Когда я выходил из машины, входная дверь распахнулась и появился Чацкий. \"Здорово, братан\", крикнул он. Он помахал своим крюком вместо левой руки и спустился к дорожке встретить меня. \"Я, честно, ценю твою помощь. С этим проклятым крюком довольно сложно закручивать гайки\".
— Это матрасы выбивают. Чтобы пыли не было.
\"Еще труднее ковырять в носу\", буркнул я, немного раздражённый его веселым страданием.
— И так каждый день?
Но вместо того чтобы обидеться, он рассмеялся, \"Точно. И труднее всего вытирать себе задницу. Ну, пошли. Я всё сложил на заднем дворе\".
— По субботам.
— Юра?
Я прошел с ним за дом, где у Деборы был маленький заросший внутренний дворик. Но к моему огромному удивлению, он больше не был заросшим. Деревья, нависавшие раньше над двориком, были обрезаны, и сорняки, растущие между каменными плитами, исчезли. Остались только три аккуратно подстриженных розовых куста и клумба каких-то садовых цветов, а также в углу стоял начищенный до блеска гриль для барбекю.
— Да?
Я посмотрел на Чацкого подняв брови в удивлении.
— Может, мы пойдем? Тебе ведь не хочется…
— Мне хочется.
Дверь казармы наверх, обшарпанные стены. Сбегающие вниз солдаты. Сверху свешиваются головы тех, кто чистит сапоги на лестнице. Шепот: «Баба какая-то…»
Дверь в роту.
— Юра, милый, ну что с тобой?
Холеное, толстое лицо ветерана, собирающегося на дембель.
\"Ну да, знаю\", как бы оправдываясь сказал он, \"Попахивает голубизной, да?\". Он пожал плечами. \"Я совсем заскучал здесь, да и я больше твоей сестры люблю порядок\".
— Служили тут? Очень здорово. И что, тянет, да? А мне кажется: вот дембельнусь, и хрен сюда еще заманят. Тоже казалось? Видишь как… А спали где? У окна, вот там? И я там, ага… Во совпало как, а? А… вы сверху, а я — снизу. Все равно — совпало. Когда ваш дембель? Нет, не застал… Меня сюда с Сибири перевели, потом уже. Сейчас? Сейчас я на насосе главный. Видали — стоит? И воняет. Это магазин Улитина ищем. Каждый год старшина что-то новое придумывает для зашивонов, прошлое лето драгу какую-то изобрел, все перелопатили, а теперь — насос. Улитина? Улитина я знал, я ж в Сибири служить начинал. Очень авторитетный был дедушка. Месил всех на чем свет стоит. И мне досталось — жестокий был, паскуда. А вы его знали? Ну? Нет, не знаю, какой он был по салабонству, а дед был зверье! Теперь вот его магазин и ищу. Не, да разве откажешься? Нам старшина все время, как такие разговоры начинаются, одну притчу рассказывает. Это у него так называется: рассказать прнтчу. Был, говорит, у нас сержант Попов. Ну, очень борзый был сержант, начал вроде служить отлично, а потом малость подвихнулся — грубит, на службу что-то положил, извиняюсь перед дамами…
\"Симпатичненько\", поддержал я его любовь к порядку.
Немного смущенное лицо женщины. Косящийся дневальный.
\"Угу\", сказал он, как будто я действительно обвинил его в том, что он гей. \"Хорошо, давай начнём\". Он кивнул в сторону сложенных у стены дома ставен из рифлёной стали. Морганы были жителями Флориды во втором поколении и Гарри научил нас использовать только крепкие ставни. Сэкономив деньги на хороших ставнях, можно потом разориться на восстановлении дома.
— Ну вот. Определили его по дембелю на недельку магазин Улитина этого искать. Тогда еще лопатами ворочали. Он три дня походил, а потом взял и старшину послал на три буквы — извиняюсь опять же перед дамами. За это пять суток «губы» парень огреб и магазин тот ловил еще две недели, а уж потом, как провонял хорошенько, тогда и домой. Такая вот притча, мда-а…
Недостаток высококачественных ставен Деборы был только в том, что они были очень тяжёлыми и с острыми краями. Были необходимы толстые перчатки, или в случае с Чацким, одна перчатка уж точно. Не думаю что деньги сэкономленные на перчатках принесли ему пользу. Работал он намного усерднее чем ему положено, специально показывая мне что не такой уж он и инвалид и что моя помощь не очень-то ему и нужна.
