Борис Соколов

Буденный: Красный Мюрат

ПРЕДИСЛОВИЕ

Кем же все-таки был Семен Михайлович Буденный? Об этом спорят до сих пор. По мнению одних – живая легенда, командарм Первой конной, герой Гражданской войны, беспримерный знаток лошадей, возродивший советское коневодство, блестящий кавалерийский тактик, преданный слуга советской власти, отец солдатам, любящий семьянин, самородок из низов, добившийся маршальского жезла. По убеждению других – фельдфебель-самодур, чья жестокость по отношению к подчиненным проявилась еще в царской армии; человек, хладнокровно застреливший свою первую жену и чуть ли не самолично отвезший вторую супругу на Лубянку; бездарный полководец, чья неспособность вести современную войну ярко проявилась в годы Великой Отечественной; губитель истинно народных героев Бориса Думенко и Филиппа Миронова или (в зависимости от политических симпатий пишущего) «белых рыцарей» Краснова, Деникина и Врангеля; грубый солдафон, умевший только гулять и пить с соратниками-конармейцами; один из организаторов «великой чистки» в Красной армии в 1937–1938 годах. Здесь перечислены далеко не все эпитеты, которыми в разное время награждали Семена Михайловича его друзья и враги в зависимости от собственных политических предпочтений. Где же здесь правда?

Что-то из приведенных оценок справедливо, а что-то, как водится, весьма далеко от истины. Но, надо думать, вряд ли народ стал бы петь песни о совсем уж никчемном человеке. Причем петь их начали в первые годы советской власти, когда официальный культ Буденного и Конармии еще не успел сложиться. Да и красноармейский шлем недаром прозвали «буденовкой». Как известно, этот шлем, созданный по эскизу художника В. М. Васнецова, был разработан еще при царском правительстве, и его предполагалось назвать «богатырка», но история и народ рассудили иначе. Надо сказать, что обаянию Буденного поддались и многие представители интеллигенции – об этом говорит количество посвященных ему и его армии романов, стихов, а потом и художественных фильмов. Конечно, многие из них были созданы по заказу, но немало было и тех, что сочинялись по зову сердца. Должно быть, романтически мыслящим творцам культуры неразлучный с конем командарм представлялся кем-то вроде кочевника-скифа, пришествие которого воспевал А. Блок. Таким персонажем не грех было восхититься, а то и поучиться у него «новой революционной нравственности».

К тому же Буденный действительно был одним из самых способных красных командиров, поднятых советской властью из низов. Неслучайно он единственный из военачальников-кавалеристов благополучно прошел всю Гражданскую войну, не потерпев ни одного настоящего поражения, в отличие, скажем, от Д. П. Жлобы или Г. Д. Гая, не допускал антисоветских выступлений, как Ф. К. Миронов, или полного разложения своего войска, как Б. М. Думенко (хотя следует признать, что буденновская Конармия не раз подходила к тому краю, за которым разложение могло превратиться в хаос). Для того чтобы держать в руках такую неуправляемую массу, как буденновцы, требовался недюжинный талант организатора, трибуна, вождя. Этими качествами никак не могла обладать ординарная посредственность, какой стремятся представить Буденного некоторые его недоброжелатели. По-своему Семен Михайлович был личностью сложной и противоречивой. Он верно служил отнюдь не самому демократичному политическому режиму и по своему положению никак не мог остаться в стороне от проводившихся в стране и в армии репрессий. Однако при этом о своих товарищах и бойцах-конармейцах он всегда заботился и, когда было можно, отводил от них карающую длань. Да, он бил подчиненных, но без крайней нужды не расстреливал. Главное же заключалось в том, что Семен Михайлович мыслил настоящую жизнь только на коне, в родимых донских степях. Может, потому и противился слишком уж быстрому сокращению конницы в межвоенный период, что чувствовал себя своего рода последним рыцарем, которому нечего будет делать на поле битвы, если с него исчезнет конница. Вторая мировая, война машин, была уже не его войной.

Рыцарский дух у Буденного сочетался с трезвым расчетом. Он был одним из немногих военных высшего ранга, кому посчастливилось избежать репрессий 1937–1941 годов.

И дело здесь, вероятно, объясняется не только его твердой поддержкой Сталина (Тухачевский тоже никогда против Сталина не выступал и его меры по подготовке к большой войне безоговорочно поддерживал). Неменьшую роль сыграло то, что Семену Михайловичу удалось подать себя Иосифу Виссарионовичу как человека недалекого, политических амбиций не имеющего и на роль нового Бонапарта никак не годящегося. Благодаря этому он и уцелел. Очевидно, еще в годы Гражданской войны Буденный понял, что при большевиках лезть в политику смертельно опасно. И великолепно сыграл роль лихого рубаки, который за советскую власть и лично товарища Сталина снесет любую голову. Потом, после Великой Отечественной, он так же умело принял облик живой легенды, воплотившей дух «той единственной гражданской». Его привечали все сменявшиеся в Советской стране правители, от Ленина до Брежнева. Всем он оказался нужен, ни при одном из них не попал в опалу. Так что по-своему Семен Михайлович оказался совсем неплохим политиком, хотя на лавры Наполеона никогда, разумеется, не претендовал – ни на поле брани, ни в политических ристалищах.

В то же время только революция 1917 года и советская власть вознесли Буденного к маршальским высотам. Не будь революции, сын крестьянина из донских иногородних в своей карьере дальше вахмистра никогда бы не продвинулся, хотя бы по причине весьма скромного образования. Если бы повезло, Семен Михайлович скопил денег и, выйдя в отставку, открыл небольшой конный завод, при котором и зажил бы себе в достатке, но не в славе. Исторической личностью его сделали революция и большевики. Безусловно, время сделало Буденного. Но Семен Михайлович и сам формировал историческое время – не только в Гражданскую войну, но и после нее.

В этой книге я постараюсь рассказать как можно правдивее и об исторических деяниях Семена Михайловича Буденного, о частной жизни маршала и о гранях его личности – как светлых, так и темных. Удалось ли это – судить читателю.



Глава первая

ДЕТСТВО И ЮНОСТЬ

В Гражданскую войну в советских газетах Буденного называли «первой саблей молодой республики, преданным сыном коммуны». Белые именовали его «красным Мюратом», в честь храброго командира наполеоновской кавалерии, поляки – «советским Макензеном» по имени немецкого генерала, прорвавшего русский фронт в Галиции в 1915 году столь же стремительно, как ворвалась в Польшу Первая конная армия пять лет спустя. Во всех этих определениях что-то есть, но ни одно из них нельзя считать полным. Буденный – это Буденный, сын своей эпохи и своей родины, «батюшки тихого Дона».

Донские степи издавна славились своими конями и лихими наездниками, которые гарцевали на них. Здесь, посреди донских степей, на хуторе Козюрин станицы Платовской 13 (25) апреля 1883 года в семье крестьянина-батрака Михаила Ивановича Буденного и его жены Маланьи Никитичны родился будущий командарм Первой конной, маршал и трижды Герой Советского Союза Семен Михайлович Буденный. Еще при жизни этот человек стал живой легендой. О нем пели песни, его именем называли города, села и колхозы. Даже порода лошадей, выведенная на Дону еще в конце XIX века, была впоследствии названа «буденновской».

За Семеном Михайловичем прочно закрепилась слава создателя советской кавалерии, лихого наездника-рубаки, крупного полководца Гражданской войны, наконец, заботливого и справедливого «отца-командира». Как и всякий миф, эта легенда в чем-то верно передает реальный буденновский образ, а в чем-то очень сильно деформирует его. Мы попробуем восстановить основные вехи подлинной биографии командарма Первой конной, попытаемся понять, что это был за человек, что толкнуло его в революцию, какую роль он сыграл в развитии Красной армии, каким был в частной жизни.

Родители Буденного были не казаками, а иногородними, то есть осевшими на Дону выходцами из русских и украинских губерний. Дед будущего командарма покинул свою родину, слободу Харьковскую Бирючинского уезда Воронежской губернии, вскоре после отмены крепостного права из-за того, что не мог выплачивать подати за полученную им землю. Судя по фамилии, он происходил из слободских украинцев – переселившихся еще в XVII веке в Россию выходцев из польской Украины. В поисках лучшей доли Иван Буденный вместе с женой и тремя малолетними детьми отправился в область Войска Донского. Иногородние на Дону были людьми второго сорта по сравнению с казаками, наделенными сословными привилегиями, главной из которых было право владеть благодатной донской землей. Иногородние же приобретать землю не могли, поэтому Буденным пришлось батрачить на богатых казаков. Вскоре, однако, отец будущего командарма выбился в мелкие торговцы, которых называли коробейниками.

В мае 1875 года Михаил Иванович Буденный женился на Маланье Никитичне Емченко, также происходившей из бывших крепостных и, судя по фамилии, тоже украинке. Хотя украинского языка, замечу, ни один из супругов не знал. Это и не удивительно – в ту пору в Российской империи официально не существовало не только такого языка, но и слова «Украина» – употреблялось только название «Малороссия». Молодые поселились на хуторе Козюрин неподалеку от станицы Платовской. В семье Михаила Ивановича, кроме Семена, было еще семеро детей – четверо братьев и три сестры, из которых он был вторым по старшинству. Сначала родился Григорий, потом Семен, а дальше пошли Федора, Емельян, Татьяна, Анастасия, Денис и Леонид. В дальнейшем Емельян, Денис и Леонид командовали в Конармии эскадронами. А вот с Григорием вышла незадача. Но об этом – чуть позже.

В 1890 году Буденные попробовали перебраться на Ставрополыцину, но там не задержались, а обосновались на хуторе Литвиновка в 40 километрах к западу от станицы Платовской, на берегу реки Маныч. Поднакопив немного средств торговлей, Михаил Иванович смог арендовать землю, хотя и на кабальных условиях испольщины – землевладельцу-казаку приходилось отдавать половину урожая. В 1892-м Семен начал работать мальчиком на побегушках у купца первой гильдии Яцкина, а до этого он уже помогал отцу пахать землю. У Яцкина он оставался несколько лет – привозил товары в лавку, бегал с поручениями, прибирался в купеческом доме.

После Яцкина юному Буденному довелось работать помощником кузнеца. Его отец пользовался уважением среди односельчан – он был выборным старостой иногородних, заступался за них перед местным казачьим атаманом. Это, кстати сказать, доказывает, что совсем уж захудалыми бедняками Буденные не были. Скорее – из более или менее крепких середняков. Кулаки на общественные должности обычно не шли, – все их время отнимало хозяйство, – но и бесштанную голытьбу на них тоже никогда не выбирали. Раз свое хозяйство не смог поставить, где уж ему представлять общественные интересы!

В семье Буденных по вечерам умели веселиться, несмотря на тяжелые трудовые будни. Отец хорошо играл на балалайке, а Семен – на гармошке. Страсть к гармони Семен Михайлович сохранил на всю жизнь. Его игру ценил Сталин, и это немало способствовало карьере Буденного.

Хотя с ранних лет Семену Михайловичу пришлось трудиться ради куска хлеба, он всегда находил время отдаться любимой страсти – лошадям. Его односельчанин Константин Федорович Новиков вспоминал: «Семен с малых лет любил лошадей. На масленицу у нас обычно устраивались соревнования – надо было на всем скаку поднять с земли фуражку и надеть ее на голову, пролезть на галопе под живот лошади и сесть с другой стороны. Семен всегда здесь был первым».

Уже к 17 годам Буденный был одним из лучших наездников в станице. И получил первую в жизни награду, пусть и довольно скромную. Летом 1900 года станицу Платовскую посетил военный министр генерал А. Н. Куропаткин. В его честь были устроены скачки с рубкой лозы и чучел. От иногородних выступил Семен Буденный – он лихо рубил чучело, потом лозу, обошел всех и пришел к финишу первым. Семен уже тогда умел выжать из лошади все силы, но так, чтобы конь при этом остался в строю. Куропаткин наградил победителя серебряным рублем.

Было ли это на самом деле, сказать трудно. Документов, естественно, сохраниться не могло – не стал бы министр на каждый наградной рубль смету оформлять. И знаем мы об этом эпизоде только со слов самого Семена Михайловича. А он, как выясняется, частенько любил прихвастнуть, причем особенно много фантазий вышло из-под пера его лиг-сотрудников касательно первого периода его биографии – до службы в Красной армии.

Позднее Семен был смазчиком и кочегаром на локомобильной молотилке купца Яцкина, а затем будто бы даже дорос до машиниста. Последнее, кстати, вызывает сомнения. Ведь образование у него было только начальное, а работа машиниста все-таки требовала определенных технических знаний. Как вспоминала дочь маршала Нина, «когда Григорий уехал, старшим из сыновей стал папа. Для начала его отдали мальчиком в магазин к купцу Яцкину. Папа был интересный мальчишка, и дочери Яцкина с ним много возились… В пятидесятые годы они ему звонили и просили помочь. Им хотелось машину купить. Папа им помог – в свое время сестры Яцкины и грамоте его выучили, и математике, а он добро помнил».

Нина Семеновна упомянула об эмиграции брата Семена Григория. Этот факт позднее, когда Буденный стал одним из вождей Красной армии, мог сильно повредить его карьере. Ведь у Семена Михайловича появилась бы в анкете очень опасная во второй половине 30-х годов графа – наличие родственников за границей. Да не каких-нибудь там дальних, седьмая вода на киселе, не троюродного племянника, а самого настоящего родного брата. Однако, судя по всему, Семену Михайловичу удалось утаить эмиграцию брата и от НКВД, и от кадровиков Наркомата обороны.

Как позже стало известно, в 1902 году старший брат Семена Григорий эмигрировал за океан – сначала в Аргентину, а потом в США. Он батрачил у немца-колониста, вместе с ним уехал на другой континент и уже там женился на его вдове. Умер брат командарма уже после Второй мировой войны. Тогда же прервалась переписка его семьи с семьей Семена Михайловича. Видно, чекисты опекали Буденного не слишком плотно, если связь с заграничной родней так и не выявили. Но тогда, в начале XX века, до всего этого было еще далеко.

В начале 1903 года Семен обвенчался в платовской церкви с казачкой Надеждой Ивановной – одной из первых красавиц соседней станицы. А уже 15 сентября 1903 года его призвали на военную службу. Когда Семен уходил в армию, мать сорвала у околицы цветок бессмертника и сказала: «Пусть этот бессмертник сохранит тебе жизнь». И это пожелание сбылось как по-писаному. За всю свою долгую боевую жизнь Семен Михайлович ни разу не был ранен ударом сабли – помогли умение хорошо ездить верхом и блестящее владение холодным оружием.

Призыв происходил в Бирючинском уезде Воронежской губернии, откуда родом был дед Семена Михайловича и где его отец получал паспорт. Семья оставалась приписанной к этому уезду, хотя давно уже жила в других местах. Определили Буденного в драгунскую маршевую роту, располагавшуюся в уездном городке Бирюч. В царской армии, как позднее в советской с середины XX века, махровым цветом цвела дедовщина, и в первые годы службы Семен сполна познал ее прелести. Зато он показал себя первым в джигитовке. Однажды один из унтер-офицеров, желая подшутить над искусным наездником, попросил его показать класс на необъезженном жеребце по кличке Ангел. Этот Ангел оказался сущим дьяволом и так и норовил сбросить седока. Но не таков был Семен Михайлович – он держался в седле как влитой. И тогда обезумевший жеребец, закусив удила, ринулся на колючую ограду, но Буденный дал шпоры, натянул поводья и перепрыгнул ограду как барьер на скачках. После этого потрясенный Ангел присмирел и больше не взбрыкивал. А Семена Михайловича крепко зауважали сослуживцы. Старослужащие больше не рисковали над ним издеваться, тем более что умельца приметили офицеры и стали просить объезжать их лошадей.

