dreckiges! — орала приемная мать в тот первый вечер, когда Лизель отказалась принимать ванну. — Грязная свинья! Почему не раздеваешься?
— Да, но…
Она здорово умела злобствовать. Вообще-то можно сказать, что лицо Розы Хуберман украшала непроходящая злоба. Именно от этого появлялись морщины в картонной ткани ее физиономии.
Похоже, он думал, что, если не проводит ее обратно, ему заплатят только половину.
— Сколько я вам должна? — спросила она.
Лизель, разумеется, уже купалась — в тревоге. Никакими судьбами она не собиралась ни в какую ванну — да и ни в какую постель, если уж на то пошло. Она забилась в угол тесной, как чулан, умывальни, цепляясь за несуществующие ручки стен в поисках хоть какой-то опоры. Но не было ничего, кроме сухой краски, сбивчивого сопения и потока Розиной брани.
Он сказал: один анна, а она эту сумму удвоила.
— Отстань от нее. — В потасовку вмешался Ганс Хуберман. Его мягкий голос пробрался к ним, будто протиснувшись сквозь толпу. — Дай я.
Он подошел ближе и сел на пол, привалившись к стене. Кафель был холодным и недобрым.
Прежде чем снова сесть на Рани, Первин строго посмотрела ей в глаза и сообщила, что они направляются обратно в гостевой дом. Вряд ли, конечно, лошадь понимает маратхи, но в гостевом доме ее конюшня — и назад она действительно шла с большей охотой. Ехать верхом в одиночестве сперва было страшно, а потом в Первин пробудился азарт. Никто ей ничего не подсказывал — и, видимо, потому, что Первин была теперь здесь единственным человеком, Рани начала ее слушаться. Через пять минут Первин даже оторвала взгляд от лошадиной гривы и стала озираться по сторонам. Когда они снова въехали в лес, она повнимательнее рассмотрела бунгало, которое заметила по дороге в деревню. На чугунных воротах висела медная табличка с надписью «Райское пристанище». Сквозь решетку ворот было видно большое, явно новое, оштукатуренное бунгало в модном неогеоргианском стиле.
— Умеешь сворачивать самокрутки? — спросил он Лизель — и следующий час или около того они сидели в поднимавшемся омуте потемок, забавляясь листками папиросной бумаги и табаком, который скуривал Ганс Хуберман.
За оградой просматривался обширный сад с аккуратно подстриженными деревьями и кустарниками — яркий контраст с буйством зелени в гостевом доме. Первин задумалась, кто может жить в этом доме. Размерами он вдвое происходил государственную резиденцию Колина, а для местного врача выглядел слишком шикарно.
Прошел час, и Лизель уже могла довольно прилично свернуть самокрутку. Купание так и не случилось.
Первин послала Рани вперед. Так они и двигались не спеша, но тут сзади раздался топот — кто-то стремительно скакал по узкой дорожке. Первин несильно, но отчаянно ударила кобылку в бок, сдвигая ее к краю дороги. Они едва успели посторониться: мимо пронеслась галопом рослая вороная лошадь. Первин ждала, что всадник приподнимет шляпу и поблагодарит ее за одолжение, но он этого не сделал.
* * * НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ О ГАНСЕ ХУБЕРМАНЕ * * *
Ей оставалось лишь сердито посмотреть ему вслед. Всадник был индусом, в джодпурах и пробковом шлеме. Для крестьянина слишком разряжен — наверное, землевладелец, хотя ехал он не из «Райского пристанища».
Любит курить.
Через десять минут Первин добралась до гостевого дома и сразу увидела, как Рама уводит в конюшню того самого вороного коня. Закончив, он вернулся к Первин и придержал Рани, пока она слезала.
Главное удовольствие от курения для него состоит в сворачивании самокруток.
— Кто приехал? — Она решила не выказывать перед Рамой свою досаду.
По профессии он маляр, играет на аккордеоне. Это бывает кстати, особенно зимой, когда можно кое-что заработать, играя в пивнушках Молькинга вроде «Кноллера».
— Государственный инженер. На ночь останется.
На одной мировой войне он уже надул меня, но позже его отправят на вторую (такая извращенная награда), где он опять как-то сумеет со мной разминуться.
— Понятно. — Видимо, это и есть тот человек, с которым у Колина была назначена важная встреча — из-за нее он не смог сопроводить Первин в деревню.
— Сандрингем-сагиб уже пообедал. Я принесу вам ланч.
Для большинства людей Ганс Хуберман был едва заметен. Не-особенный человек. Разумеется, маляр он был отличный. Музыкальные способности — выше среднего. И все же как-то — уверен, вам встречались такие люди — он умел всегда сливаться с фоном, даже когда стоял первым в очереди. Всегда был вон там. Не видный. Не важный и не особенно ценный.
