Пушкин А С

Посвящается: Джонни Брауну

Джанет Хей

Тень Баркова

Стэну Кейлтика

Джону Маккартни

Элен Маккартни

А. С. Пушкин

Полу Рики

Рози Савин

ТЕНЬ БАРКОВА

Франку Саузи

и, конечно же, Джону Бошу

Отрывок из \"От составителя\" автор К.Г.Красухин



\"Тень Баркова\" как наиболее культурно значимый и вместе с тем дискуссионный текст выносится в последний раздел. Он публикуется нами по изданию: Alexander Puskin. L\'ombra di Barkov\\ a cura di Cesare G. de Michelis. Venezia: Marsilio Editori, 1990 г. (первое полное издание текста). В основу этого издания положены три рукописи. Первая из них датируется 1980 г.; она написана по новой орфографии и обозначается как А (к сожалению Ч. де Микелис не говорит, как к нему попала эта рукопись). Другая сохранилась в архиве Б. Л. Модзалевского в Пушкинском доме и именуется Б (в ней отсутствует 71 стих из 288). Третий источник составлен М. А. Цявловским на основании изучения 5 рукописей и использован в его комментарии. Это - текст В. На наш взгляд, Ч. де Микелис дал вполне корректное издание текста.

Попытка публикации баллады в отечественной печати, думается, заслуживает того, чтобы кратко изложить ее историю. \"Тень Баркова\" готовилась для юбилейного Академического собрания сочинений Пушкина (приуроченного к 100-летию со дня смерти поэта). Текст баллады с комментарием М.А.Цявловского должен был быть выпущен в виде специального приложения к первому тому в очень ограниченном количестве - всего 300 нумерованных экземпляров. Предназначался он, по-видимому, для научных библиотек. Вокруг печатания тома сложилась обстановка сверхсекретности. Достаточно сказать, что весь производственный цикл набор, фальцовку, брошюровку, переплет - осуществляли только два человека: глухонемые муж и жена. Вскорости после того, как сигнальный экземпляр поступил в Главлит, начальник этого учреждения С. Б. Ингулов был арестован, а выпуск тиража - не разрешен.

Нет празднества без жестокости… Ницше, «Генеалогия морали», рассмотрение второе, глава 6
В 1949 г. собирательница книг В.Д.Богданова обнаружила этот экземпляр в \"Книжной лавке писателя\". На нем не было ни разрешительного номера Главдита, ни выходных данных, поэтому В. Д. Богдановой не продали эту книгу, а передали ее самому М. А. Цявловскому.



В архиве М.А.Цявловского сохранилась копия верстки его обстоятельнейшего (объемом 8 печатных листов) комментария к \"Тени Баркова\". В настоящее время эта копня хранится в рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский дом). Другая копня находится в рукописном фонде Музея А. С. Пушкина в Москве. В связи с готовящимся новым Академическим собранием сочинений Пушкина руководство как ИРЛИ, так и Музея А. С. Пушкина предпочитает не допускать опережающей публикации \"Тени Баркова\" и комментария. Поэтому нам стоило немалого труда раздобыть копию верстки Цявловского. К сожалению, копия плохо пропечатана и трудна для чтения; кроме того, в ней отсутствуют некоторые фрагменты. По в связи с появлением баллады в периодике нам представляется необходимым снабдить ее комментарием, принадлежащим перу выдающегося пушкиниста. Остается добавить, что орфография и пунктуация комментариев в целом сохранены, а справочный аппарат отредактирован в части, касающейся унификации библиографического описания.

I. Дешевенькая порнушка

В заключении хотелось бы искренне поблагодарить А. А. Илюшина, А. А. Лациса и М. И. Шапиро за большую помощь в подборке текстов и ценные советы.

I

1. Афера № 18732

Однажды зимним вечерком В бордели* на Мещанской (А: борделе) Сошлись с расстригою* попом (А: расстриженным) Поэт, корнет уланской*, (А: уланский) Московский модный молодец, Подьячий из Сената, Да* третьей гильдии купец, (А: И) Да пьяных два солдата. Всяк пуншу осушил* бокал, (А: осушив) Лег с блядью молодою И на постели откачал Горячею елдою.