Попов медленно прошел в ленинскую комнату. Пусто. Дневальный подметает — поднял свое скучное лицо.
В любом случае, мы всё установили и закрепили за сорок минут. Чацкий бросил последний взгляд на ставни, прикрывающие французские двери, выходящие в патио, и, очевидно удовлетворенный нашим выдающимся мастерством, поднял левую руку, чтобы смахнуть пот с бровей, поймав себя в самый последний момент прежде, чем он протаранил крюком свою щеку. Он горько засмеялся глядя на свой крюк.
В телевизоре два пузатых прапорщика, прижавшись друг к другу, поют сочными голосами: «И от солдата и до маршала мы все семья, одна семья!»
\"Всё никак не привыкну к этой штуке\", пояснил он, качая головой, \"Иногда просыпаюсь ночью от того, что несуществующие пальцы зудят\".
Дневальный подметает за его спиной.
Трудно было придумать что-нибудь умное или просто какое-либо приемлемое утешение в ответ на это. Никогда не читал ничего по поводу что нужно говорить человеку, который рассказывает как он чувствует свою ампутированную руку. Чацкий, казалось, почувствовал неловкость, и фыркнул.
Попов подходит к окну и видит, что маленький сержант уже закончил строить караул и скомандовал тонко:
\"Ну, в общем\", сказал он, \"Старый мул ещё может полягаться\". Мне показалось что он неудачно выбрал слова, так как у него не было левой ноги и его способность лягаться была под вопросом. Однако, я был рад видеть, что он выходит из своей депрессии, так что трудно было с ним не согласиться.
— Внимание, караул, шагом марш!
\"Никто и не сомневается. Уверен ты справишься\", поддержал его я.
Жиденькая колонна вытоптала на асфальт.
\"Угу, спасибо\", не очень уверенно ответил он, \"Во всяком случае, мне не нужно тебя убеждать в этом. У меня есть парочка знакомых старых друзей на Белтвэй. Они предложили работу в офисе, но…\", и он пожал плечами.
Дневальный закончил подметать и все еще не уходит, переминается у дверей, настороженно крутит остриженной салабонской головой.
— Можешь не придуриваться, я узнал тебя, Смагин, — тяжело выговаривает Попов.
\"Да, ладно. Ты же не думаешь что сможешь вернуться к своей шпионской работе?\"
Недоуменное лицо дневального.
\"Это то, что я хорошо умею делать. Недавно я ведь был самым лучшим в этом деле\".
Рыжий сержантик, убедившись, что поворот пройден, и выматерив что-то сказавшего вслед дежурного по роте, поправил пилотку и, нагоняя строй, заорал:
\"Может ты просто растерял свой адреналин\".
— И рэз, и рэз, двэ, три. Караул!
\"Может быть. Как насчёт пивка?\"
— И РАЗ!!
\"Спасибо, но мне было указание сверху достать бутилированной воды и лёд до того как наступит конец света\".
Попов зажмурился, и караул застыл с поднятыми ногами и разинутыми ртами.
\"Ясно\", сказал он, \"Все боятся, что придется пить махито без льда\".
Пятки
\"Одна из самых ужасных опасностей урагана\", поддакнул я.
Гимн
\"Спасибо за помощь\", попрощался он.
Я люблю армию.
Когда я возвращался домой, движение на дороге стало, пожалуй, ещё хуже. Люди так неслись с драгоценными листами фанеры на крышах своих авто, словно они только что ограбили банк. Они были раздражены от напряжения, которое пережили стоя в очередях часами, боясь что кто-то может влезть без очереди или же гадая, останется ли что-нибудь для них, когда подойдёт их очередь.
Я очень люблю нашу армию. Я считаю, что мы играем мало маршей. У меня комок в горле, когда — чеканный шаг и державная поступь шеренг. Я фанатик строевого шага, мало маршей!
Остальные же спешили занять своё место в тех же самых очередях и ненавидели тех, кто был в первых рядах и наверное уже купил последнюю батарейку во всей Флориде.
Это после армии я стал обращать внимание на походки людей. До армии я — шаркал. Будто постоянно в тапочках, как старый дед.