Как вы можете представить, самым огорчительным в такой наружности было ее полное, скажем так, несоответствие. Несомненно, в Гансе Хубермане имелась ценность, и для Лизель Мемингер это не прошло незамеченным. (Человеческое дитя иногда гораздо проницательнее до одури занудных взрослых.) Лизель обнаружила это сразу.
Смыв пыль от поездки, Первин села за стол на веранде; трапеза ее ждала скромная: миска дала, несколько тарелочек с зеленью, парата и чашка чая. Впрочем, все оказалось вкусно. Она поблагодарила Раму и ушла к себе еще почитать переписку с дворцом — в основном это были письма предыдущего политического агента и покойного махараджи Махендры Рао. Судя по письмам, Махендра Рао интересовался стоимостью строительства школы в деревне, в которой только что побывала Первин, а также предлагал построить там завод по переработке зерна, вместо того чтобы продавать урожай на сторону. Первин порадовалась, что натолкнулась на эти сведения: можно будет в разговоре навести на те же мысли обеих махарани.
Как он держался.
Это его спокойствие.
В половине пятого раздались голоса. Она вспомнила слова Колина о том, что к ужину, возможно, приедут несколько местных. Как же они рано, досадливо подумала Первин. Не будет возможности расспросить Колина, почему планы покойного махараджи так и не осуществились.
Когда Ганс Хуберман в тот вечер зажег свет в маленькой черствой умывальне, Лизель обратила внимание на странные глаза своего приемного отца. Они были сделаны из доброты и серебра. Будто бы мягкого серебра, расплавленного. Увидев эти глаза, Лизель сразу поняла, что Ганс Хуберман многого стоит.
* * * НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ О РОЗЕ ХУБЕРМАН * * *
У себя Первин сидела в сорочке и нижней юбке, на выход же надела чистую белую блузку с кружевом из Шантильи и фиолетовое патанское сари с каймой, где были вытканы зеленые попугаи. Быстро соорудила на голове прическу-помпадур. Старалась не прикасаться к жемчужному ожерелью, когда натирала кожу пахучим маслом нима — оно отгоняло комаров.
В ней пять футов и один дюйм росту, она собирает каштановые с сединой пряди упругих волос в узел.
Выйдя на веранду, Первин обнаружила, что тиковый стол, за которым она завтракала и обедала, накрыт к чаю. Опираясь рукой на край стола, Колин стоял лицом к индусу, который проскакал мимо нее в лесу. Она узнала его по могучему телосложению, хотя он снял ездовой костюм и сменил его на бежевую льняную пару, очень похожую на ту, в которой был Колин.
В дополнение к Гансовым заработкам она стирает и гладит для пяти зажиточных семей Молькинга.
Готовит она ужасно.
Застучали каблуки, возвестив о прибытии других гостей. Первин обернулась на звук и увидела мужа и жену индусов — они доброжелательно улыбались. Муж — на вид ему было лет шестьдесят — выглядел щеголевато, поредевшие волосы блестели от черной помады, какую обычно носили мужчины куда моложе; одет он был в костюм из легкой шерсти, явно пошитый в Европе. Его спутнице было под сорок, ее облекало очень светло-розовое шифоновое сари — без каймы, а значит, ткань, по всей видимости, произвели во Франции. Голову дама оставила непокрытой, чтобы все могли любоваться ее короткой стрижкой — волосы доходили до подбородка. Подойдя ближе, Первин разглядела у нее в ушах крупные бриллианты, заметила, что глаза подведены, а губы накрашены вишневой помадой.
И обладает уникальной способностью разозлить едва ли не любого, с кем когда-либо встречалась.
Колин шагнул вперед, чтобы пожать джентльмену руку. Потом повернулся к Первин.
Но она по правде любит Лизель Мемингер.
— Знакомьтесь: Язад и Вандана Мехта. Владельцы большой фермы неподалеку отсюда. Первин — поверенный из Бомбея, завтра двинется дальше.
Просто выбрала странный способ это показывать. Включая затрещины деревянной ложкой и слова, чередующиеся с разной частотой.
— Я сегодня проезжала мимо вашего поместья, очень красивое, — сказала Первин, всматриваясь в незнакомую чету.
Когда Лизель, прожив на Химмель-штрассе две недели, наконец выкупалась, Роза стиснула ее в мощнейшем травмоопасном объятии. Едва не задушив девочку, она сказала:
Кожа у мужчины была светлая, нос крупный, крючковатый — такие часто встречались у иранцев-зороастрийцев, эмигрировавших из Персии за последние семьдесят лет; женщина совсем на него не походила. Кожа цвета пшеницы, точеные скулы, как у дравидов
[18], миндалевидные глаза.