II

Крокси, в кои-то веки взмокший от напряжения, а не от наркоты, борется с лестницей, волоча последнюю коробку с записями, а я плющусь себе на кровати, уставившись в депрессивном оцепенении на светло-желтые фанерные стены. Это — мой новый дом. Одна убогая комнатенка четырнадцать на двенадцать футов, еще — коридор, кухня и ванная. В комнате — встроенный шкаф без дверей, кровать и впритык места для стола и двух стульев. Мне здесь противно и гадко: тюрьма и то лучше. Я, блядь, лучше вернусь в Эдинбург и поменяюсь с Бегби: его камеру — на эту промозглую лачугу. Махнем не глядя.

Кто всех задорнее ебет? Чей хуй средь битвы рьяной Пизду курчавую дерет, Горя, как столб румяный?* (В: багряный) О землемер и пизд, и жоп, Блядун трудолюбивый! Хвала тебе, расстрига-поп, Приапа жрец ретивый! В четвертый раз ты плешь впустил ИI снова щель раздвинул*, (А: раздвинув) В четвертый принял, вколотил...* (А: в четвертый раз принял, вклотил) И хуй повисший вынул!

Я задыхаюсь — в этом замкнутом пространстве застарелая вонь табака от Крокси прямо бьет в ноздри. Я не курю уже три недели, но пассивно выкуриваю полторы пачки в день только из-за того, что этот кекс ошивается рядом.

III

— От работы пить хочется, да, Саймон? Пойдешь в «Пе-пис» выпить? — говорит он, и его энтузиазм напоминает злорадство, рассчитанную издевку над Саймоном Дэвидом Уильямсоном, который сейчас переживает не лучшие времена.

Повис! Вотще своей рукой Елду Малашка дрочит, И плешь сжимает пятерней, И волосы ерошит*. (В: клокочит) Вотще под бешеным попом Лежит она, тоскует, И ездит по брюху верхом, И в ус его целует... Вотще! Елдак лишился сил, Как воин в тяжкой брани, Он пал, главу свою склонил И плачет в нежны* длани. (А: нежной)

С одной стороны, это будет мудацкая дурость — заявиться в «Пепис», чтобы они все там фыркали: «Вернулся в Хакни, Саймон?», — но компания мне нужна. Посидеть — попиздеть. Выпустить пар. Да и Крокси не помешает проветриться. Пытаться бросить курить в его обществе — все равно что слезать с наркоты в компании упертых торчков.

IV

— Тебе повезло, что ты отхватил это место, — говорит Крокси, помогая мне разгрузить коробки. Повезло моей вздрюченной заднице. Я ложусь на кровать, и все здание трясется, когда поезд-экспресс на Ливерпуль-стрит проносится через станцию Хакни-Даунз, примерно в футе от окна моей кухни.

Так иногда поэт Хвостов, Обиженный природой, Во тьме полуночных часов Корпит над хладной одой. Пред ним несчастное дитя: И вкривь, и вкось, и прямо Он слово звучное, кряхтя*, (А: крегтя) Ломает* в стих упрямо*. (Б: Толкает) (А: упрямый; Б: упрямой) Так блядь трудилась над попом, \' Но не было успеха: Не становился плут дыбом*, (В: хуй столбом) Как будто бы для смеха.

Сидеть взаперти в моем состоянии — это даже хуже, чем выйти наружу, так что мы осторожно спускаемся по истертым ступенькам, ковер такой лысый, что идти по нему опасно — как по краю ледника. Снаружи падает мокрый снег и витает унылый дух послепраздничного похмелья, мы с Крокси шагаем к Кобыльей улице и Таун-Холлу. Крокси вдруг заявляет без малейшего оттенка иронии:

V

— В Хакни оно по-любому лучше, чем в Айлингтоне. Айлингтон — это вообще уже полная жопа.