Когда началась Русско-японская война, Буденного с группой драгун направили на пополнение 46-го казачьего полка в Маньчжурии, охранявшего тыл русской армии. С японцами драться полку не пришлось, зато он поучаствовал в схватках с бандами хунхузов, грабивших русские обозы. В одной из стычек Буденный получил первое легкое ранение. После войны он остался служить в Приморском драгунском короля датского Христиана IX полку, расположенном в селе Раздольном под Владивостоком (монарх далекой Дании был его почетным шефом на правах тестя императора Александра III). Первая русская революция практически не затронула Приморье, и о бурных событиях в Европейской России драгуны узнавали только из газет. Осенью 1906 года Буденный отличился на учениях, захватив батарею условного противника. Командир полка направил толкового драгуна, блестящего знатока лошадей в Петербургскую школу наездников, готовившую инструкторов для кавалерийских полков.

16 января 1907 года Буденный прибыл в Петербург, впервые оказавшись в столице империи. Школа наездников располагалась в здании Высшей офицерской кавалерийской школы на Шпалерной. Здесь Семен Михайлович учился искусству верховой езды у самого Джеймса Филлиса, всемирно знаменитого британского жокея, руководившего кавалерийской школой с 1898 года и произведенного в полковники русской армии. Буденный оказался одним из лучших в своем выпуске; у Филлиса он научился всем способам подчинения лошади воле всадника. В школе будущий глава Первой конной также познакомился с великим разнообразием существующих в мире лошадиных пород. Вероятно, Буденный был знаком с книгой «Основы выездки и езды», впервые вышедшей на русском языке в 1901 году. Она переиздавалась и после революции, последний раз – в 1941 году, с благословения Семена Михайловича.

В мае 1908 года Буденный был произведен в младшие унтер-офицеры. Обучавшиеся в школе несли караул в Зимнем дворце, где Буденному довелось не раз видеть императора Николая II и даже здороваться с ним за руку. После первого года обучения Семен занял первое место на соревнованиях по выездке, что давало ему право пройти второй год обучения и возможность остаться в школе инструктором-наездником. Но летом того же года Буденный предпочел вернуться в Приморский драгунский полк и служить там сверхсрочную. Уже в сентябре за успехи в обучении молодых драгун верховой езде Буденному, занимавшему должность полкового наездника, присвоили звание старшего унтер-офицера. Одно время он также исполнял обязанности вахмистра эскадрона. Буденный с гордостью писал отцу: «Я тебе говорил, что стану унтер-офицером, и, как видишь, стал им». Семен Михайлович всегда добивался поставленной цели.

Зять Буденного, известный актер Михаил Державин, утверждал: «Они все были не такими простенькими, как сейчас принято считать. Я как-то прихожу в Ленком на репетицию, а Анатолий Васильевич Эфрос меня спрашивает: „Миша, а вот скажи, Буденный \'Войну и мир\' читал?“ Мне это странным показалось. „Хорошо, – говорю, – я спрошу“. Приезжаю к нему на дачу и так тихо спрашиваю: „Семен Михайлович, вы читали \'Войну и мир\'?“ Он говорит: „Первый раз, сынок, прочел еще при жизни Льва Николаевича“. Выходит, он еще в Маньчжурскую войну, до 1910 года, до кончины Льва Николаевича Толстого, прочитал. Он вообще много читал, любил Чехова».

О «Войне и мире» Буденный говорил: «Каждый русский человек, особенно военный, должен не раз и не два прочесть эту вещь. Лично я не могу быть равнодушным к этому роману». «Холстомера» того же Толстого он цитировал наизусть. Как видно, в школе наездников обучали не только выездке, да и досуга на восточной российской окраине было с избытком, что располагало к чтению. Читать-то Семен Михайлович читал, а вот писал не слишком грамотно, о чем свидетельствуют его собственноручные записки, относящиеся к периоду Гражданской войны. Сказывался недостаток образования.

Летом 1914 года, незадолго до начала Первой мировой войны, Буденный наконец получил отпуск с правом выезда из части и побывал в родных местах. Дочь Нина вспоминала: «Его жена оказалась хорошей работницей, и папин папа, мой дедушка, был доволен невесткой. Но там были всякие обстоятельства… Да и то сказать: сколько может женщина без мужа жить?» Можно предположить, что и Буденный в Петербурге, а потом и на Дальнем Востоке вел далеко не монашескую жизнь. Да и на этот раз законным супругам довелось пробыть вместе не больше месяца – грянула Первая мировая. Трудно сказать, была ли у Буденного и его первой жены настоящая любовь – ведь они столько лет провели в разлуке. Похоже, что эта свадьба вообще была совершена по сговору родителей, что было тогда обычным делом в крестьянской и казачьей среде.

Должность полкового наездника была весьма выгодной. Буденный объезжал лошадей офицерам, причем за приличные деньги. Дочь Нина вспоминала, что отец «подумывал о конном заводе. У него… после революции деньги пропали… Он зарабатывал тем, что всем офицерам лошадей выезжал. Папа копил на свою мечту, а они у него брали в долг – потому что хорошо пьянствовали и в карты играли… Там были не бог весть какие деньги, но на начальный капитальчик для маленького конного заводика ему бы хватило». Выходит, Семен Михайлович еще и деньги одалживал, скорее всего, под проценты. А благодаря трезвому образу жизни особенно тратить их не приходилось. Так что «красный Мюрат» оказался прирожденным коммерсантом. Это еще раз доказывает, что Буденные были людьми не бедными, раз Семен Михайлович всего за каких-нибудь шесть лет – с момента окончания школы наездников и до начала Первой мировой, – сумел скопить капитал, достаточный для приобретения конного завода, пусть и небольшого. Так что большевистская революция с ее национализацией банков крепко ударила по финансовому благополучию будущего маршала. И особой симпатии большевики сами по себе у будущего советского маршала не должны были вызывать. Однако логика Гражданской войны на Дону, логика противостояния иногородних и казаков навсегда привела Буденного в большевистский лагерь. Где, кстати сказать, наибольших успехов он достиг именно в области коневодства. Лошадей Буденный любил и хорошо знал, как с ними обращаться.

Обычно выпускников петербургской офицерской школы после увольнения в запас с удовольствием брали тренерами на конные заводы. Лучших мастеров по выездке трудно было сыскать. Однако Семен Михайлович в запас уходить не собирался. Напомним, что он собирался открыть конный заводик, пусть маленький, зато свой. А армейскую службу использовал для того, чтобы накопить необходимый первоначальный капитал. Не исключено, что к лету 1914 года он уже скопил достаточную сумму и в отпуск в родные края приехал как раз затем, чтобы присмотреть подходящий завод. Владеть конным заводом на Дону иногородним никто не запрещал, а держать его можно было и на арендованной земле. Главную ценность ведь представляли кони, а не земля. Не исключено, что вскоре Буденный уволился бы из армии. Не будь войны и революции, Семен Михайлович, вполне возможно, стал бы успешным коннозаводчиком средней руки. А если бы бизнес пошел хорошо, то, вполне возможно, выбился бы и в миллионщики, но в историю бы точно не попал. Однако такому мирному течению жизни помешали война и последовавшая за ней революция, которая и обессмертила имя Буденного.

Известие о начале войны застало Семена Михайловича в Платовской. В свой полк он больше не вернулся. Его направили в Армавир, в запасный полк Кавказской кавалерийской дивизии, предназначенной для действий против Германии. Уже 15 августа маршевые эскадроны направились на фронт, в район польского города Калиш к западу от Варшавы. В начале сентября Буденный оказался в 18-м Северском драгунском полку Кавказской кавалерийской дивизии на должности взводного унтер-офицера 5-го эскадрона. В этой же должности он закончил Первую мировую войну.

Воевал Буденный храбро и умело, но позднейшие официальные биографы, да и сам Семен Михайлович в мемуарах «Пройденный путь» непомерно раздули и преувеличили его подвиги на фронтах Первой мировой, многие из которых не находят документального подтверждения. Согласно закону конструирования героического мифа, герой должен быть героем всегда. И в ранней юности, когда он выигрывает скачки в присутствии самого военного министра, и в годы войны, когда сам Бог велел ему обрести полный георгиевский бант, и, уж конечно, в свой звездный час, в годы Гражданской, когда он будто бы стал создателем советской конницы и сыграл решающую роль в победах Красной армии над Деникиным, белополяками и Врангелем. Правда, в годы Великой Отечественной войны похвастать Семену Михайловичу оказалось нечем – тут уж самые апологетически настроенные биографы оказались бессильны. Поэтому о деяниях Буденного в Великую Отечественную упоминают лишь скороговоркой, подчеркивая лишь его роль последнего командующего кавалерией Красной армии, которая опять-таки в значительной мере свелась к заботе о людях и лошадях, но отнюдь не к планированию боевых операций, в чем Буденный вообще никогда не был силен.

Согласно утверждению Семена Михайловича, свой первый подвиг он совершил под польской деревней Бжезины. 8 ноября 1914 года утром кавалеристы выдвинулись на опушку леса в полукилометре от Бжезин и начали скрытое наблюдение. В засаду, устроенную взводом Буденного, попал немецкий обоз. Драгуны, потеряв всего двоих убитыми, взяли пленных и несколько повозок с оружием и обмундированием. Буденный получил знак отличия Георгиевского креста – солдатский Георгий 4-й степени. Его портрет будто бы напечатали в газетах – правда, газет этих дотошные биографы так и не сыскали.

Но вскоре с наградой якобы пришлось расстаться. В конце ноября 1914 года Кавказскую кавалерийскую дивизию перебросили на Кавказский фронт. В немецкой колонии Александрдорф близ Тифлиса, где располагался полк, Буденный в драке ударом кулака серьезно покалечил другого унтер-офицера – Хестанова. При сравнительно небольшом росте (172 см) Семен Михайлович обладал большой физической силой и ударом кулака запросто сбивал человека с ног. Так что драка с кем-либо из унтер-офицеров вполне могла иметь место, однако все дальнейшее – плод полета творческой фантазии Семена Михайловича. 3 декабря военно-полевой суд будто бы приговорил Буденного к лишению «Георгия». Перед строем драгун с него сорвали крест. От более серьезного наказания Буденного, по его словам, отмазал ротмистр Крым-Шамхалов-Соколов, командир эскадрона, утешивший своего любимого унтера: «Не отчаивайся, Семен. Человек ты справедливый. Хитрость, смекалка и сила у тебя есть, а кресты – дело наживное». В этой истории правдой может быть только то, что эскадронный командир, питавший очевидную симпатию к Буденному (тот ведь наверняка объезжал его лошадь), замял дело с избиением Хестанова. Но никакого суда над Буденным, как мы убедимся дальше, не было, и ордена у него никто не отбирал.

Следующий подвиг, опять-таки по версии Буденного, заключался в следующем. В январе 1915 года под городом Ван в Турции его взвод захватил турецкую трехорудийную батарею. За это Семену Михайловичу якобы вернули «Георгия».

В январе 1916 года Кавказская дивизия участвовала в походе экспедиционного корпуса генерала H. Н. Баратова в Персию. У города Менделидж Буденный со своим взводом прикрывал отход полка, трое суток сдерживал турок, а во время одной из контратак взял в плен неприятельского офицера. Так он заработал Георгия 3-й степени. Все это опять-таки со слов самого Семена Михайловича, а он – источник довольно ненадежный. Сомнения закрадываются еще и оттого, что подвиги у него оказываются уж больно результативные – и пленных берет, и батареи захватывает. Обычно к солдатским «Георгиям» представляли за куда менее громкие подвиги. Например, вот за что получил «Георгия» 4-й степени один из родственников буденновского эскадронного командира, кабардинского князя Крым-Шамхалова, служивший в 3-й сотне Черкесского конного полка Кавказской туземной конной дивизии: «Младший урядник Магомет-Гери Крымшамхалов (IV степени – № 183986). С 22 по 24 января 1915 года у деревни Кривка на высоте 706 неоднократно передавал донесения и приказания в передовые окопы. Особое хладнокровие и мужество вышепоименованный всадник проявил 24 января, когда весь этот день была усиленная стрельба со стороны противника, и только благодаря своей храбрости исполнил возложенную на него задачу, хотя и подвергался опасности для жизни». Кстати, Первую мировую войну Магомет-Гери закончил корнетом, кавалером офицерского ордена Святого Георгия 4-й степени и Георгиевского оружия, затем воевал в белой армии, дослужился до полковника, эмигрировал. Не исключено, что ему доводилось скрестить шашки в боях и с самим Семеном Михайловичем.

В феврале 1916 года, уже в Месопотамии, у местечка Бекубэ, взвод Буденного послали в рейд по тылам врага. Через 22 дня он вернулся с пленными и трофеями. На сей раз грудь Семена Михайловича украсил Георгий 2-й степени. Под персидским городом Керманшах дивизия снова вела оборонительные бои в течение трех месяцев. Здесь Буденный получил самого почетного Георгия 1-й степени. Это случилось в марте 1916 года, когда он с четырьмя драгунами захватил в плен шестерых турецких солдат и унтер-офицера. По утверждению Буденного, он стал обладателем полного георгиевского банта – четырех крестов и четырех георгиевских медалей. Правда, за что он получил медали, так и осталось неясным. Его апологеты распространяли слухи, будто бы все четыре степени медали автоматически полагались кавалерам всех четырех степеней Георгиевского креста. Однако подобного нет ни в статуте Георгиевского креста, ни в статуте Георгиевской медали, принятых в 1913 году. Там лишь утверждалось, что нижние чины, имеющие 3-ю и 4-ю степени Георгиевского креста, при пожаловании медалью «За усердие» представлялись прямо к шейной серебряной медали, а имеющие 1-ю и 2-ю степени Георгиевского креста – прямо к золотой шейной медали. Медаль «За усердие» как раз и была заменена вскоре Георгиевской медалью, но все равно эта медаль не жаловалась кавалерам Георгиевских крестов автоматически. Просто им при представлении к Георгиевской медали сразу же жаловалась эта медаль более высокой степени.