В целом, это была восхитительная смесь враждебности, гнева, и паранойи, и это должно было бы очень меня радовать. Но надежда на хорошее настроение исчезла, как только я сообразил что напеваю какую-то знакомую мелодию и не могу остановится. И когда я наконец узнал эту мелодию, вся радость праздничного вечера была разрушена.
Через три месяца службы ротный на строевом смотре сказал: «Кто пробьет при прохождении строевым шагом вот эту самую половицу — поедет в отпуск».
Это была мелодия из моего сна.
Честно говоря, мне мучительно хотелось в отпуск, и я очень быстро научился ходить строевым шагом.
Музыка, которая играла в моей голове вызывала чувство жара и пахла чем-то горелым. Это была простая, повторяющаяся, не сильно цепляющая мелодия, но напевая её про себя, проезжая по Саут Дикси Хайвэй, я чувствовал себя уютно от этих повторяющихся нот, будто это была колыбельная, которую мне пела мама.
Половица, кстати, была самая обыкновенная — доска, коричневая краска, четыре гвоздя — два и два. И чуть-чуть прогибалась.
И я по-прежнему не понимал, что всё это значит.
Я маршировал каждый вечер. Я стаптывал сапоги, сушил ноги, у меня стали синими пятки. Я прослыл сумасшедшим. Мне уже снились древесный хруст и нога, проваливающаяся в пустоту. Когда я бил ногой, у меня зверело лицо. Каждый шаг мой — сильный, нарастающий — это шаг домой. Я чувствовал это предметно.
Я был уверен, что независимо от того, что приключилось с моим подсознанием, причина была простой, логичной и понятной. С другой стороны, я не мог придумать никакой простой, логичной и понятной причины того что я во сне слышу музыку и ощущаю жар на лице.
Я уже никогда не шаркал. Даже в простом шаге, в личное время нога сама невесомо взлетела и красиво шмякалась в землю, настойчиво и сильно. Я и без сапог ходил так же, и только так.
Мой телефон завибрировал и, так как движение на дороге замедлилось, я ответил на звонок.
Ротный с интересом разглядывал половицу. Она сильно посветлела, с нее облетела краска рваными островами, и стали выламываться щепки.
\"Декстер\", просипела Рита, и я едва узнал её голос. Она говорила таким потерянным и разбитым голосом, \"Коди и Астор. Они пропали\".
Но не только это отличало данную половицу. Когда перед моим дембелем в казарме перестилали полы, оказалось, что именно эта половица лежала впритирку ка бетонной балке — все остальные имели под собой какой-то запас пустоты, и лишь она — впритирку, тесно, непоколебимо. Только слегка покачивалась.
Ротный сиял. Он думал, теперь я перестану махать руками и стучать ногой. Он ошибся. Сняв сапоги, я хожу точно так же, вызывая общее недоумение и смех, ищу братьев своих по отмашке рук, по подъему носка и выдерживанию равнения, по неслышному маршу и буханию каблуком в ненавистный асфальт.
Дела продвигались действительно хорошо. Новые хозяева чудесно подходили. Они стали группироваться, и после недолгих уговоров, они легко слушались ЕГО советов по поводу правильного поведения. Они построили большие каменные здания, чтобы чтить ЕГО потомков, выдумали сложные церемонии с музыкой, чтобы вводить себя в транс. И они делали это с таким энтузиазмом, что вскоре их стало слишком много. Если у хозяев было всё в порядке, то они убивали некоторых из благодарности. Если всё шло ужасно, они убивали в надежде, что ЭТО улучшит их дела. И всё что надо было делать ЕМУ это позволить, чтобы это случилось.
Хотя иногда мне становится страшно, когда я понимаю, что армия и жизнь — это разные вещи, хоть и правятся одинаковыми законами. И чем сильнее стучишься ты в землю — тем скорее она тебя пустит. Те, кто шаркает, действительно дольше ходят по казарме, те, кто пытается оставить следы, действительно скорее едут в отпуск.
Теперь, имея свободное время, ОНО стало обдумывать результаты ЕГО воспроизведения.