Зарделись щеки, бледный лоб Стыдом воспламенился, Готов вскочить расстрига-поп И* вдруг остановился. (В: Но) Он видит: в ветхом сертуке, С спущенными штанами, С хуиной длинною* в руке, (В: толстою) С отвисшими мудами* (А: мудями) Явилась тень, идет к нему Дрожащими стопами, Сияя сквозь ночную тьму Огнистыми очами.

VI

Можно всю жизнь оставаться хипом-бродягой. Ему бы вебсайтами заниматься, дизайном — где-нибудь в Кларкенуэлле или Сохо, — а не тусовками и вечеринками в Хакни. Надо бы научить этого перца, что почем в этом мире, и даже не потому, что ему это как-то поможет в жизни, а просто чтобы не дать вот такой вот хуйне безнаказанно просочиться в культуру.

\"Что сделалось с детиной* тут?\" - (А: детине) Спросило привиденье. \"Лишился пылкости я муд, Елдак в изнеможенье, Предатель хилый* изменил, (В: Лихой предатель) Не хочет уж* яриться\", - (В: хуй) \"Почто ж, ебена мать, забыл Ты мне в беде молиться?\" \"Но кто ты?\" - молвил Ебаков, Вздрогнув от удивленья. \"Твой друг, твой гений я, Барков\", Вещало привиденье.

— Нет, это шаг назад, — говорю я и дую на руки, мои пальцы розовые, как непроверенные свиные сосиски. — Для двадцатипятилетнего неформала Хакни — это самое то. Но для активного тридцатишестилетнего предпринимателя — я показываю на себя — это полный облом. Представь, ты знакомишься с классной телкой где-нибудь в баре в Сохо — и что, ты дашь ей адрес на Восьмой Восточной? Что ты ей ответишь, когда она спросит: «А где тут ближайшее метро?»

VII

— А поверху доберецца, — говорит он, показывая на железнодорожный мост под опухшим небом. Мимо проходит 38-й автобус, изрытая ядовитую копоть. Эти, блядь, мудаки из лондонского департамента транспорта плачутся в своих дорогих брошюрах про ущерб, наносимый частными автомобилями окружающей среде, загрязнение воздуха и все такое, а муниципальный транспорт типа воздуха не загрязняет.

И* страхом пораженный поп (А: Тут) Не смог сказать ни слова. Свалился на пол, будто* сноп (А: словно) К портищам он* Баркова, (А: ногам тени) \"Восстань, любезный Ебаков, Восстань! Повелеваю! Всю ярость праведных хуев Тебе я возвращаю. Поди, еби Малашку вновь!\" О чудо! Хуй ядреный Встает, Кипит в мудищах кровь* (В: Встает, краснеет плешь, как кровь) И кол торчит взъяренный (В5 Торчит, как кол вонзенный)

— Ни хуя это не правильно, — огрызаюсь я. — Дерьмо на лопате. Это место, наверное, будет последним в Северном Лондоне, куда проведут метро. Даже в блядском Бермондси и то есть метро, мать его. Они его могут пристроить к этому цирку уродскому, куда не пойдет ни один мудак, а здесь они его сделать не могут, это, блядь, точно.

Узкое лицо Крокси подергивается в подобии улыбки, и он смотрит на меня своими большими, опустошенными глазами.

VIII

— Ты у нас седня чегой-то не в настроении, да? — говорит он мне.

\"Ты видишь, - продолжил* Барков, - (А: продолжал) Я вмиг тебя избавил. Но слушай: изо всех певцов Никто меня не славил. Никто! Так мать же* их в пизду! (А: я) Хвалы мне их не нужны! Лишь от тебя услуги* жду: (А: услуг я) Пиши в часы досужны! Возьми задорный* мой гудок, (А: проворный) Играй* во что попало; (А: Гуди) Вот звонки струны, вот смычок, Ума в тебе немало.

И это правда. Так что я делаю то, что всегда: топлю свои печали в вине и говорю им всем в пабе — Берни, Моне, Билли, Кэнди, Стиви и Ди, — что Хакни — это просто на время, так что не думайте, будто я тут окопаюсь надолго. Нет, дорогие друзья. У меня свои планы. Большие планы. И кстати, я часто наведываюсь в туалет, но только чтобы принять вовнутрь, а не вылить наружу.