Ниже я приведу еще доказательства того, что Буденный никак не мог быть обладателем всех четырех степеней Георгиевского креста. Сейчас же ограничусь одним, но вполне убедительным. Согласно статуту, при увольнении в запас чины, награжденные знаком 2-й степени, представлялись к званию подпрапорщика (или соответствующего ему), а награжденные 1-й степенью представлялись к такому же званию при награждении. Буденный в царской армии, по крайней мере, по его словам, выше старшего унтер-офицера не поднялся. Между тем если он уже весной 1916 года был обладателем всех четырех степеней Георгиевского креста, то времени для производства в подпрапорщики было предостаточно. Скрывать свое производство в подпрапорщики в советский период Семену Михайловичу вроде бы не было никаких резонов. Ведь не скрывал же, например, этот факт своей биографии настоящий обладатель полного банта Георгиевских крестов Иван Тюленев, в будущем – соратник Буденного по Конармии. Все тюленевские кресты, в отличие от буденновских, находят полное подтверждение в приказах по 5-му Каргопольскому драгунскому полку. Иван Владимирович был произведен в подпрапорщики, а затем послан в школу прапорщиков для производства в первый офицерский чин, но, как кажется, не успел ее закончить из-за Октябрьской революции.

Между прочим, двойная фамилия буденновского эскадронного командира, ротмистра Крым-Шамхалова-Соколова, вероятно, объяснялась тем, что он принял православие, а с ним – и русскую фамилию. Если это так, то скорее всего это был ротмистр 18-го драгунского Северского полка Михаил Августович Соколов, удостоенный 7 апреля 1915 года ордена Святого Георгия 4-й степени.

Думаю, что объяснение в случае с буденновскими мемуарами может быть таким. Семен Михайлович присочинил себе дополнительные кресты и медали, чтобы выглядеть первым по числу наград как среди односельчан, так и среди будущих однополчан по Гражданской войне. Сослуживцев по 18-му Северскому драгунскому полку там не было – туда не призывали донских иногородних, по крайней мере, из того округа, где жил Буденный. Он же оказался в этом полку чисто случайно, потому что в момент начала войны был в отпуске, далеко от полка, в котором проходил службу. Так что уличить его в присвоении не принадлежавших ему крестов и медалей никто не мог.

По свидетельству родных и близких, больше всех своих наград трижды Герой Советского Союза Буденный ценил Георгиевские кресты, только их считая настоящей наградой. Интересно, что ношение георгиевских знаков в советское время совсем не поощрялось, поскольку на них был изображен портрет императора Николая II. Не носил их и наш герой, но хранил дома на почетном месте и не раз с гордостью показывал гостям.

О Февральской революции Буденный узнал в персидском порту Энзели, откуда солдат отправляли на родину после завершения Месопотамской экспедиции. 18-й Северский драгунский полк расквартировали под Тифлисом, там же его привели к присяге Временному правительству и провели выборы солдатских комитетов. Буденного, по его уверению, избрали председателем эскадронного комитета и членом полкового. А 15 июля 1917 года Семена Михайловича будто бы выбрали председателем полкового комитета и заместителем председателя дивизионного. Какое-то время ему пришлось быть во главе дивизионного комитета вместо заболевшего председателя – полк тогда стоял уже в Минске.

16 июля в здании Минского Совета Буденный познакомился с большевиком Михаилом Васильевичем Фрунзе, который в то время жил под чужой фамилией Михайлов, так как до революции числился в полицейском розыске, да и теперь, после июльского большевистского путча, мог опасаться ареста. Фрунзе работал представителем союза земств и городов по снабжению Западного фронта (фронтовики полупрезрительно называли их «земгусарами»). Тогда, летом 17-го, Фрунзе-Михайлов являлся председателем Совета крестьянских депутатов Минской и Виленской губернии, членом исполкома Минского городского Совета и фронтового комитета армий Западного фронта. В дальнейшем, по уверениям Семена Михайловича, он и Фрунзе подружились, и дружба эта сохранилась до самой смерти Михаила Васильевича. В то же время со стороны Фрунзе никаких свидетельств его тесной дружбы с Буденным не имеется. А по биографиям и взглядам это были очень разные люди, начиная с национальности. Один – донской иногородний, русский, крестьянский сын, другой – молдаванин, сын военного фельдшера. Один с начальным образованием, другой несколько лет проучился в Петербургском политехническом институте, откуда ушел в революцию. Один вплоть до осени 1917 года никаких симпатий к революции не выказывал и никакой политической деятельностью не занимался, а, наоборот, мечтал о собственном конном заводике. Другой – большевик с дореволюционным стажем, член РСДРП с 1904 года, аскет, всего себя отдающий делу революции. Один – страстный любитель лошадей, другой к лошадям вполне равнодушен. Казалось бы, что между ними общего?

Правда, психологи и историки давно подметили, что в дружбе нередко сходятся кричащие противоположности. Вспомним, как Пушкин писал о дружбе Онегина и Ленского: «Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой». Но, замечу, пушкинские герои были все-таки людьми одного круга, в отличие от Буденного и Фрунзе. И не находились один у другого в подчинении, в отличие от Буденного, который всегда вынужден был по службе исполнять распоряжения Фрунзе. Как мы убедимся далее, в 1917 году познакомиться Семен Михайлович и Михаил Васильевич никак не могли. Вероятно, Буденный впервые встретился с Фрунзе только осенью 1920 года, в период подготовки последнего решающего наступления на Врангеля. Тогда, кстати сказать, между Фрунзе и руководством Первой конной не раз возникали острые разногласия. В дальнейшем Буденный, конечно, тоже подчинялся Фрунзе как командующему войсками Украины и Крыма, но опять-таки их тесная дружба в документах и свидетельствах современников никакого отражения не находит. Скорее можно предположить, что с Фрунзе, как со старым партийным товарищем, больше общался Ворошилов.

Осенью 1917 года, после провала выступления генерала Корнилова, большинство офицеров Кавказской дивизии бежало и руководство дивизией перешло к солдатскому комитету, в котором Семен Михайлович, как он отмечает в мемуарах, играл далеко не последнюю роль.

Такова официальная версия биографии Буденного в Первую мировую войну, которую он отстаивал в своих устных и письменных воспоминаниях. Реальная биография, как выясняется, от нее весьма существенно отличается. Как пишет известный историк Гражданской войны В. Д. Поликарпов, никаких следов участия Буденного ни в полковом, ни в дивизионном комитетах не обнаруживается: «В своей автобиографии, помещенной в Энциклопедическом словаре Гранат, он (Буденный. – Б. С.) сам указывал, что сначала, до 1913 г., служил в Приморском драгунском полку в Приамурском военном округе (Хабаровск), после чего получил отпуск и уехал в Донскую область. «Грянула империалистическая война, – пишет он далее. – Я не поехал в свой полк, а был назначен в г. Армавир в 18-й драгунский запасный эскадрон Кавказской кавалерийской дивизии». Дивизия эта была то на Турецком, то на Австрийском фронте, то на Кавказе (в окрестностях Тифлиса) и в июле – августе 1917 г. была переброшена на Западный фронт в Минск. Именно с этим полком (18-м драгунским Северским короля датского Кристиана IX) Кавказской кавалерийской дивизии связаны мемуарные фантазии С. М. Буденного, выразившиеся в его утверждении: «Я был избран председателем полкового комитета, а вскоре вошел в состав дивизионного комитета», потом повторенном в его «Пройденном пути», в записках Н. Буденной… во всех биографических справках, печатавшихся в советских энциклопедиях, и… 5 июля 2003 г. еще раз подкрепленном в… «Справке \'Известий\'», где со всей определенностью, как и в «Пройденном пути», сказано: «Летом 1917-го избирался председателем солдатского комитета Кавказской кавдивизии».

В архиве, однако, сохранились документы Кавказской кавалерийской дивизии и 18-го драгунского Северского короля датского Христиана IX полка, где в 1917 году проходил службу Буденный. Протоколы и списки дивизионного комитета (Совета солдатских депутатов), на беду буденновских мемуаристов, тоже уцелели и позволяют уточнить следующее. На 17 июля 1917 года (т. е. до переброски дивизии с Кавказского фронта на Западный) председателем комитета был прапорщик Ольшевский; после перевыборов комитета по прибытии дивизии в Минск председателем становится подпоручик Е. Р. Турман. Тот же Турман (уже поручик) остался председателем комитета и после переименования его, по постановлению съезда полковых комитетов, в военно-революционный комитет; 18 января 1918 г. председателем значится солдат Демещенко. Председателем полкового комитета 18-го драгунского Северского короля датского Христиана IX полка был старший унтер-офицер Иван Зимогляд. Ни в одном списке, ни в одном вообще документе не фигурирует С. М. Буденный – не только как председатель, но и хотя бы и как член или «кандидат в члены» комитета» (существовала тогда и такая категория солдатских избранников). Нет его фамилии и в списках присутствовавших на заседаниях комитетов, нет никаких следов его участия в какой бы то ни было общественной деятельности ни в полку, ни за его пределами».

Надо сказать, что дивизионный комитет Кавказской кавалерийской дивизии действительно занимал активную политическую позицию, но она была совсем не такой, как позже пишет Буденный. Вот протокол пленарного заседания комитета от 29 октября 1917 года. По докладу председателя дивизионного комитета Турмана (он же – член Комитета спасения революции Западного фронта) принята резолюция: «1) Кавказская кавалерийская дивизия единодушно осуждает безумную попытку кучки авантюристов захватить власть силою оружия… а потому и изъявляет свою полную готовность подавить восстание всеми силами. 2) Дивизионный комитет одобряет все действия, принятые для водворения порядка в г. Минске частями дивизии под руководством Комитета спасения революции, начальника дивизии и президиума дивизионного комитета…»

Верность дивизии существующей власти стала одной из причин переброски ее с Кавказского на Западный фронт в июле – августе 1917 года для подавления революционных центров, в первую очередь Минского Совета и военной большевистской организации. Эту карательную службу дивизия выполняла успешно и без каких-либо колебаний, вопреки вымыслам Буденного. В. Д. Поликарпов подводит итог: «Ни военная организация большевиков Западного фронта, ни Минская партийная организация, так же как руководители большевиков города, области и фронта М. В. Фрунзе и А. Ф. Мясников, никаких связей с дивизионным комитетом через С. Буденного, от которого, – по его рассказам, – „во многом зависело настроение дивизионного комитета“, устанавливать не могли и никаких указаний давать ему не могли. Досужим вымыслом являются и описанные Буденным в мемуарах и повторяемые в апологетических сочинениях других авторов эпизоды разоружения, якобы по указанию М. В. Фрунзе, корниловских войск в Орше, исполненного будто бы бригадой Кавказской кавалерийской дивизии под руководством Буденного – председателя дивизионного комитета».

Таким образом, Буденный в мемуарах сильно «революционизировал» свою биографию 1917 года и сделал себя гораздо более политически сознательным, чем был на самом деле. В этом он среди советских военачальников был не одинок – можно вспомнить хотя бы совершенно фантастическую биографию маршала Александра Ильича Егорова, под чьим командованием Буденному довелось сражаться в Гражданскую войну. Чтобы скрыть его участие в карательных экспедициях на Кавказе в годы первой русской революции 1905–1907 годов, ему, с согласия Троцкого, придумали увольнение из армии и эмиграцию в Италию, где он будто бы стажировался в качестве оперного баритона, а еще до революции, в 1904 году, вступил в «тайный социалистический кружок». Подкорректированы были и позднейшие мемуары маршалов Г. К. Жукова и К. К. Рокоссовского. Правда, там исправления были по мелочи – насчет добровольности прихода в Красную армию первого и времени вступления в Красную гвардию второго. Так же выдумывалось членство этих и других военачальников в полковых, дивизионных и эскадронных комитетах – для придания им революционных заслуг. Но такой эпической фантазии, как у Буденного и его литзаписчиков, у других маршалов все-таки не было.

Думаю, что вплоть до Октябрьской революции Семен Михайлович политикой совершенно не интересовался, был рьяным служакой и вряд ли с восторгом воспринимал свершившиеся революционные перемены. И только начавшаяся Гражданская война заставила его сделать определенный политический выбор.

Кстати, сотрудники Российского государственного военно-исторического архива установили, что до момента переброски Кавказской кавалерийской дивизии на Западный фронт Буденный был награжден только двумя Георгиевскими крестами, а также, возможно, имел одну или две Георгиевские медали. Поскольку на Западном фронте в боевых действиях дивизия уже не участвовала, новых наград в Первой мировой войне Семен Михайлович при всем желании заработать не мог. Замечу, что на фотографии 1915 года Буденный запечатлен всего лишь с одним Георгиевским крестом и одной медалью. Но медаль эта, как кажется, не Георгиевская, а за участие в Русско-японской войне.

Трудно сказать, насколько реальны подвиги, описанные в буденновских мемуарах. Не исключено, что они все-таки отражают реальные наградные представления, хотя и не обязательно к Георгиевским крестам и медалям. Но что известно точно, так это то, что история с первым крестом, который у Буденного потом якобы отобрали за то, что он съездил сослуживцу по морде, является чистой воды фантазией. Такой серьезный дисциплинарный проступок не мог не отразиться в приказе по 18-му Северскому драгунскому полку. Однако никаких следов такого приказа в хорошо сохранившемся полковом архиве так и не было найдено. Между тем, согласно статуту Георгиевского креста, «имеющие Георгиевский крест, как служащие, так и запасные и отставные нижние чины, впавшие в преступление, лишаются Креста не иначе, как по суду». Таким образом, Буденного никак не могли без суда лишить заслуженной награды. Вероятно, Семен Михайлович придумал эту историю для того, чтобы таким своеобразным способом опровергнуть упорно циркулировавшие слухи о его жестокости по отношению к подчиненным во время службы в царской армии. Буденный хотел доказать: мол, если бил, то исключительно за дело, и только таких мерзавцев, как унтер-офицер Хестанов, обижавший простых солдат. Ведь, по версии Семена Михайловича, конфликт произошел после того, как унтер избил одного из драгун, а когда Буденный вступился за него, Хестанов ткнул его в плечо и злобно выругался. Лишь тогда будущий командарм Первой конной нанес зубодробительный удар обидчику и нокаутировал его.

Таким образом, к тому моменту, когда к власти пришли большевики, будущий советский маршал политикой не интересовался, в комитеты не лез, а продолжал нести службу, стараясь не поддаваться революционному хаосу. И вряд ли даже в самых смелых мечтах возносился туда, куда вскоре забросила его судьба.



Глава вторая

НА ФРОНТАХ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

После Октябрьской революции и начавшейся стихийной демобилизации армии Буденный 19 ноября 1917 года прибыл в родную станицу. Большевики объявили о национализации банков и конфискации находившихся там сбережений. Это Буденного вряд ли обрадовало: пропали средства, которые он с таким трудом копил на конный заводик. Но, надо полагать, Семен Михайлович долго не горевал, трезво оценив ситуацию. С потерей нажитого пришлось смириться как с неизбежной данностью. Теперь надо было постараться предложить свой боевой опыт новой власти, которая, во всяком случае, казалась более прочной, чем не пользовавшееся в последние месяцы никаким авторитетом Временное правительство. Проблема выбора облегчалась тем, что среди противников большевиков были казаки, а с ними у иногородних всегда были натянутые отношения – прежде всего по земельному вопросу. Да к тому же многие казаки, что греха таить, откровенно презирали «мужичье» и смотрели на иногородних как на непрошеных гостей. Советская власть, уравнявшая неказачье население в правах с казаками, сразу же привлекла на свою сторону основную массу иногородних. Большинство из них служили в армейской кавалерии и за годы войны приобрели боевой опыт не меньший, чем у казаков, и шашкой, пикой и винтовкой владели ничуть не хуже коренных сынов Тихого Дона.