Но даже когда я занюхиваюсь по самые пончикряки, я все равно сознаю горькую правду. Кокс мне наскучил, он наскучил всем нам. Мы — пресыщенные мудаки, толчемся в местах, которые ненавидим, в городе, который ненавидим, притворяемся, что мы — центр вселенной, уродуем себя говенной наркотой, чтобы избавиться от ощущения, что настоящая жизнь происходит где-то совсем в другом месте; мы прекрасно осознаем, что все, что мы делаем, — это просто подпитка нашей клинической паранойи и вечного непреходящего разочарования, и тем не менее нам не хватает запала остановиться. И я даже знаю почему. Потому что, как это ни прискорбно, вокруг нет ничего интересного, ради чего стоило бы остановиться. Тут расползается слух, что у Брини есть куча хорошего цзына, и, похоже, его уже начали потихоньку употреблять.

IX

Вдруг выясняется, что уже наступило завтра, и мы где-то на хате — сидим-раскуриваемся, и Стиви все говорит, сколько стоит все это купить, выглядит он больным и недовольным, потом появляются мятые бумажки, и запах нашатыря наполняет комнату. Когда же эта кошмарная трубка обжигает мне губы до волдырей, я ощущаю слабость и поражение, но тут мне вставляет, и я оказываюсь в другом углу комнаты: холодный, заледенелый, удовлетворенный и полный собой — несу совершеннейшую пургу и строю планы мирового господства.

Не пой лишь так, как пел Бобров, (А: утеряна средняя строфа * Восстановлена Б. В. Томашевским) Ни Шаликова* тоном, (Б, В: Шелехова) Шихматов, Палицын*, Хвостов (Б: Палисин) Прокляты Аполлоном. И что за нужда подражать Бессмысленным поэтам? Последуй ты, ебена мать Моим благим советам. И будешь из певцов певец, Клянусь моей* елдою. (А: я в том) Ни чорт, ни девка, ни чернец Не вздремлют* под тобою!\" (Б: вздемлют)

Х

И вот я на улице. Я и не знал, что мы в Айлингтоне. Шатаюсь себе по округе и вдруг вижу девицу — она сражается с картой на Зеленой, пытается открыть ее, не снимая перчаток, — и реагирую низкопробным: «Потерялась, детка?» Меня пугает мой собственный голос: жалобный и чувствительный, весь пронизанный ожиданием, предвкушением и даже потерей. Я аж задохнулся от потрясения, тем более когда заметил у себя в руках лиловую детскую сумочку в форме жестянки для завтраков. Что за еб твою мать это было? Откуда она у меня, эта хрень? Как, черт возьми, я сюда попал? Где весь народ? Было несколько стонов, кто-то ушел, и я вышел прочь под холодный дождь, и сейчас…

\"Барков! Доволен будешь* мной!\"- (А: будет) Провозгласил детина. И вмиг исчез призрак ночной*, (А: Исчез призрак полунагой) И мягкая перина Под милой жопой красоты Не раз потом измялась. И блядь во блеске наготы Насилу с ним рассталась. И* вот яснеет свет дневной; (В: Но) Как будто плешь багрова* (В: И будто плешь Баркова) Явилось солнце под горой Средь неба голубого.

Девочка вся из себя напрягается, словно палка из плоти блэкпульского камня у меня в штанах, и шипит:

XI

— Отвали… я тебе не детка…

И стал трудиться* Ебаков, (В: поэтом) Ебет и* припевает, (В: да) Везде гласит: \"Велик Барков!\" Попа сам Феб венчает. Пером владеет, как елдой, Певцов он всех славнее, В трактирах, в кабаках герой, На бирже всех сильнее! И стал ходить из края в край С гудком, с смычком, с мудами, И на Руси воззвал он* рай (А: вкушает) Бумагой и пиздами.

— Ну извини, куколка, — кисло парирую я.

XII

— И не куколка тоже, — сообщает она.

И там, где вывесной* елдак В: вывеской) На низкой, ветхой кровле И там, где только спит монах, И в капищах торговли, Везде затейливый пиит Поет свои куплеты II всякий божий день* твердит (А: раз в уме) Баркова все советы. И бабы, и хуистый пол Дрожа ему внимали, И только перед ним подол Девчонки задирали.

XIII

— Это как посмотреть, милая. Попробуй взглянуть на все это с моей точки зрения. — Я слышу свой голос как будто со стороны, словно это не я говорю, а кто-то другой, и я вижу себя ее глазами: вонючий и грязный пропойца с фиолетовой детской сумочкой. Но у меня есть работа, которую надо делать, и люди, с которыми надо встретиться, и даже чуток денег в банке, и одежда получше, чем этот заляпанный и вонючий тулуп, эта старая шерстяная шапка и драные перчатки, и что вообще за хуйня здесь творится, Саймон?

И стал расстрига-богатырь Как в масле сыр кататься, Однажды в женский монастырь, Как начало смеркаться, Приходит тайно Ебаков И звонкими струнами Воспел победу елдаков Над юными пиздами. И стариц нежный секелек Заныл и зашатался... Как* вдруг - ворота на замок, (А: И) И пленным поп остался.

— Отвали, идиот! — говорит она, отворачиваясь.

XIV

— Я так понимаю, мы просто знакомимся не с той ноги. Ничего страшного, единственный путь — это путь вперед, правда?

И* в келью девы повели (В: Вот) Поэта Ебакова; Постель там шаткая, в пыли, Является дубова. И поп в постелю нагишом Ложится поневоле. И вот игуменья с попом В обширном ебли поле. Отвисли титьки до пупа, И щель идет вдоль брюха; Тиран для бедного попа Проклятая старуха!

— Отъебись, — вопит она через плечо.

XV

Женщины… как иногда с ними сложно. Сплошной негатив. Иной раз я с ними теряюсь; и все потому, что я недостаточно знаю женщин. Я знал нескольких, но между нами всегда вставал мой распалившийся причиндал — между мной, ними и чем-то глубоким и важным.

Честную матерь откачал Пришлец благочестивый И ведьме страждущей вещал Он с робостью* стыдливой: (А: радостью) \"Какую плату восприму?\" \"А-а, мой свет*, какую? (В: сын) Послушай: скоро твоему Не будет силы хую; Тогда ты будешь каплуном, И мы прелюбодея Закинем в нужник вечерком Как жертву Асмодея!\"

XVI

О ужас! Бедный мой певец! Что станется с тобою? Уж близок дней твоих конец, Уж ножик над елдою!.. Напрасно еть усердно мнишь Девицу престарелу, Ты блядь усердьем* не смягчишь, (А: усердием смягчишь) Над* хуем поседелу. (В: Под) Кляни заебины* отца (А: заебина) И матерну* прореху! (А: матери) Восплачьте, нежные сердца, Тут* дело не до смеху! (В: Здесь)

Я пытаюсь вспомнить последовательность событий, восстановить свой покоробленный, перегревшийся разум, как бы растягивая его и разбивая на фрагменты. До меня доходит, что я на самом деле был дома, что утром я совершенно подавленный вернулся в свое новое логово, втянул последний кокаин и улегся потеть и дрочить на газетную фотку Хиллари Клинтон в скафандре во время предвыборной гонки на пост мэра Нью-Йорка. Я толкал ей старую идею насчет того, что, мол, не обращай внимания на евреев, она была все еще очень красивой женщиной, и Моника даже в подметки ей не годилась. Пожалуй, Биллу надо бы показаться врачам — подлечить голову. Потом мы занялись любовью. Потом, когда Хиллари уже спала удовлетворенная, я пошел в соседнюю комнату, где меня ждала Моника. Лейт встретился с Беверли-Хиллз в утонченном и смачном постнаркотическом трахе. Потом я свел Хиллари с Моникой, чтобы они сделали это друг с другом, а я бы на них посмотрел. Сперва они заартачились, но, очевидно, я их все-таки уговорил. Я уселся на этот потертый стул, который мне притащил Крокси, расслабился и с удовольствием закурил гаванскую сигару… ну ладно: тонкую панетеллу.