Буденный всегда говорил: «Дон – моя земля!» Теперь за эту землю предстояло драться с казаками. На Дону, где генералы Корнилов, Алексеев и Деникин при поддержке донского атамана Каледина формировали Добровольческую армию, разгоралась Гражданская война. В этой войне иногородние и беднейшие казаки были на стороне большевиков, а основная масса казачества, пусть и не без колебаний, склонялась к белым. 12 января 1918 года Буденного, по его словам, избрали заместителем председателя Платовского станичного Совета.

В феврале на съезде Советов в станице Великокняжеской Семен Михайлович стал членом президиума окружного Совета и заведующим земельным отделом Сальского округа. Тогда же в округе начали формироваться красные партизанские отряды для борьбы с войсками донского походного атамана генерала Петра Харитоновича Попова. Один из отрядов возглавил Буденный. Отметим, что этот отряд вступил в борьбу уже после того, как атаман Каледин покончил с собой – это случилось 29 января (11 февраля) 1918 года. Избранный походным атаманом генерал Назаров распустил правительство и принял на себя всю полноту власти, но уже 23–25 февраля Ростов-на-Дону и Новочеркасск были заняты советскими войсками.

Как известно, после самоубийства Каледина несколько сотен офицеров во главе с П. X. Поповым ушли в Степной поход и сплотили вокруг себя 1727 человек боевого состава, в том числе 617 конных при 5 орудиях и 39 пулеметах. Обе стороны применяли партизанскую тактику действий, связанную с внезапными налетами и засадами. В конце февраля казаки Попова заняли Платовскую. Семен Михайлович покинул станицу вместе с братом Денисом, к ним присоединились еще пять всадников, а вскоре отряд увеличился до 24 человек. 24 февраля Буденный совершил успешный ночной налет на Платовскую, после чего к нему присоединилось еще несколько десятков односельчан. В тот момент станицу занимал отряд полковника Гнилорыбова, насчитывавший до 300 человек. Он был захвачен врасплох и с большими потерями в панике отступил. Буденный захватил богатые трофеи: 2 орудия с 300 снарядами, 4 пулемета, 300 винтовок. Это был первый успех Семена Михайловича в Гражданской войне. По утверждению дочери Нины, отец «никогда не боялся брать на себя ответственность, решения принимал молниеносно и в военном отношении был очень хитроумным человеком». Вместе с ним в отряде воевала и его жена Надежда, которая заведовала снабжением и медицинской частью.

3 марта 1918 года «похабный» Брестский мир отдал немцам Украину. С приближением немецких войск на Дону вспыхнуло мощное антисоветское восстание. 8 мая 1918 года казаки и немцы выбили красных из Ростова-на-Дону. Отряд Буденного, ведя арьергардные бои, отступил к Царицыну. В июне советские партизанские отряды объединились в один отряд под командованием Григория Шевкоплясова. Всю кавалерию отряда возглавил Думенко, а Буденный стал у него заместителем.

Борис Мокеевич Думенко, иногородний, как и Буденный, в Первую мировую служил в конно-артиллерийском полку, дослужился до чина вахмистра, имел полный бант – четыре солдатских «Георгия». Может, Семен Михайлович для того и придумал легенду о собственном полном банте, чтобы быть не хуже Думенко. Потом, уже в Гражданскую, Думенко сам себя произвел в есаулы и ходил в мундире с золотыми погонами, пока партизаны не потребовали их снять. С тех пор Думенко выдавал себя за ротмистра, что было чистой ложью, зато делало его еще более подозрительным в глазах большевистских комиссаров, которых Борис Мокеевич, как и евреев, не жаловал. До поры до времени Думенко с Буденным служили вместе и вполне ладили между собой, да и позднее, когда их пути разошлись, острых конфликтов у них не возникало. Как мы убедимся далее, Буденный не был инициатором расправы над Думенко и отнюдь не стремился «утопить» его на следствии, как утверждали некоторые разоблачители перестроечных времен. Зато после гибели Думенко Семен Михайлович постарался присвоить себе всю славу организатора первых отрядов советской кавалерии на Дону. Он всячески противился реабилитации Думенко, чтобы не разрушать собственный миф и не допустить появления соперника в исторической памяти народа.

Под Царицыном Буденный впервые встретился со Сталиным. Это произошло на совещании на хуторе Дубовка 23 июля 1918 года, когда советские войска отступали к Царицыну. В октябре 1918-го из партизанских отрядов была сформирована 1-я Донская Советская стрелковая дивизия, которой вначале командовал В. С. Ковалев, а с 11 ноября – Г. К. Шевкоплясов. Она вошла в состав сформированной 3 октября 10-й армии, которой командовал К. Е. Ворошилов. В дивизии был сформирован 1-й Социалистический кавалерийский полк. Им командовал Б. М. Думенко, помощником которого стал Буденный. Полк успешно сражался с армией генерала Краснова на подступах к Царицыну. Вскоре он был развернут в бригаду, а затем в Сводную кавдивизию, где Буденный стал начальником штаба. 10 января 1919 года, когда Думенко заболел тифом, Буденный повел Особую кавалерийскую дивизию по вражеским тылам. Рейд продолжался 37 дней. Буденновцы разбили в районе Дубовки, Давыдовки и Карповки 23 казачьих полка, захватили 48 орудий, более 100 пулеметов, прошли по вражеским тылам более 400 километров. Командующий Царицынским фронтом А. И. Егоров в приказе писал: «Кольцо осады Царицына было разорвано только благодаря доблестным действиям славной конницы Буденного… Результатом ее действий явился полный разгром противника перед фронтом северного участка и центра 10-й армии… Наша армия, окрыленная боевыми успехами конницы Буденного, с повышенным настроением рванулась вперед, преследуя отступавшего противника на Маныч». Армия Краснова вынуждена была отступить от Царицына, а начавшийся массовый уход с фронта верхнедонских полков поставил ее в критическое положение. Только благодаря помощи Добровольческой армии А. И. Деникина казакам удалось все-таки удержать фронт.

В боях Буденный был ранен в левую ногу и правую руку, но оставался в строю. В приказе Реввоенсовета республики № 26 от 29 марта 1919 года был специально отмечен успешный рейд Особой кавдивизии. Буденного в числе других командиров наградили орденом Красного Знамени. По поводу царицынских боев Троцкий писал в своей предсмертной книге «Сталин», работу над которой оборвал удар ледоруба Рамона Меркадера: «Для того, чтобы выдвинуть с низов более близких Советскому режиму командиров, была произведена специальная мобилизация бывших царских унтер-офицеров. Большинство из них были возведены в унтер-офицерский чин в последний период войны и не имели серьезного военного значения. Но старые унтер-офицеры, знавшие хорошо армию, особенно артиллеристы и кавалеристы, были нередко гораздо выше офицеров, под командой которых они состояли. К этой категории принадлежали такие люди, как Крыленко, Буденный, Дыбенко и многие другие. Эти элементы набирались в царские времена из более грамотных, более культурных, более привыкших командовать, а не пассивно повиноваться, и естественно, если в число унтер-офицеров проходили исключительно сыновья крупных крестьян, мелких помещиков, сыновья городских буржуа, бухгалтеры, мелкие чиновники и пр., в большинстве случаев это были зажиточные или богатые крестьяне, особенно в кавалерии. Такого рода унтер-офицеры охотно брали на себя командование, но не склонны были подчиняться, терпеть над собой командование офицеров и столь же мало тяготели к коммунистической партии, к ее дисциплине и к ее целям, в особенности в области аграрного вопроса. К заготовкам по твердым ценам, как и к экспроприации хлеба у крестьян, такого рода крепкие унтер-офицеры относились с бешеной враждой. К такого рода типам относился кавалерист Думенко, командир корпуса под Царицыном и прямой начальник Буденного, который в тот период командовал бригадой или дивизией. Думенко был более даровит, чем Буденный, но кончил восстанием, перебил коммунистов в своем корпусе, попытался перейти на сторону Деникина, был захвачен и расстрелян. Буденный и близкие к нему командиры также знали период колебания. Восстал один из начальников царицынских бригад, подчиненный Буденному, многие из кавалеристов ушли в зеленые партизаны.

Измена Носовича (бывшего полковника царской армии, служившего в штабе обороны Царицына и после разоблачения заговора перебежавшего к Краснову. – Б. С), занимавшего чисто бюрократический административный пост, имела, разумеется, меньший вред, чем измена Думенко. Но так как военная оппозиция сплошь опиралась на фронте на такие элементы, как Думенко, то об его мятеже сейчас не упоминают совсем. Разумеется, высшее руководство армии несло ответственность и за Носовича, и за Думенко, ибо в своем строительстве пыталось комбинировать, сочетать разные типы, проверяя их друг через друга. Ошибки при назначениях и измены были везде. В Царицыне, где условия были особые: обилие конницы, казачье окружение, армия, созданная из партизанских отрядов, специфический характер руководства – все это создавало здесь условия для большого количества измен, чем где бы то ни было. Винить в этом Сталина или Ворошилова сейчас было бы смешно. Но столь же нелепо взваливать ответственность за эти эпизоды сейчас через двадцать лет на главное командование, на руководство армии».

Конечно, Лев Давыдович описывал события двадцатилетней давности по памяти, не имея под рукой документов, и многое напутал. Похоже, он соединил в одно целое Думенко и Миронова и приписал этому собирательному образу действия, который ни один из расстрелянных Советской властью кавалерийских начальников на самом деле не совершал. Миронов в качестве собирательного героя Троцкого не устраивал, поскольку был не унтер-офицером, а офицером, войсковым старшиной. Опальному же председателю Реввоенсовета хотелось проиллюстрировать свой тезис об особой роли в формировании Красной армии кадровых унтер-офицеров, откуда проистекали как ее сильные стороны (близость командиров к солдатской массе), так и слабые (партизанщина, нежелание подчиняться офицерам-специалистам, недостаток образования). В действительности причастность Думенко к убийствам комиссара и других политработников его корпуса так и не была доказана, и корпус свой он с фронта не уводил; о его же намерении соединиться с Деникиным ходили только слухи, вряд ли справедливые. Миронов – тот действительно самовольно направил свой недоформированный корпус на фронт, но не для того, чтобы перейти к Деникину, а чтобы драться против него. Здесь, повторю, Троцкий или невольно ошибался, или сознательно искажал истину, чтобы задним числом оправдать расправу над Думенко.

Но вот насчет положительной в целом оценки Буденного Лев Давыдович явно не кривил душой, хотя Семен Михайлович и находился в стане его врагов. Однако Троцкий не считал его серьезным политическим противником, прекрасно сознавая всю политическую незначительность Буденного. Впрочем, Лев Давыдович и Ворошилова не считал сколько-нибудь серьезной политической величиной, справедливо полагая, что тот – всего лишь послушный исполнитель сталинской воли. За Буденным же бывший председатель Реввоенсовета признавал умение вести за собой бойцов – именно это означало умение командовать в условиях Гражданской войны. Когда он говорил, что Думенко был даровитее Буденного, то, вероятно, имел в виду красноречие Бориса Мокеевича, а отнюдь не наличие у него каких-либо особых стратегических способностей. К наличию таких способностей у бывших унтер-офицеров Троцкий вообще относился скептически.

Вероятно, прав Троцкий и в том, что экспроприации крестьянского добра не вызывали восторга у Буденного. Однако Семен Михайлович хорошо знал свое воинство и чувствовал, до каких пределов можно было бороться с грабежами. Разумеется, когда эксцессы перехлестывали через край и грозили разложением Конармии, меры принимались суровые и решительные. Мы еще в этом убедимся. Однако попытка полностью пресечь грабежи грозила тем, что Буденный останется командармом без армии, и он это прекрасно понимал.

Что же касается колебаний Буденного, о которых писал Троцкий, то никаких объективных доказательств их наличия у командарма Первой конной так никогда и не было найдено. На протяжении 20-х годов большевики не раз подозревали Буденного в том, что он при первой возможности может отшатнуться от большевиков и присоединиться к крестьянским повстанческим движениям, а то и возглавить их. Подозревал Семена Михайловича даже его лучший друг Ворошилов. Однако, похоже, страхи насчет Семена Михайловича были изрядно преувеличены. Троцкий справедливо отмечал, что измена отдельных бойцов и командиров Конной армии, нередко переходивших к белым целыми полками, никак не может быть поставлена в вину ни Буденному, ни Ворошилову. Тем более что большинство казаков в изменивших полках прежде служили у белых и вошли в состав Конармии только после взятия Новороссийска.

Буденный был человеком себе на уме, но безусловно лишенным политических амбиций. Он был до крайности тщеславен, но к власти не стремился – может быть, потому, что не имел склонности к администрированию. По многим свидетельствам, как руководитель в мирное время он был никакой, да и в Великую Отечественную ничем выдающимся не отличился. Буденный жил по принципу: от добра добра не ищут. Раз советская власть его привечает, раз у него есть могущественные покровители и защитники в лице Сталина и Ворошилова, готовые всегда прикрыть Конармию от гнева центральных органов, то совершенно незачем лезть в какие-либо опасные авантюры, изображая из себя нового Махно. Тем более что конкурировать с настоящим Махно Семену Михайловичу было трудно – по уровню харизматичности Нестор Иванович его превосходил на целую голову. Махно ведь фактически создал и собственную армию, никому, кроме него, не подчинявшуюся, и даже собственное мини-государство на юге Украины (если, конечно, термин «государство» применим к анархистскому образованию). Вождь анархистов был замечательным оратором и умел воодушевлять соратников в самой безнадежной обстановке. Буденный же, по воспоминаниям всех его знавших, отличался редким косноязычием. И вообще не очень понятно, как ему удавалось держать под своей властью десятки тысяч своевольных бойцов. Очевидно, какой-то внутренней харизмой он обладал, и ему беспрекословно подчинялись те, кто прежде имел гораздо большие заслуги и считался куда более лихим конником. Например, тот же Тюленев, подпрапорщик и полный георгиевский кавалер, служил у Буденного всего лишь комбригом.

Но Семен Михайлович чувствовал, что не сможет командовать всеми вооруженными силами, а тем более – управлять государством. Правда, он, как и подавляющее большинство людей, был более высокого мнения о своих способностях, чем окружающие, и искренне верил, что рожден настоящим командующим армией, а то и фронтом (хотя в Великую Отечественную выяснилось, что фронтом командовать ему явно не по силам). Однако даже на пост главнокомандующего или военного министра Семен Михайлович никогда не замахивался, знал свой шесток и понимал, что военному лезть в политику – гиблое дело, особенно в советское время. Один из его соперников, Миронов, как раз за политику и поплатился жизнью, поскольку всерьез возомнил себя третьей силой на российской шахматной доске, способной бороться и с белыми, и с большевиками. Буденный такой ошибки никогда не допускал даже в мыслях. Его тщеславие вполне удовлетворяли внешние почести, а их ему советская власть воздавала с лихвой. Буденный превратился в фигуру символическую. Пропаганда много лет создавала его плакатный образ, иллюстрирующий, какие возможности создает советская власть для народа – крестьянин-бедняк, искренне принявший идеи коммунизма, стал одним из первых советских маршалов и выдающихся полководцев. Правда, Буденный был сыном не совсем уж бедного крестьянина, да и в идеалы коммунизма, похоже, никогда не верил, но это неверие, разумеется, никак не афишировал. А внешность для плакатов и фотографий была очень подходящая – симпатичный бравый кавалерист. Одни усы чего стоили!