XVII

Полицейская машина воет на Верхней улице в поисках какого-нибудь тормознутого гражданина, чтобы его покалечить, а я, дрожа, возвращаюсь к реальности.

Проходит день, за ним другой, Неделя протекает, А поп в обители святой Под стражей обитает. О вид, угодный небесам! Игуменью седую Ебет по целым он часам В пизду ее кривую! Ебет: но пламенный елдак Слабеет боле, боле... Он вянет, как весенний злак, Скошенный в чистом поле.

Вкрадчивая, но подленькая природа воображения вгоняет меня в тоску, но это лишь потому, что у меня сейчас отходняк, и он заставляет эти дурацкие мысли — которым вообще-то положено быть краткими и мимолетными — задерживаться в голове, мешая работе и вынуждая возиться с ними. В результате чего у меня возникает стойкое отвращение к кокаину; тем более что в ближайшее время я все равно не смогу себе что-то такое позволить. Что совершенно не важно, когда ты под коксом.

XVIII

Я — на автопилоте, но постепенно начинаю осознавать, что направляюсь сейчас вниз от Энджел к Кингз-Кросс, по сути — символу отчаяния, если таковой вообще существует. Захожу к букмекерам на Пентонвилль-роуд — посмотреть, нет ли кого из знакомых, но никого там не узнаю. Оборот афер нынче высок, бдительный полис — повсюду вокруг. Кружат, как катера по болоту из нечистот, лишь разгоняя и перемещая дерьмо с места на место, но не вмешиваясь и уж тем более не уничтожая ядовитые отходы.

Увы! Настал ужасный день! Уж утро пробудилось, И солнце в сумрачную тень Лучами водрузилось*, - (А: водружилось) Но хуй детины не встает, Несчастный устрашился, Вотще муде себе трясет, Напрасно лишь трудился! Надулся хуй, растет, растет, Вздымается* ленивый - (А: Подъемлется) И снова пал, и не встает... Смирился, горделивый!

XIX

Потом я вижу, как входит Таня, похоже, под герычем. Ее сморщенное лицо — пепельно-серое, но глаза зажигаются узнаванием.

Со скрипом вдруг шатнулась дверь, Игуменья подходит, Гласит: \"Еще пизду измерь!\" И взорами поводит; И - в руку хуй. Но он лежит. Трясет - он не ярится. Щекочет, нежит... тщетно! - спит, Дыбом не становится. \"Добро\", - игуменья рекла И вмиг из глаз сокрылась... Душа в детине замерла, И кровь остановилась.

— Милый… — Она меня обнимает. У нее на буксире — какой-то тощий и худосочный парень, который, как до меня вдруг доходит, на самом деле девчонка. — Это Вэл, — говорит она с типичным носовым подвыванием лондонской джанки. — Сто лет тебя здесь не видела.

XX

Интересно, почему.

Расстригу мучает печаль И сердце, томно билось... Но время быстро мчалось вдаль, Темно уж становилось, Уж* ночь с ебливою луной (А: И) На небо наступала; Уж блядь в постели пуховой С монахом засыпала. Купец уж лавку запирал; Поэты лишь не спали И, водкою налив бокал, Баллады сочиняли.