Перейти же к белым Семен Михайлович никак не мог, даже если бы вдруг у него возникло такое желание. Один он никакого интереса ни для Краснова, ни для Деникина не представлял. Резвее что покричали бы с недельку местные газеты, что вот, знаменитый Буденный отрекся от большевиков. С армией же перейти он никак не мог. Ведь костяк Конармии составляли иногородние, которым нечего было делать у белых, где основу конницы составляли их исконные враги – казаки. Командовать казаками Буденному никто бы, естественно, не позволил. А для неказачьей конницы у Деникина было с избытком офицеров, за неимением вакансий служивших рядовыми, так что и здесь Семену Михайловичу ничего не светило. Подозрения Троцкого, Ворошилова и других комиссаров относительно Буденного не имели, как видим, под собой никакой реальной почвы.

При этом заслуги Буденного охотно признавали и сами белогвардейцы. Вот что пишет, например, о царицынских боях белоказачий мемуарист генерал А. В. Голубинцев: «Развернувшись, наши части начали наступление, стараясь охватить село с фланга и отрезать путь отступления на Дубовку. После краткой перестрелки противник, прикрываясь артиллерией, отошел на посад Дубовку. Из опроса захваченных в Давыдовке пленных и рассказа священника, в доме которого находился штаб красной конницы, мы узнали, что село занимала конная дивизия Думенко, командовал ею временно ввиду ранения в руку в бою 30 декабря начальника дивизии его помощник – Семен Буденный. Маленькая деталь: священник обратил внимание, что „товарищ“ Буденный, получая донесения, долго и усердно их рассматривал, затем, передавая их начальнику штаба или адъютанту, говорил: „Ничего не разберешь, так непонятно, сукины сыны, пишут!“» В последнее все-таки верится с трудом. Конечно, ни Шекспиром, ни Львом Толстым Буденный не был, но грамоту, несомненно, знал, и достаточно неплохо, иначе никто бы не оставил его на сверхсрочную, не назначил бы взводным унтер-офицером и исполняющим обязанности вахмистра.

Тем не менее тот же Голубинцев признает, что Буденный лихо бил белых: «По докладу командира 16-го конного полка полковника Дьяконова части, занимавшие Прямую Балку, получив приказ о наступлении на Дубовку, начали строиться и выходить из села, ожидая подхода главных сил отряда. Вперед была выслана разведка, а правый фланг, надеясь на части, находившиеся, согласно сообщению генерала Татаркина, в Тишанке, охранялся лишь заставами. В это время совершенно неожиданно со стороны Тишанки на наш правый фланг обрушился конный отряд Буденного с двумя бронемашинами. Внезапное появление броневиков с пулеметами произвело панику в 16-м конном полку. Полк бросился в соседнюю балку, тянувшуюся слева, параллельно нашему движению. 5-й пеший полк мужественно принял атаку, встретив красных ружейным и пулеметным огнем.

Подавляющее число противника, внезапность и, главным образом, благодаря невиданным еще машинам, казавшимся неуязвимыми, заставили полк, потерявший половину людей, также отходить по балке группами к Давыдовке.

Появление у противника машин произвело сильное впечатление на все наши части. Нервность повысилась как следствие неподготовленности к борьбе с броневиками и кажущейся беспомощности остановить их стремительность. Призрак бронемашин еще несколько дней витал над частями, и иногда появление на горизонте кухни вызывало тревожные крики: «Броневик!»»

Таким образом, Буденный достиг победы, одним из первых в Гражданской войне использовав бронетехнику для совместной с кавалерией атаки позиций неприятельской пехоты. Особая кавдивизия за этот подвиг была награждена почетным революционным оружием, а Буденный одним из первых в республике получил орден Красного Знамени.

А 26 апреля 1919 года Семен Михайлович сделался командиром 1-го Красного кавалерийского корпуса, оставаясь одновременно начальником 4-й кавдивизии, в которую была переименована Особая донская кавдивизия. 25 мая Думенко был тяжело ранен в грудь в бою у реки Сал. Вместе с Думенко ранили и его начальника – командарма-10 Егорова. Но ранение у будущего маршала СССР оказалось неопасным, а Думенко дивизионные врачи считали безнадежным. Погибни тогда Борис Мокеевич – превратился бы в легендарного героя Гражданской войны, вроде Щорса или Чапаева. Тогда бы уже в 20-е и 30-е годы о Думенко писали бы книги, снимали фильмы. Его именем называли бы города и колхозы, корабли и пионерские отряды. И Семен Михайлович Буденный в этом случае наверняка нашел бы в мемуарах несколько теплых слов о погибшем начдиве, об их короткой, но крепкой дружбе, закаленной в боях, и о том, что Думенко был верным сыном партии и народа. Но Бориса Мокеевича отвезли к тогдашнему светилу медицины – саратовскому доктору С. И. Спасокукоцкому, крупнейшему специалисту по желудочно-кишечной и легочной хирургии. И Сергей Иванович его спас. В результате Думенко ждали расстрел по несправедливому приговору и запоздалая реабилитация в 60-е годы, яростная критика в статьях и мемуарах Буденного. Первый начдив Особой кавдивизии так и остался на периферии истории Гражданской войны. Его место заняли Буденный и Ворошилов.

14 сентября 1919 года кавкорпус Буденного разоружил Особый казачий корпус Ф. К. Миронова, бывшего войскового старшины, самовольно двигавшийся на фронт борьбы с Деникиным и объявленный советской властью вне закона. Приказ РВС Республики от 12 сентября 1919 года № 150 гласил: «Бывший казачий полковник Миронов одно время сражался в красных войсках против Краснова. Миронов руководствовался личной карьерой, стремясь стать Донским атаманом. Когда полковнику Миронову стало ясно, что Красная Армия сражается не ради его, Миронова, честолюбия, а во имя крестьянской бедноты, Миронов поднял знамя восстания. Вступив в сношение с Мамонтовым и Деникиным, Миронов сбил с толку несколько сот казаков и пытается пробраться с ними в ряды дивизии, чтобы внести туда смуту и передать рабочие и крестьянские полки в руки революционных врагов. Как изменник и предатель Миронов объявлен вне закона. Каждый честный гражданин, которому Миронов попадется на пути, обязан пристрелить его, как бешеную собаку. Смерть предателю!.. Председатель РВСР Троцкий».

Интересно, что ранее бойцы Миронова сами порой участвовали в расказачивании, хотя их командир и выступал против политики компартии в этом вопросе. Так, в хуторе Большом Усть-Хоперской станицы казаки 1-го Донского революционного полка 23-й дивизии, которой командовал Миронов, изрубили, предварительно оттаскав за бороды, 20 стариков «за злостную агитацию» (те пытались их «усовестить и наставить на путь истинный»). В станице Нижнечирской красные казаки разбили лавки и раздавали имущество населению, попутно устроив самосуд над «местной контрой».

Председатель Реввоенсовета знал, что ни с каким Деникиным Миронов соединяться не собирается: тот бы его немедленно повесил. Да и мироновские казаки не горели особым желанием переходить к белым. Но, чтобы настроить против Миронова других красноармейцев, и в том числе бойцов Буденного, Троцкий сознательно передернул факты и обвинил Миронова в измене.

Таким образом, Буденный был уверен, что Миронов планирует переметнуться к белым. На самом деле Филипп Кузьмич собирался бороться с Деникиным, но без комиссаров, в которых видел угнетателей и истребителей казачества. Часть казаков Миронова были включены в корпус Буденного. Это произошло у хутора Сатаровский станицы Старо-Анненской. Семен Михайлович писал в мемуарах: «Я хотел ехать к Миронову, чтобы арестовать его, но Городовиков подскочил к Миронову, взял его под конвой и привел ко мне.

Пушкин Александр Сергеевич

Миронов страшно возмущался.

Анжело

– Что это за произвол, товарищ Буденный? – кричал он. – Какой-то калмык, как бандит, хватает меня, командира красного корпуса, тянет к вам и даже не хочет разговаривать. Я построил свой корпус, чтобы совместно с вашим корпусом провести митинг и призвать бойцов к усилиям для спасения демократии.

– Какую вы демократию собрались спасать? Буржуазную! Нет, господин Миронов, поздно, опоздали!.. Вы обезоружены как изменник, объявленный вне закона.

А.С. Пушкин

– Вот какой ты, незаконный живешь, а еще ругаешься! – укоризненно покачал головой Городовиков».

Полное собрание сочинений с критикой

Сразу после ареста совещание командного и политического состава корпуса Буденного утвердило приказ, согласно которому объявленный вне закона Миронов должен был быть расстрелян, а другие командиры мятежного корпуса – преданы суду. Но Миронова спас Троцкий, неожиданно прибывший в расположение буденновцев. У Льва Давыдовича были насчет Миронова свои планы. В период наступления Деникина большевикам требовалось привлечь на свою сторону хотя бы часть казачества. А Миронов был популярен среди казаков. Поэтому после показательного судебного процесса, на котором Филипп Кузьмич и его товарищи были приговорены к смерти, ВЦИК их помиловал. Троцкий был инициатором помилования, что видно из двух его телеграмм в адрес члена Военного совета Южного фронта: «По прямому проводу. Шифром. Балашов. Смилге. Отчет о мироновском процессе наводит на мысль, что дело идет к мягкому приговору. Ввиду поведения Миронова полагаю, что такое решение было, пожалуй, целесообразно. Медленность нашего наступления на Дон требует усиленного политического воздействия и на казачество в целях его раскола. Для этой миссии, может быть, воспользоваться Мироновым, вызвав его в Москву после приговора к расстрелу и помиловав его через ВЦИК – при его обязательстве направиться в тыл и поднять там восстание. Сообщите ваши соображения по этому поводу. 7 октября 1919 года. № 408. Предреввоенсовета Троцкий».

АНДЖЕЛО

Во второй телеграмме говорилось: «Я ставлю в Политбюро Цека на обсуждение вопрос об изменении политики к донскому казачеству. Мы даем Дону, Кубани полную „автономию“, наши войска очищают Дон. Казаки целиком порывают с Деникиным. Должны быть созданы соответственные гарантии. Посредниками могли бы выступать Миронов и его товарищи, коим надлежало бы отправиться вглубь Дона. Пришлите Ваши письменные соображения одновременно с отправкой сюда Миронова и других. В целях осторожности Миронова сразу не отпускать, а отправить под мягким, но бдительным контролем в Москву. Здесь вопрос о его судьбе сможет быть разрешен. 10 октября 1919 года. № 408. Пред-реввоенсовета Троцкий».

1833

Миронов был введен в состав Донского совнаркома, затем командовал 2-й Конной армией в боях в Северной Таврии и при взятии Крыма. О нем и о его соперничестве с Буденным в боях против Врангеля мы еще поговорим. Пока же только укажем, что председатель культпросвета махновской армии Петр Аршинов в мемуарах утверждал: «Вел тайную переписку с махновским штабом и командарм 2-й Конной Миронов, чья кавалерия брала Крым бок о бок с Повстармией. Родной брат командарма с 1919 г. был в махновщине начштаба 2-го Азовского корпуса. И, по словам Белаша (начальник штаба махновской повстанческой армии. – Б. С.), 2-я Конная готова была восстать по первому сигналу».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Конечно, в мемуарах один из идеологов махновского движения мог и присочинить насчет переговоров Миронова с Махно. Но идеологическая близость у двух этих деятелей, безусловно, была. Миронов, как и Махно, хотел быть крестьянским вождем и не любил коммунистов и продразверстку, хотя никогда не заявлял открыто о своей приверженности анархизму. Кстати сказать, именно пятитысячный экспедиционный корпус повстанческой армии Нестора Махно под руководством Семена Каретникова нанес основной удар по врангелевскому конному корпусу генерала Барбовича и первым форсировал Сиваш. Между прочим, 2-я Конная лишь ненамного превосходила махновцев по численности, насчитывая всего 6 тысяч человек и далеко уступая в этом отношении 1-й Конной.

I.

В 1921 году Миронов был вновь арестован и расстрелян по приказу Дзержинского. Можно не сомневаться, что вопрос о судьбе Филиппа Кузьмича решался на Политбюро, но соответствующий протокол до сих пор не обнародован.

Из Бутырской тюрьмы Миронов написал главе ВЦИК М. И. Калинину длинное письмо, надеясь на снисхождение. Вот его избранные места:

В одном из городов Италии счастливой Когда-то властвовал предобрый, старый Дук, Народа своего отец чадолюбивый, Друг мира, истины, художеств и наук. Но власть верховная не терпит слабых рук, А доброте своей он слишком предавался, Народ любил его и вовсе не боялся. В суде его дремал карающий закон, Как дряхлый зверь уже к ловитве неспособный. Дук это чувствовал в душе своей незлобной И часто сетовал. Сам ясно видел он, Что хуже дедушек с дня на день были внуки, Что грудь кормилицы ребенок уж кусал, Что правосудие сидело сложа руки И по носу его ленивый не щелкал.

«Уважаемые товарищи и граждане!

В письме (№ 61, «Правда») Центрально-контрольной комиссии говорится:

II.

«Партия сознает себя единой сплоченной армией, передовым отрядом трудящихся, направляющей борьбу и руководящей ею так, чтобы отстающие умели подойти, а забежавшие вперед не оторвались от тех широких масс, которые должны претворить в жизнь задачи нового строительства…»

За 4 года революционной борьбы я от широких масс не оторвался, но отстал ли или забежал вперед, и сам не знаю, а сидя в Бутырской тюрьме с больным сердцем, чувствую, что сижу и страдаю за этот лозунг…

Нередко добрый Дук, раскаяньем смущенный, Хотел восстановить порядок упущенный; Но как? Зло явное, терпимое давно, Молчанием суда уже дозволено, И вдруг его казнить совсем несправедливо, И странно было бы - тому же особливо, Кто первый сам его потворством ободрял. Что делать? долго Дук терпел и размышлял. Размыслив наконец, решился он на время Предать иным рукам верховной власти бремя, Чтоб новый властелин расправой новой мог Порядок вдруг завесть и был бы крут и строг.

К Вам обращается тот, кто ценой жизни и остатков нервов вырвал 13–14 октября 1920 года у села Шолохова победу из рук барона Врангеля, но кого «долюшка» сохранила, чтобы дотерзать в Бутырской тюрьме, тот, кто в смертельной схватке свалил опору Врангеля – генерала Бабиева, и от искусных действий которого застрелился начдив Марковской, генерал граф Третьяков.

III.

К Вам обращается тот, кто в Вашем присутствии 25 октября 1920 года на правом берегу Днепра у села Верхне-Тарновское звал красных бойцов 16-й кавдивизии взять в ту же ночь белевший за широкой рекою монастырь, а к Рождеству водрузить Красное знамя труда над Севастополем. Вы пережили эти минуты высокого подъема со 2-й Конной армией, а как она и ее командарм исполнили свой революционный долг, красноречиво свидетельствует приказ по Реввоенсовету республики от 4 декабря 1920 года за № 7078.

Был некто Анджело, муж опытный, не новый В искусстве властвовать, обычаем суровый, Бледнеющий в трудах, ученьи и посте, За нравы строгие прославленный везде, Стеснивший весь себя оградою законной, С нахмуренным лицом и с волей непреклонной; Его-то старый Дук наместником нарек, И в ужас ополчил и милостью облек, Неограниченны права ему вручая. А сам, докучного вниманья избегая, С народом не простясь, incognito, один Пустился странствовать как древний паладин.

К Вам обращается тот, кто вырвал инициативу победы из рук Врангеля 13–14 октября, кто вырвал в эти дни черное знамя генерала Шкуро с изображением головы волка (эмблема хищника-капиталиста) с надписью «За единую и неделимую Россию» и передал Вам в руки как залог верности социальной революции между политическими вождями и с ее вождями Красной Армии.

IV.

К Вам обращается за социальной справедливостью именно усталый и истерзанный, и если Вы, Михаил Иванович, останетесь глухи до 15 апреля 1921 года, я покончу жизнь в тюрьме голодной смертью.

Лишь только Анджело вступил во управленье, И все тотчас другим порядком потекло, Пружины ржавые опять пришли в движенье, Законы поднялись, хватая в когти зло, На полных площадях, безмолвных от боязни, По пятницам пошли разыгрываться казни, И ухо стал себе почесывать народ И говорить: \"Эхе! да этот уж не тот\".

Если бы я хоть немного чувствовал себя виноватым, я позором счел бы жить и обращаться с этим письмом. Я слишком горд, чтобы входить в сделку с моей совестью. Вся моя многострадальная жизнь и 18-летняя революционная борьба говорят о неутомимой жажде справедливости, глубокой любви к трудящимся, о моем бескорыстии и честности тех средств борьбы, к которым я прибегал, чтобы увидеть равенство и братство между людьми.

V.

Мне предъявлено чудовищное обвинение «в организации восстания на Дону против Советской власти». Основанием к такой нелепости послужило то, что поднявший восстание в Усть-Медведицком округе бандит Вакулин в своих воззваниях сослался на меня как на пользующегося популярностью на Дону, что я его поддержу со 2-й Конной армией. Он одинаково сослался и на поддержку т. Буденного. Вакулин поднял восстание 18 декабря 1920 года, а я в это время громил на Украине банды Махно, и о его восстании мне стало известно из оперативных сводок. Помимо восстания в означенном округе, таковые почти одновременно вспыхнули в других округах, под влиянием, как можно судить, антоновского восстания в Воронежской губернии. Ссылка Вакулина на поддержку Антонова была естественна, но ссылка на меня и т. Буденного – провокационная ложь…

Между законами забытыми в ту пору Жестокой был один: закон сей изрекал Прелюбодею смерть. Такого приговору В том городе никто не помнил, не слыхал. Угрюмый Анджело в громаде уложенья Отрыл его - и в страх повесам городским Опять его на свет пустил для исполненья, Сурово говоря помощникам своим: \"Пора нам зло пугнуть. В балованном народе Преобратилися привычки уж в права И шмыгают кругом закона на свободе, Как мыши около зевающего льва. Закон не должен быть пужало из тряпицы, На коем наконец уже садятся птицы\".

…Не хочу допускать мысли, чтобы Советская власть по подлому необоснованному доносу гильотинировала одного из лучших своих борцов – «доблестного командира 2-й Конной армии», как сказано в приказе PBС Республики от 4 декабря 1920 года за № 7078. Не хочу верить, чтобы подлая клевета была сильнее очевидности моих политических и боевых заслуг перед социальной революцией и Советской властью, моей честности и искренности перед ней. Не хочу верить, чтобы подлая клевета затмила яркий образ ордена Красного Знамени, этого символа мировой пролетарской революции, который я ношу с нескрываемой гордостью. Не хочу верить, чтобы под ядовитым дыханием клеветы потускнел клинок золотого почетного оружия и чтобы минутная стрелка золотых часов остановила свой ход, когда рука предателя сдавит мое горло под его сатанинский хохот.

VI.

Не хочу верить, чтобы старый революционер, ставший на платформу Советской власти с первой минуты ее зарождения – 25 октября 1917 года, – чтобы старый революционер из царских офицеров, гонимых за «красноту», помогший генералу Каледину оставить рабочих в покое, бивший Краснова, Деникина и Врангеля, был томим в тюрьме на радость врагам.

Так Анджело на всех навел невольно дрожь, Роптали вообще, смеялась молодежь И в шутках строгого вельможи не щадила, Меж тем как ветрено над бездною скользила, И первый под топор беспечной головой Попался Клавдио, патриций молодой. В надежде всю беду современем исправить И не любовницу, супругу в свет представить, Джюльету нежную успел он обольстить И к таинствам любви безбрачной преклонить. Но их последствия к несчастью явны стали; Младых любовников свидетели застали, Ославили в суде взаимный их позор, И юноше прочли законный приговор.

Я хочу верить, что вновь поведу красные полки к победе к Бухаресту, Будапешту и т. д., как я говорил, в злополучное 8 февраля злополучной для меня «пятерке», в коей нашлись провокаторы.

Откуда же я черпал такую надежду?

VII.

Прежде всего в своей невиновности перед Советской властью. Затем то, что заставляло страдать и неотвязчиво стучало в голову, признано Вами и X съездом партии: «Без сплоченного союза рабочих и крестьян победа невозможна. Что эти основные силы, на которых держится революция, – разлагаются, и наша задача снова сплотить и объединить их, чтобы каждый понял, что усталость грозит не только партии коммунистов, но всему трудовому населению республики». (Газ. «Правда» № 63.)

Я ратовал за самостоятельность трудящихся масс – смотрите показание следователю от 26 февраля, а 22 марта появляется статья в газете «Правда» № 61, где говорится, «что нужна самодеятельность земледельца». Отстал ли я или забежал и тут – не знаю.

Несчастный, выслушав жестокое решенье, С поникшей головой обратно шел в тюрьму, Невольно каждому внушая сожаленье И горько сетуя. На встречу вдруг ему Попался Луцио, гуляка беззаботный, Повеса, вздорный враль, но малый доброхотный. \"Друг, - молвил Клавдио, - молю! не откажи: Сходи ты в монастырь к сестре моей. Скажи, Что должен я на смерть идти; чтоб поспешила Она спасти меня, друзей бы упросила, Иль даже бы пошла к наместнику сама. В ней много, Луцио, искусства и ума, Бог дал ее речам уверчивость и сладость, К тому ж и без речей рыдающая младость Мягчит сердца людей\". - \"Изволь! поговорю\", Гуляка отвечал, и сам к монастырю Тотчас отправился.

Все вышеизложенное, в связи «с новым поворотом в хозяйственной политике Советской власти» (газ. «Правда» № 62), в связи со «взятым курсом на решительное сближение с массами» (газ. «Правда» № 58), дает мне веру, что ВЦИК по Вашему докладу ускорит мое освобождение, ибо я не признаю за собою никакой вины.

VIII.

Режим тюрьмы пагубно действует на мое слабое, расшатанное тяжелою многолетнею борьбою здоровье. Я медленно чахну.

Что помогло мне сделать на протяжении месяца, с 5 сентября по 5 октября 1920 года, 2-ю Конную армию не только боеспособной, но и непобедимою, несмотря на двукратный ее перед этим разгром, несмотря на пестрое пополнение, бросавшееся наспех республикой со всех концов? Только искренний голос души, которым я звал разбить

Младая Изабела В то время с важною монахиней сидела. Постричься через день она должна была И разговор о том со старицей вела. Вдруг Луцио звонит и входит. У решетки Его приветствует, перебирая четки, Полузатворница: \"Кого угодно вам?\" - \"Девица (и судя по розовым щекам, Уверен я, что вы девица в самом деле), Не льзя ли доложить прекрасной Изабеле, Что к ней меня прислал ее несчастный брат?\" - \"Несчастный?... почему? что с ним? скажите смело: Я Клавдио сестра\". - \"Нет, право? очень рад. Он кланяется вам сердечно. Вот в чем дело: Ваш брат в тюрьме\". - \"За что?\" - \"За то, за что бы я Благодарил его, красавица моя. И не было б ему иного наказанья\". (Тут он в подробные пустился описанья, Немного жесткие своею наготой Для девственных ушей отшельницы младой, Но со вниманием все выслушала дева Без приторных причуд стыдливости и гнева. Она чиста была душою как эфир. Ее смутить не мог неведомый ей мир Своею суетой и праздными речами.) - \"Теперь, - примолвил он, - осталось лишь мольбами Вам тронуть Анджело, и вот о чем просил Вас братец\". - \"Боже мой, - девица отвечала, Когда б от слов моих я пользы ожидала!... Но сомневаюся; во мне не станет сил....\" - \"Сомненья нам враги, - тот с жаром возразил, Нас неудачею предатели стращают И благо верное достать не допущают. Ступайте к Анджело, и знайте от меня, Что если девица колена преклоня Перед мужчиною и просит и рыдает, Как бог он все дает, чего ни пожелает\".

Врангеля. Только таким голосом можно увлечь массу. Эхо его Вы найдете в моих мемуарах «Как начался разгром Врангеля», отобранных у меня при аресте.

IX.

«К массам» – главный лозунг X съезда. И если этот лозунг иллюстрировать декретом (газ. «Известия» № 67) о разрешении свободного обмена, продажи и покупки хлебных и зернофуражных продуктов, то, казалось бы, что для Советской власти как раз наступило время через меня как партийного и для партии претворить в жизнь во всей силе брошенный лозунг и решительно сблизиться с массами, – а меня вместо этого бросили в тюрьму. Этот новый декрет перенес мои воспоминания назад и заставляет поделиться с Вами весьма характерным явлением нашего бурного времени.

Девица, отпросясь у матери честной, С усердным Луцио к вельможе поспешила И, на колена встав, смиренною мольбой За брата своего наместника молила. \"Девица, - отвечал суровый человек, Спасти его нельзя; твой брат свой отжил век; Он должен умереть\". Заплакав, Изабела Склонилась перед ним и прочь идти хотела, Но добрый Луцио девицу удержал. \"Не отступайтесь так, - он тихо ей сказал, Просите вновь его; бросайтесь на колени, Хватайтеся за плащ, рыдайте; слезы, пени, Все средства женского искусства вы должны Теперь употребить. Вы слишком холодны. Как будто речь идет меж вами про иголку. Конечно, если так, не будет верно толку. Не отставайте же! еще!\"

X.

В числе отобранных у меня при аресте бумаг и документов имеется ряд заявлений на то, как население Усть-Медведицкого округа, гонимое голодом, вынуждалось ехать в соседний Верхне-Донской округ, где еще в отдаленных станицах и хуторах имелись запасы хлеба, чтобы на последнюю рубашку выменять кусок хлеба для пухнущих детей, и как оно там безбожно обиралось.

Она опять Усердною мольбой стыдливо умолять Жестокосердого блюстителя закона. \"Поверь мне, - говорит, - ни царская корона, Ни меч наместника, ни бархат судии, Ни полководца жезл - все почести сии Земных властителей ничто не украшает, Как милосердие. Оно их возвышает. Когда б во власть твою мой брат был облечен, А ты был Клавдио, ты мог бы пасть как он, Но брат бы не был строг как ты\".

Приемы агентов власти на местах были просты. Если им нужны были вещи, то, не допуская обмена, они отбирали их; если нужен был хлеб, то они, дав возможность совершиться обмену, выпускали назначенную жертву в путь, а потом, нагнав, отбирали хлеб.

Страдания и слезы голодных, обираемых людей заставили меня поднять этот вопрос на окружной партийной конференции в Михайловке 12 февраля 1921 года и всесторонне его осветить, дабы принять какие-нибудь меры и против надвигающегося голода, и против чинимого над голодными людьми произвола, а также и в целях приобретения на весну посевного материала, чтобы не повторить осеннего опыта, когда из-за отсутствия семян поля остались необсемененными.

XI.

Предложение мое вызвало горячие споры близоруких политиканов, не замедливших бросить мне обвинение в тенденции к свободной торговле, то есть чуть ли не контрреволюции, что заставило меня сделать протест против пристрастного освещения моей мысли. Я думаю, что это было зафиксировано протоколом для очередного доноса на крамольные мои мысли.

Ее укором Смущен был Анджело. Сверкая мрачным взором, \"Оставь меня, прошу\", - сказал он тихо ей. Но дева скромная и жарче и смелей Была час от часу. \"Подумай, - говорила, Подумай: если тот, чья праведная сила Прощает и целит, судил бы грешных нас Без милосердия; скажи: что было б с нами? Подумай - и любви услышишь в сердце глас, И милость нежная твоими дхнет устами, И новый человек ты будешь\".

Отстал ли я тут или забежал вперед, но жизнь нам показала, что и центральная власть 23 марта 1921 года своим декретом о свободном обмене, продаже и покупке стала на ту же точку зрения, что и я.

XII.

И вот за эту прозорливость меня собираются судить. Советская власть фронт принуждения заменила фронтом убеждения, на котором я был так силен (разгром Каледина, Краснова, Врангеля), но стоять в ряду бойцов этого жизненного фронта мне пока не суждено…

Он в ответ: \"Поди; твои мольбы пустая слов утрата. Не я, закон казнит. Спасти нельзя мне брата, И завтра он умрет\".

…Еще раз хочу верить, что, освободив меня от клеветы и тяжкого незаслуженного подозрения, вернув мне вновь доверие, как перед разгромом Врангеля, ВЦИК найдет во мне по-прежнему одного из стойких борцов за Советскую власть. Ведь это испытание для коммунистов не за горами. В своей речи товарищ Ленин говорил: «Оказалось, как оказывается постоянно во всей истории революции, что движение пошло зигзагами…» (газ. «Правда» № 57).

Изабела.

Острые углы этих зигзагов в 1918–1919 годах больно резали мою душу за темное, невежественное, но родное мне донское казачество, жестоко обманутое генералами и помещиками, покинутое революционными силами, заплатившее десятками тысяч жизней и полным разорением за свою политическую отсталость, а в 1920–1921 годах эти углы стали еще больнее резать за судьбы социальной революции при страшной экономической разрухе.

Как завтра! что? нет, нет. Он не готов еще, казнить его не можно... Ужели господу пошлем неосторожно Мы жертву наскоро. Мы даже и цыплят Не бьем до времени. Так скоро не казнят. Спаси, спаси его: подумай в самом деле, Ты знаешь, государь, несчастный осужден За преступление, которое доселе Прощалось каждому; постраждет первый он.

И теперь, когда всеми осознаны эти острые углы, когда сами вожди открыто признались в том, если бы я действительно был виноват, мое оправдание, что мы зашли дальше, «чем теоретически и политически было необходимо», когда произнесено, чтобы отстающие успели подойти, а забежавшие вперед не оторвались от широких масс; когда сказано, что «мы должны помогать везде и всюду усталым и истерзанным людям», неужели клевета восторжествует над тем, кто искренне и честно, может быть, спотыкался и ошибался, отставая и забегая, но шел все к той же, одной для коммунистов цели – для укрепления социальной революции.