XXI

— Ага, я снова в Хакни. Временно, так сказать. Слегка обкурился в эти выходные, — объясняю я, и тут появляется группа безбашенных дерганых ниггеров: возбужденных, поджарых, враждебных. Здесь вообще кто-нибудь делает ставки — или так, погулять пришли? Мне не нравится атмосфера, так что мы потихоньку уходим — эта странная, бледная телка Вэл и один из тех черных мудил еще успевают что-то язвительно бросить друг другу — и направляемся к станции Кингз-Кросс. Таня ноет что-то про сигареты, и, да, я пытаюсь остановиться, но ни фига, нужно, блядь, должен и все, и я ищу в карманах мелочь. Я покупаю какие-то сигареты и прикуриваю, спускаясь в метро. Жирный, опухший, цазойливый белый ублюдок в этой их новой пидорской голубой униформе геев-штурмовиков Лондонского Муниципального Транспорта велит мне выбросить сигарету. Он показывает на доску на стене, где приводятся всякие цифры: в частности, число людей, погибших при пожаре, который начался из-за окурка, брошенного каким-то мудилой.

И в келье тишина была... Вдруг стены пошатнулись, Упали святцы со стола, Листы перевернулись, И ветер хладный пробежал В тени угрюмой ночи... Баркова призрак вдруг предстал Священника пред очи: В зеленом ветхом сертуке, С спущепными штанами, С хуиной длинною* в руке, (В: толстою) С отвисшими мудами!* (А: мудями)

XXII

— Ты что, тупой? Тебя это что, не волнует?

С кем, черт возьми, этот клоун пытается говорить?

\"Скажи, что дьявол повелел?\" \"Надейся и страшися!\" \"Увы! Что мне дано в удел? Что жребий мой?\" - \"Дрочися!\" И грешный стал муде трясти, Тряс, тряс, и вдруг проворно* (А: Трясет, трясет - и вдруг проворно) Стал хуй все вверх и вверх расти, Торчит елдак задорно*. (А: Торчит опять елдак задорно) Багрова плешь огнем горит*, (А: И может он опять етн.) Муде* клубятся сжаты: (А: Опять муде) В могущих жилах* кровь кипит, (А: жилых) И пышет хуй* мохнатый. (В: керчь)

— Нет, меня ни хуя не волнует. — Мудак это заслужил. — Если уж ездишь, тогда будь готов рисковать, — рявкаю я.

— Я потерял друга в том пожаре, ты, козел! — визжит разозленный олигофрен.

XXIII

— Он, наверное, был онанистом, если ты — его друг, — кричу я, но все же тушу сигарету, когда мы вместе с толпой спускаемся по эскалатору на перрон. Таня смеется, а эта Вэл просто в истерике, она как взбесилась.

Вдруг начал щелкать ключ в замке, Дверь с громом отворилась... II с острым ножиком в руке Игуменья явилась. Являет гнев черты лица, Пылает взор собачий; Но ебли* грозного певца (В: Но вдруг на) И хуй попа стоячий Она узрела*... пала в прах... (В: взглянула) Со страху обосралась, Трепещет бедная к слезах... И с духом тут рассталась!

Мы едем на метро до Камдена, где обретается Берни.

XXIV

— Вам, девочки, лучше бы не шататься вокруг Кингз-Кросс, — улыбаюсь я, точно зная, почему они там шатаются, — и уж точно — не с блядскими ниггерами, — добавляю я. — Все, че им нада, — так это заполучить симпатичную белую птичку и стать ее сутенером.

\"Ты днесь свободен, Ебаков!\" Вещала тень расстриге, -. Мой друг! Успел найти Барков Развязку сей интриге. \"Поди! (отверзта* дверь была) (А: \"Беги (открыта) Тебе не помешают; Но знай, что добрые дела По-царски* награждают: (А, В: Святые) Усердно ты воспел меня, И вот за то* награда!\" (А: тебе) Сказал, исчез. И здесь, друзья, Кончается* баллада. (А: Окончилась)

1814-1815

Детка Вэл улыбается, но Таня копает глубже.

— Как ты можешь так говорить? Мы же к Берни идем. Он один из твоих самых лучших друзей, и он — черный.

— Ну да. Но я же не про себя говорю, это, можно сказать, мои братья, мой народ. Почти все мои здешние друзья — черные. Я говорю о вас. Они же не собираются продавать меня. Хотя, будь уверена, Берни, старый прохиндей, непременно бы попытался, если бы знал, что ему это с рук сойдет.

Крошка Вэл, мальчик-девочка, снова хихикает этак очаровательно, а Таня недовольно дуется.

Мы поднимаемся в квартиру Берни, я на секунду забыл, в каком подъезде он живет, потому что мне необычно приходить сюда днем, при свете. Мы беспокоим одинокого бомжа, пьяного в стельку, который валяется в луже собственной мочи на лестничной площадке.

— Доброе утро, — ору я ему бодрым голосом, и пьянчуга в ответ булькает что-то среднее между стоном и рыком.

— Вам-то легко говорить, — саркастически замечаю я, и девочки улыбаются.

Берни еще не ложился, только что сам вернулся от Стиви. Он напряжен, как стоячий член: черно-золотая масса цепей, зубов и перстней. Я чувствую запах нашатыря, и можно даже не сомневаться, что у него там на кухне уже раскурена трубочка, и он даст мне затянуться. Я делаю долгую, глубокую затяжку, его большие глаза горят воодушевлением, а его зажигалка поджигает крэк. Я задерживаю воздух в легких, и медленно выдыхаю, и чувствую это грязное, дымное жжение в груди и слабость в ногах, но я хватаюсь за край стола и наслаждаюсь холодным, пьянящим приходом. Я вижу каждую хлебную крошку, каждую каплю воды в алюминиевой раковине — вижу с болезненной четкостью, которая должна бы внушать отвращение, но не внушает, и меня бьет озноб, загоняет меня в самый холод. Берни времени не теряет, у него уже готова еще одна порция в старой грязной ложке, и он ссыпает пепел на фольгу и укладывает его нежно и бережно — как родитель укладывает младенца в кроватку. Я держу зажигалку наготове и поражаюсь рассчитанному неистовству его затяжек. Берни как-то рассказывал мне, что он тренировался задерживать дыхание под водой в ванне, чтобы увеличить объем легких. Я смотрю на ложку, на атрибут, и думаю с отстраненной тревогой, как сильно все это похоже на мои героиновые денечки. Ну и хуй с ним; теперь я старше и мудрее, и герыч есть герыч, а кокс есть кокс.

Мы болтаем о всякой фигне, громко орем прямо в лицо друг другу, хотя сидим совсем рядом, и оба держимся за разделочный стол, как те два главных героя в «Стар Треке» на капитанском мостике, когда вражеский огонь сотрясает корабль.

Берни долдонит о женщинах, о шлюхах, на которых растратил себя и которые сгубили жизнь бедному парню, и я — все о том же. Потом мы переходим на мудаков (мужской пол), которые нас наебали в течение жизни, и как они все в итоге получат свое. Мы с Берни дружно не любим одного парня по имени Клейтон, который раньше считался другом, а теперь заговнился вконец. Клейтон всегда служит нам выручательной темой для разговоров, если в беседе вдруг возникает пауза. Если бы не было вот таких неприятелей, их пришлось бы придумать, чтобы добавить в жизнь чуточку драматизма, чуточку стройности, чуточку смысла.

— Он с каждым днем все притыреннее, — говорит Берни, и в его голосе звучит странная, псевдоискренняя озабоченность, — все малахольнее, день ото дня, — повторяет он, стуча себя по лбу.

— Да… а эта Кармел… он все еще с ней спит? — интересуюсь я. Всегда хотел ей заправить.

— Не, парень, ее давно уже нет, свалила обратно к себе в Ноттингем или другую какую задницу… — Он говорит, растягивая слова, в этой манере, что пришла в Северный Лондон с Ямайки с остановкой в Бруклине. Потом он скалится и говорит: — Вот такой ты, шотландец, видишь на улице новую девочку, и тебе сразу все надо знать, что она тут делает, кто ее парень. Даже когда у тебя есть хорошая жена, ребенок и деньги. Ты не в состоянии остановиться.

— Это просто забота об интересах общества. Я стараюсь поддерживать интерес в общине, и только. — Я улыбаюсь и заглядываю в соседнюю комнату, где девушки сидят на кушетке.

— Община… — Берни смеется и повторяет: — Это хорошо, поддерживать интерес в общине…