Неужели светлая страница крымской борьбы, какую вписала 2-я Конная армия в историю революции, должна омрачиться несколькими словами: «Командарм 2-й Конной Миронов погиб голодной смертью в Бутырской тюрьме, оклеветанный провокацией».

Анджело. Закон не умирал, но был лишь в усыпленьи, Теперь проснулся он.

Да не будет сей позорной страницы на радость битым мною генералам Краснову и Врангелю и председателю Войскового круга Харламову.

1921 год. 30 марта. Бутырская тюрьма.

Изабела. Будь милостив!

Остаюсь с глубокой верой в правду – бывший командарм 2-й Конной армии, коммунист Ф. К. Миронов».

Анджело. Нельзя. Потворствовать греху есть то же преступленье, Карая одного, спасаю многих я.

Советская власть только в одном пошла навстречу просьбам Миронова: не дала ему умереть в тюрьме вследствие голодовки, а, не дожидаясь 15 апреля, расстреляла его уже 2-го числа. Скорее всего, в Политбюро решили, что второй раз судить ранее судимого, но помилованного Миронова нецелесообразно – пропагандистского эффекта уже не будет. Наоборот, открытый процесс вызовет недовольство среди тех казаков, которые сражались вместе с Мироновым. Также нехорошо будет, если он умрет в тюрьме в результате голодовки – революционерам полагалось умирать от голодовок в царских, а не в советских тюрьмах. Поэтому предпочли Миронова тихо расстрелять, никак об этом не оповещая общественность.

Изабела. Ты ль первый изречешь сей приговор ужасный? И первой жертвою мой будет брат несчастный. Нет, нет! будь милостив. Ужель душа твоя Совсем безвинная? спросись у ней: ужели И мысли грешные в ней отроду не тлели?

Обвинение было сформулировано задним числом, уже после того, как Миронов был расстрелян в тюрьме часовым по постановлению Президиума ВЧК от 2 апреля 1921 года. Текст этого постановления столь секретен, что не найден до сих пор. Можно предположить, что он хранится в Президентском архиве (бывшем архиве Политбюро ЦК), так как все многолетние поиски в архивах ФСБ так и не увенчались успехом. Кроме того, повторю, что этому постановлению Президиума ВЧК наверняка предшествовало решение Политбюро, которое, скорее всего, хранится в том же недоступном для простых смертных Президентском архиве.

XIII.

В годы Гражданской войны часто сперва расстреливали, а потом задним числом оформляли обвинительное заключение. Вот этот поразительный документ – посмертное обвинительное заключение на Ф. К. Миронова, причем следователь, его составивший, искренне верил, что подследственный все еще жив:

Невольно он вздрогнул, поникнул головой И прочь идти хотел. Она: \"Постой, постой! Послушай, воротись. Великими дарами Я задарю тебя.... прими мои дары, Они не суетны, но честны и добры, И будешь ими ты делиться с небесами: Я одарю тебя молитвами души Пред утренней зарей, в полунощной тиши, Молитвами любви, смирения и мира, Молитвами святых, угодных небу дев, В уединении умерших уж для мира, Живых для господа\". Смущен и присмирев, Он ей свидание на завтра назначает И в отдаленные покои поспешает.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

«Заключение. 1921 года, августа 13 дня, я, сотрудник по поручению 16 спец. отдела ООВЧК Копылов, рассмотрел настоящее дело по обвинению в организации контрреволюционных ячеек с целью свержения коммунистической партии бывш. командиром 2-го конкорпуса (к тому времени Вторую Конную спешно переформировали во Второй кон-корпус. – Б. С.) Миронова Филиппа Козьмича, 48 лет, происходящего из казаков станицы Усть-Медведицкой.

I.

На произведенном по сему поводу следствии выяснилось, что направлявшийся в распоряжение Главнокомандующего Всеми Вооруженными Силами Республики на основании приказа по войскам Кавфронта от 20.1. с. г. за № 160 § 1 и телеграммы заместителя Председателя Рев. Совета Республики от 4.XII – п. г. за № 7078 и имевший 10-дневный отпуск от Рев. Воен. Совета Кавфронта бывш. командующий 2-м конкорпусом Миронов 6 февраля проезжал в станицу У.-Медведицкую через слободу Михайловку, не явился ни в Нарком, ни в Ревком, ни в штаб командующего У.-Медведицкого Военного округа, а остановился ночевать у кулака станицы Арчадинской, наказав в Исполкоме лошадей на утро следующего дня для дальнейшего передвижения. Утром 7.11, явившись в Арчадинский Исполком, Миронов в присутствии граждан избил предисполкома тов. Барышникова за неприготовление лошадей к просимому времени, избиение тов. Барышникова Мироновым сопровождалось словами: «Неудивительно, что такие старые революционеры, как Вакулин, восстают против такой сволочи из коммунистической партии, где сапожники не делают дела, а управляют государством».

День целый Анджело безмолвный и угрюмый Сидел, уединясь, объят одною думой, Одним желанием; всю ночь не тронул сон Усталых вежд его. \"Что ж это? - мыслит он, Ужель ее люблю, когда хочу так сильно Услышать вновь ее и взор мой усладить Девичьей прелестью? По ней грустит умильно Душа... или когда святого уловить Захочет бес, тогда приманкою святою И манит он на крюк? Нескромной красотою Я не был отроду к соблазнам увлечен, И чистой девою теперь я побежден. Влюбленный человек доселе мне казался Смешным, и я его безумству удивлялся. А ныне!......\"

2. 8.11 вечером на квартире Миронова после состоявшегося митинга в станице У.-Медведицкой, на котором выступал Миронов, восхваляя бандита Вакулина, состоялось собрание, на котором Миронов коснулся формы правления РСФСР и подчеркнул, что в данное время правит государством не народ, а маленькая кучка людей: Ленин, Троцкий и др., которые бесконтрольно распоряжаются достоянием и честью народа. Попутно Миронов останавливал внимание участников собрания на инородническом происхождении лидеров партии и наталкивал их мысль на то, что такое положение неустойчиво и ненормально. Для большей вескости и авторитетности своего мнения Миронов сослался на беседу с председателем ВЦИК Калининым, который якобы также не уверен в прочности существующего строя. Коснувшись международного положения Советской Республики, Миронов подчеркнул то обстоятельство, что блокада Республики не прорвана, рабочие Запада отвернулись от Российского пролетариата, и Антанта не отказалась от интервенции, и весною Врангель во главе 60 тысяч армии при поддержке иностранцев предпримет поход против Советской власти. Развивая дальше мысль свою, Миронов указал, что Ленин и Троцкий, разочаровавшись в революционности западно-европейского пролетариата, направляют свою агитацию на Восток, с целью зажечь его огнем революции. Миронов остановился на политике Советской власти в казачьих областях, стремящихся к тому, чтобы казаков из положения хозяев и господ обитаемых ими земель поставить в положение подневольное. Такая политика Советской власти в целом, по мнению Миронова, приведет Республику к краху, который произойдет весной или осенью этого года. Подготовив в умах участников собрания антисоветское настроение, Миронов предложил организовать ячейки и рекомендовал на первых порах не отходить от Советов, а работать в них. Задача этих ячеек – бороться с коммунистами и развивать в массах идею необходимости учредительного собрания. Для технической связи и конспирации Миронов ознакомил участников собрания с шифром, причем раздал каждому слепок сургучной печати и схему организаций контрреволюционных ячеек. На заседании Миронов доложил об антисоветских настроениях кубанских казаков, делегация которых жаловалась ему на свою судьбу, на что Миронов ответил, что если они будут восставать, то он их будет усмирять. Миронов тут же разъяснил, что кубанцы поняли его не в буквальном смысле слова, а иносказательно, т. к. он их никогда не будет подавлять. По окончании заседания Миронов рекомендовал всем держаться конспиративно и не болтать о данном соседям.

II.

3. На телефонограмму члена Донисполкома, председателя Тройки по восстановлению Советской власти в У.-Медведицком округе с сообщением, что именем Миронова злоупотребляют банды Вакулина, определенно утверждает, что в своих действиях против Советской власти встретят поддержку его, Миронова, и что демобилизованные из 2-й Конной упорно твердят о том, что с приездом Миронова начнется чистка, а посему просил написать воззвание к населению с опровержением этой клеветы, связанной с его именем, и указать преступность, провокационность подобных слухов и на митингах проводить эту линию. Миронов ответил, что к подобному роду слухов он относится безразлично, ибо его имя треплется повсюду.

Размышлять, молиться хочет он, Но мыслит, молится рассеянно. Словами Он небу говорит, а волей и мечтами Стремится к ней одной. В унынье погружен, Устами праздными жевал он имя бога, А в сердце грех кипел. Душевная тревога Его осилила. Правленье для него, Как дельная, давно затверженная книга, Несносным сделалось. Скучал он; как от ига, Отречься был готов от сана своего; А важность мудрую, которой столь гордился, Которой весь народ бессмысленно дивился, Ценил он ни во что и сравнивал с пером, Носимым в воздухе летучим ветерком... ................................................ По утру к Анджело явилась Изабела И странный разговор с наместником имела.

4. 10 февраля Миронов явился на партийную конференцию в сел. Михайловка, на вопрос присутствующего на конференции члена Донисполкома, поручившего Миронову от имени Окрпарткома выпустить воззвание к населению с опровержением гнусных наветов в связи с его именем, выполнил ли он это поручение, Миронов ответил уклончиво: «Голова болит». В приветствии 2-й Конной Миронов на конференции подчеркнул свои персональные заслуги и высказал так: «Мы выполнили свой долг, а коммунисты на местах окопались и ничего не делают, и необходимо произвести чистку партии». Два раза Миронов пытался сорвать конференцию, но безуспешно. В посевной кампании Миронов выступил с предложением разрешения покупки семян на вольном рынке в соседних губерниях. Касаясь госразверстки, Миронов возмущался тем, что у крестьян силою оружия отнимают хлеб. По мнению Миронова, коммунисты должны честно признать, что из создавшегося положения они страну не выведут, и потому должны отойти от власти.

III.

По докладу хозяйственного строительства Миронов в своей речи заявил, что необходимо объявить свободную торговлю хлебом. Коснувшись на конференции Вакулина, Миронов не счел нужным заклеймить его, как изменника, а, наоборот, обозвал его честным революционером и коммунистом, вынужденным восстать благодаря безыдейным коммунистам и ненадежности Советского аппарата. Характерно, что на конференции всех возражающих ему и инакомыслящих Миронов называл господами, Миронов противопоставил себя, пользующегося доверием населения, – коммунистической партии и органам Советской власти, к каковым население относится враждебно.

Анджело. Что скажешь?

11 февраля начали прибывать на станцию Арчада части конкорпуса. Высланною разведкою установлено, что красноармейцы определенно ждали Миронова, который должен сделать чистку их тыла и примазавшихся коммунистов и вообще установить новый порядок. Положение создавалось серьезное – запахло антисоветским душком среди местного населения. Достоверно подтверждается, что Миронов имел тайную связь с темными и подозрительными элементами.

Изабела. Волю я твою пришла узнать.

На основании вышеизложенного и принимая во внимание, что организация авантюристов с целью свержения коммунистической партии является не первой авантюрой Миронова, полагал бы о применении высшей меры наказания обвиняемому Миронову… Что же касается арестованной Мироновой Н. В., жены обвиняемого Миронова, за отсутствием улик обвинения полагал бы о необходимости изолирования в пределы Архангельской губернии, ввиду возможности со стороны ея зловредной агитации, могущей пагубно отразиться на казачестве Донской области, среди коего имя Миронова популярно.

Анджело. Ах, если бы ее могла ты угадать!.... Твой брат не должен жить..... а мог бы.

Справка: Миронов Ф. К. содержится во внутренней тюрьме ВЧК.

Изабела. Почему же Простить нельзя его?

Сотрудник поручений 16 Спец. отд. В. Копылов. 13.8.21 г.».

Анджело.

И тут же резолюция: «Тов. Копылов. 1) Миронов расстрелян. 23.8.21 г.».

Простить? что в мире хуже Столь гнусного греха? убийство легче.

То, что даже следователь не знал, что Миронова казнили еще несколько месяцев назад, говорит о сугубой секретности его казни.

Изабела.

Надо признать, что при большевиках Миронов был обречен. Он, как и Думенко, мечтал о воплощении в жизнь крестьянской утопии: чтобы ни кадетов, ни большевиков, а власть народная, то есть крестьянская. Правда, главная крестьянская партия, эсеры, к взглядам которых были близки и Думенко, и Миронов, за месяцы, прошедшие с момента Февральской до Октябрьской революции, показала свою полную неспособность к управлению. То же самое произошло и с левым крылом эсеров, оформившимся в отдельную партию и еще восемь месяцев остававшимся у власти в блоке с большевиками – утопия всегда остается утопией. Шансов победить большевиков у Миронова не было, а то, что он любил их ничуть не больше, чем белых, несмотря на свое членство в РКП(б), в Кремле хорошо знали от многочисленных осведомителей в мироновском окружении.

Да, Так судят в небесах, но на земле когда?

Пока победа в Гражданской войне оставалась под вопросом, Думенко и Миронов были нужны, даже необходимы. Когда основные силы белых были разгромлены, казнили Думенко. К тому времени в Красную армию уже вовсю вступали казаки и конкурент Буденного из иногородних больше не был нужен. Миронова продержали на воле чуть дольше – он был еще нужен, чтобы агитировать тех донских казаков, которые остались у Врангеля. А вот после разгрома Врангеля Миронов стал для советской власти опасен. Полыхало антоновское восстание на Тамбовщине, восстал Кронштадт. Ленин, Троцкий, Сталин, другие вожди боялись, что Миронов станет новым Антоновым и поднимет казачество против Советов. Поэтому спокойнее было его расстрелять – пусть даже безо всякой вины, при явно сфабрикованных обвинениях.

Анджело. Ты думаешь? так вот тебе предположенье: Что если б отдали тебе на разрешенье Оставить брата влечь ко плахе на убой, Иль искупить его, пожертвовав собой И плоть предав греху?

В отличие от наивного Филиппа Кузьмича, Буденный был куда большим политическим реалистом, прямо в политику не лез, в разговорах осторожничал, с Ворошиловым не ссорился и жил душа в душу – хотя, наверное, догадывался, что друг Клим строчит на него доносы. А Миронова позднее, уже после реабилитации, поливал в печати как мог, изображая авантюристом, примазавшимся к революции.

Скрупулезный биограф Миронова Е. Ф. Лосев отмечает: «В журнале „Дон“ № 8, 1969, напечатано: „Один журналист утверждал, что Миронов якобы еще в 1906 году вел революционную работу, возил революционный наказ станиц и казачьих частей в Государственную думу и за это был посажен в тюрьму. К Февральской революции он, будучи награжден десятью царскими орденами, будто бы присоединился к „платформе“ большевиков, а затем выступил против Каледина. Но вся эта „революционность“ Миронова ни одним документом не подтверждается. Нет свидетельств ни о поездке в Петербург с революционным наказом, ни о том, что он сидел в тюрьме“.

Изабела.

Горько и больно сознавать, что эти слова принадлежат… С. М. Буденному. И не только эти. Буденный всю посмертную память Миронова чернил. Зачем он это делал? Чего ему самому не хватало для пристойной жизни? Власти? Славы? Почета? Денег? Всего у него, кажется, было в избытке. Что мучило-грызло полководца гражданской войны? Ревность-зависть даже к мертвому герою? Неужели он духовно не поднялся выше вахмистерского мышления? Вина Буденного безмерна, потому что им написанное – ложь».

Скорее, чем душою, Я плотью жертвовать готова.

В действительности Миронов был подлинным народным заступником задолго до 1917 года. За то, что он отвез в Петербург наказ от своих земляков, протестовавших против использования казаков в качестве карателей, Миронова после Русско-японской войны изгнали из армии. У Буденного же до 1917 года никаких революционных заслуг не было. Вот он и ревновал к Миронову на старости лет и пытался отнять у Филиппа Кузьмича подлинные факты его биографии.

Анджело.

В тот день, когда Буденный разоружал корпус Миронова, Думенко вступил в командование 2-м конно-сводным корпусом. Перед этим, в августе, Думенко встретился с Иваром Смилгой, членом Реввоенсовета Южного фронта. Смилга впоследствии вспоминал: «В разговоре со мною он больше всего останавливался на военных эпизодах недавних боев. Поддерживать разговор на политические и стратегические темы он был не в состоянии. Начавшиеся в это время успехи Буденного приводили его в нескрываемое раздражение. Зная по рассказам о его военных способностях, я большую часть своих первых крайне невыгодных впечатлений о Думенке отнес за счет состояния его здоровья, которое еще не было восстановлено».

По рассказу Смилги, в 1919-м, не Буденный завидовал прежней славе Думенко, а, наоборот, Думенко тяжело переживал тогдашнюю славу Буденного. Ивар Тенисович в данном случае – свидетель беспристрастный, для него глубоко чужды и подозрительны оба крестьянских полководца, Думенко и Буденный, тем более что последнего поддерживает Сталин, а Смилга – человек Троцкого.

Я с тобою Теперь не о душе толкую.... дело в том: Брат осужден на казнь; его спасти грехом Не милосердие ль?

Сам Троцкий так описывал события, предшествовавшие решающим сражениям на деникинском фронте, в которых Буденный со своей армией сыграл главную роль: «Наступление на Южном фронте по плану главнокомандующего началось в середине августа. Через полтора месяца, в конце сентября, я писал в Политбюро: „Прямое наступление по линии наибольшего сопротивления оказалось, как и было предсказано, целиком на руку Деникину… В результате полуторамесячных боев… наше положение на Южном фронте сейчас хуже, чем было в тот момент, когда командование приступало к выполнению своего априорного плана. Было бы ребячеством закрывать на это глаза“. Слова „как и было предсказано“ ясно говорят о тех трениях, которые предшествовали принятию стратегического плана и имели место в июне и начале июля.

Изабела.

Итак, ошибка плана была для меня настолько несомненна, что когда он был утвержден Политбюро – всеми голосами, в том числе и голосом Сталина против меня – я подал в отставку. Решение Политбюро по поводу отставки гласило:



Пред богом я готова Душою отвечать: греха в том никакого, Поверь, и нет. Спаси ты брата моего! Тут милость, а не грех.

\"Секретно
Копия с копии
Москва 5 июля 1919 года
РОССИЙСКАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ (Большевиков)
ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ
Кремль
Орг. и Полит. Бюро ЦК, рассмотрев заявление т. Троцкого и всесторонне обсудив это заявление, пришли к единогласному выводу, что принять отставки т. Троцкого и удовлетворить его ходатайство они абсолютно не в состоянии.
Орг. и Полит. Бюро ЦК сделают все от них зависящее, чтобы сделать наиболее удобной для т. Троцкого и наиболее плодотворной для Республики ту работу на южном фронте, самом трудном, самом опасном и самом важном в настоящее время, которую избрал сам т. Троцкий. В своих званиях Наркомвоена и Предреввоенсовета т. Троцкий вполне может действовать и как член Реввоенсовета Южфронта с тем Комфронтом (Егорьевым), коего он сам наметил, а ЦК утвердил.
Орг. и Полит. Бюро ЦК предоставляют т. Троцкому полную возможность всеми средствами добиваться того, что он считает исправлением линии в военном вопросе и, если он пожелает, постараться ускорить съезд партии.
Твердо уверенные, что отставка т. Троцкого в настоящий момент абсолютно невозможна и была бы величайшим вредом для Республики, Орг. и Полит. Бюро ЦК настоятельно предлагают тов. Троцкому не возбуждать более этого вопроса и исполнять далее свои функции, максимально, в случае его желания, сокращая их ввиду сосредоточения своей работы на Южфронте. Ввиду этого Орг. и Полит. Бюро ЦК отклоняет и выход т. Троцкого из Политбюро и оставление им поста Председателя Реввоенсовета Республики (Наркомвоена).
Подлинный подписали:
Ленин, Каменев, Крестинский, Калинин, Серебряков, Сталин, Стасова.
С подлинным верно: Секретарь ЦК Елена Стасова\".


Анджело.



Спасешь ли ты его, Коль милость на весах равно с грехом потянет?

Я взял отставку назад и немедленно отправился на Южный фронт, где открывавшееся в середине августа наступление скоро приостановилось, не дав результатов. Роковая ошибочность плана стала ясна многим работникам, в том числе и Лашевичу, перешедшему с Восточного фронта на Южный. 6 сентября я телеграфировал с фронта Главкому и ЦК, что «центр тяжести борьбы на южфронте всецело перешел на Курско-Воронежское направление, где резервов нет», и предложил ряд войсковых перегруппировок, означавших в совокупности ликвидацию несостоятельного плана. Под моей телеграммой подписались Серебряков и Лашевич. Но главнокомандующий упорствовал, и Политбюро решительно поддержало его. В тот же день, 6 сентября, я получил ответ.

Изабела. О пусть моим грехом спасенье брата станет! (Коль только это грех.) О том готова я Молиться день и ночь.

За два месяца ход военных операций не только опрокинул первоначальный план, но и ясно указал главную операционную линию. Однако за два месяца непрерывных и безрезультатных боев многие дороги оказались разрушены, и сосредоточение резерва представляло неизмеримо большие трудности, чем в июне – июле. Радикальная перегруппировка сил являлась, тем не менее, необходимостью. Я предлагал конный корпус Буденного переправить походным порядком и передвинуть ряд других частей в северо-восточном направлении.

Тем временем начатое наступление приостановилось, положение на Кубани, где увязли лучшие войска, продолжало оставаться крайне тяжким, Деникин продвигался на Север. «Для проверки оперативного плана, – писал я в конце сентября, – нелишне посмотреть на его результаты. Южный фронт получил такие силы, какие никогда не имел ни один из фронтов: к моменту наступления на Южном фронте имелось не менее 180 000 штыков и сабель, соответственное количество орудий и пулеметов. В результате полуторамесячных боев мы имеем жалкое топтание на месте в восточной половине Южного фронта и тяжкое отступление, гибель частей, расстройство организма – в западной половине. Причину неудачи необходимо искать целиком в оперативном плане. Мы пошли по линии наибольшего сопротивления, т. е. части средней устойчивости направили по местности, населенной сплошь казачеством, которое не наступает, а обороняет свои станицы и очаги. Атмосфера \'народной\' донской войны оказывает расслабляющее влияние на наши части. В этих условиях деникинские танки, умелое маневрирование и пр. оказываются в его руках колоссальным преимуществом».

Анджело.

Однако теперь дело шло уже не о плане, а о его последствиях, материальных и психологических. Главнокомандующий надеялся, видимо, в соответствии с правилом Наполеона, упорствуя в ошибке, извлечь из нее все возможные выгоды и добиться в конце концов победы. Политбюро, теряя доверие, упорствовало в собственном решении. 21 сентября наши войска покинули Курск. 13 октября Деникин взял Орел, открыв себе дорогу на Тулу, где были сосредоточены важнейшие военные заводы, а дальше уже шла Москва. Я поставил перед Политбюро ребром альтернативу: либо менять оперативный план, либо эвакуировать Тулу, разоряя военную промышленность и открывая дорогу на Москву. Главнокомандующий, меняя по частям старый план, уже сосредоточивал кулак. Но к этому времени упрямство главнокомандующего, которое поддерживало Политбюро, было сломлено».

Нет, выслушай меня, Или ты слов моих совсем не понимаешь, Или понять меня нарочно избегаешь, Я проще изъяснюсь: твой брат приговорен.

В середине октября была закончена новая группировка войск для контрудара. Одна группа сосредоточена была к северо-западу от Орла для действия на Курско-Орловскую железную дорогу. Другая группа, к востоку от Воронежа, возглавлялась конным корпусом Буденного. Это и было уже шагом к той группировке, на которой в последний раз настаивали 6 сентября Троцкий, Лашевич и Серебряков.

Изабела. Так.

Упомянутая троица вполне разумно планировала нанести главный удар по Деникину в рабочем Донбассе, сочувственно настроенном к Красной армии, а не во враждебных ей казачьих районах Дона и Кубани.

Анджело.

Смерть изрек ему решительно закон.

Генерал армии И. В. Тюленев оставил нам выразительную зарисовку Буденного накануне решающих сражений. Иван Васильевич, назначенный помощником начальника штаба кавкорпуса, в августе 1919 года представлялся Буденному: «Во дворе дома, где располагался Буденный, меня встретила молодая женщина, как я узнал позже, – жена Семена Михайловича Надежда Ивановна. Когда я спросил у нее, где могу видеть комкора, она крикнула в сторону сарая:

Изабела. Так точно.

– Сема, ты скоро? Тут к тебе товарищ пришел. В ответ из сарая послышалось:

Анджело.

– Где он там, этот товарищ? Пусть идет сюда.

Средство есть одно к его спасенью. (Все это клонится к тому предположенью, И только есть вопрос и больше ничего.) Положим: тот, кто б мог один спасти его (Наперсник судии, иль сам по сану властный Законы толковать, мягчить их смысл ужасный), К тебе желаньем был преступным воспален И требовал, чтоб ты казнь брата искупила Своим падением: не то - решит закон. Что скажешь? как бы ты в уме своем решила?

Вошел я в сарай, смотрю – стоят двое, одетые в зеленые суконные френчи. Один высоченный, другой среднего роста. Подхожу к высокому, докладываю о прибытии, а он, смеясь, кивает головой в сторону другого, очищающего копыта коня. Я в смущении молчу. К нам подходит Надежда Ивановна и говорит, обращаясь к мужу:

Изабела. Для брата, для себя решилась бы скорей, Поверь, как яхонты носить рубцы бичей И лечь в кровавый гроб спокойно как на ложе, Чем осквернить себя.

– Сема, да брось ты с конем возиться, товарищ ждет тебя. Буденный оторвался от своего дела, испытующе оглядел меня с головы до ног и лукаво улыбнулся:

– Тюленев? Добро пожаловать. Что, воевать приехали или только посмотреть, как мы воюем? Завтра предстоит большой бой. Я вот коня себе готовлю. А вы успеете собраться к утру, чтобы вместе с нами пойти бить врага?

Анджело.

Я пробормотал что-то в ответ, означающее «успею». Буденный усмехнулся в усы:

Твой брат умрет.

– Наверное, думали, что в штабе корпуса вам придется только бумагами заниматься? Нет, брат, у нас так не принято. Воевать так воевать по-настоящему, не карандашом, а саблей. Впрочем, пером тоже не грешно владеть. У нас в таких людях нехватка большая, замучили мы этим делом начальника штаба Погребова. Так вот вы у него помощником и будете. Это, конечно, не значит, что вы засидитесь в штабе. У нас штабные работники больше на коне с саблей в руке…

Изабела.

– Слушаюсь, товарищ Буденный! – переборов робость, подтянулся я».

Так что же? Он лучший путь себе конечно изберет. Бесчестием сестры души он не спасет. Брат лучше раз умри, чем гибнуть мне навечно.

Далее Тюленев замечает: «Семен Михайлович Буденный вместе со штабом корпуса постоянно находился на самых трудных участках».

Из этого мемуарного свидетельства можно заключить, что штабная работа была Буденному не по душе. Он любил руководить непосредственно на поле боя и лучше всего чувствовал себя во время лихой кавалерийской атаки. По своей психологии Семен Михайлович на всю жизнь остался типичным полевым командиром. В то же время он был прост в обращении, не зазнавался, со всеми подчиненными держался ровно и приветливо, умел завоевать их симпатию.

Анджело. За что ж казалося тебе бесчеловечно Решение суда? Ты обвиняла нас В жестокосердии. Давно ль еще? Сей час Ты праведный закон тираном называла, А братний грех едва ль не шуткой почитала.

Второй после Царицына звездный час Буденного настал под Воронежем осенью 1919 года, когда Вооруженные силы Юга России генерала Деникина рвались к Москве.

Свое генеральное наступление ВСЮР развернули в июне 1919 года, когда отразили попытки Красной армии отбить Донбасс, хоть и потеряв при этом часть Донской области.

Изабела. Прости, прости меня. Невольно я душой Тогда лукавила. Увы! себе самой Противуречила я, милое спасая И ненавистное притворно извиняя. Мы слабы.

25 июня добровольцы взяли столицу Советской Украины Харьков, на следующий день – Екатеринослав (нынешний Днепропетровск). Кавказская армия генерала Петра Врангеля 30 июня овладела сильно укрепленным Царицыном – важнейшим узлом обороны красных. 3 июля Деникин огласил так называемую «московскую директиву», ставящую конечной целью захват Москвы. К тому времени подчиненные ему силы насчитывали около 105 тысяч штыков и сабель, что было недостаточно для наступления на широком фронте почти в 1000 километров против превосходящего по численности противника. Деникинские войска, как и Красная армия, давно уже комплектовались путем принудительной мобилизации. Ленин проницательно заметил, что массовая мобилизация погубит Деникина, как прежде погубила Колчака. Так и получилось.

Анджело.

Почему же мобилизация не повредила Красной армии? Дело было в разном социальном составе вооруженных сил противоборствующих сторон. Крестьяне-середняки составляли большинство и у белых, и у красных, и одинаково часто переходили от одних к другим и обратно или дезертировали и возвращались в родные деревни. Исход войны определяло соотношение между более или менее надежными контингентами Красной армии и ее противников. И здесь явный перевес был на стороне большевиков. Они могли почти полностью полагаться на поддержку рабочих, а также сельских бедняков и безземельных батраков, составлявших более четверти всего крестьянства. Эти категории населения можно было без особого труда мобилизовать и за паек, денежное довольствие и амуницию отправить воевать в любую губернию – дома им терять все равно было нечего. Об этом хорошо говорил Ленин в апреле 1919 года в связи с мобилизацией на Восточный фронт: «Мы берем людей из голодных мест и перебрасываем их в хлебные места. Предоставив каждому право на две двадцатифунтовые продовольственные посылки в месяц и сделав их бесплатными, мы одновременно улучшим и продовольственное состояние голодающих столиц и северных губерний». Фактически это было чуть прикрытым воплощением давнего большевистского лозунга «Грабь награбленное!».

Я твоим признаньем ободрен. Так женщина слаба, я в этом убежден И говорю тебе: будь женщина, не боле Иль будешь ничего. Так покорися воле Судьбы своей.

Изабела.