Но у меня есть надежда: когда мы устанем ходить, когда с бессрочными отпускными билетами мы отправимся наверх или вниз, мы сделаем это ногами вперед — смотрите на них, в этом смысл; и тот, кому велено разбираться, кто должен решить для себя, а значит — для всех, — и пометить себе в бумажке что и как, он легко поймет и отделит розовые, нежные пятки тех, кто всю жизнь давил живое, ходил по плоти и цветам, от черных, потресканных, раздутых, мозолистых пяток искателей правды, гонимых поэтов, безвестных бродяг, не сдавшихся беглецов, несчастных пророков, честных бедняков и неутомимых пешеходов — детей.
Сначала, когда всё набухало и затем взрывалось, ОНО приходило к новорожденному, успокаивало его, уменьшало его страх и срасталось с ним сознаниями. И новорожденный отвечал приятным рвением, быстро и счастливо учился всему, чему ЭТО учило, и с удовольствием участвовал во всём. И затем их стало четверо, потом восемь, шестьдесят четыре – и вдруг их стало слишком много. С таким количеством было трудно. Новые хозяева стали ссориться по поводу нужного количества жертв.
И поэтому — мало маршей играем.
ОНО было практичным, и ничего более. ОНО сразу увидело в чём проблема, и решило ее, уничтожив почти всех кого породило. Несколько спаслось и затерялось в мире, в поисках новых хозяев. ОНО оставило всего нескольких возле СЕБЯ, и тогда всё наконец встало на свои места.
Мало маршей!
Какое-то время спустя, те что спаслись, стали наносить ответные удары. Они основали свои конкурирующие храмы и придумали свои ритуалы. Они посылали свои армии на НЕГО, и их было много. Переворот был огромен и продлился очень долгое время. Но ОНО было самым старым, опытным и самым мудрым и поэтому, в конечном счете ОНО победило других, кроме нескольких, кто смог скрыться.
Другие, скрывшиеся в разных хозяевах, вели себя тихо, и поэтому многие выжили. Но ОНО, наученное тысячелетиями, знало, что терпение важно. У НЕГО было много времени, и ОНО могло себе позволить быть терпеливым, не спеша отлавливая и убивая убежавших. И медленно, осторожно выстраивая великий и великолепный культ в честь самого СЕБЯ.
ОНО сохраняло СВОЙ культ; тайно, но он жил.
И ОНО ждало других.
ГЛАВА 37
КАК МНЕ ХОРОШО ИЗВЕСТНО – МИР ЭТО НЕ ОЧЕНЬ-ТО СЛАВНОЕ МЕСТО. Существует бесконечное количество ужасных вещей, которые могут приключиться с человеком, особенно с детьми: их может забрать незнакомец, друг семьи, или даже разведённый папаша; они с лёгкостью могут пойти погулять и потеряться, провалиться в водосточный колодец, утонуть в бассейне у соседей, а с приближением урагана, таких возможностей стало ещё больше. Этот список может ограничиться только их собственным воображением, а у Коди с Астор воображение было что надо.
Но когда Рита сообщила, что они исчезли, я даже не задумывался о водосточных канавах, дорожных авариях или бандах мотоциклистов. Я знал что случилось с Коди и Астор. Знал это со всей холодной, твёрдой уверенностью, которая была даже крепче шепота моего бывшего Пассажира. Одна единственная мысль билась у меня в голове и я совершенно не подвергал её сомнению.
Полсекунды ушло, чтобы зафиксированные слова Риты слились в моём мозгу в калейдоскоп картинок: преследующая меня машина; ночные визитёры, рвущиеся в двери и окна моего дома; жуткий парень, оставивший визитку детям, и самое главное – слова профессора Келлера: \"Молох любит человеческие жертвоприношения. Особенно детей\".
Я не понимал, почему Молоху понадобились именно мои дети, но совершенно не сомневался, что он, она или оно взяло их. А ещё отчётливо понимал, что это не очень полезно для Коди и Астор.
Мгновенно я рванул домой, вклиниваясь в движение, как настоящий уроженец Майами, и уже через несколько минут выходил из машины. Рита стояла под дождём в конце подъездной дорожки, похожая на маленькую, несчастную мышку.
\"Декстер\", прошептала она бесцветным голосом, \"Пожалуйста! О, боже, Декстер, найди их!\"
\"Запри дом. Поедем\", тихо приказал я.
Она взглянула на меня так, будто я приказал бросить детей и идти развлекаться в боулинг. \"Давай! Я знаю где они, но нам понадобится помощь\".
Рита развернулась и побежала в дом, а я достал телефон.
\"Ну чего?\", ответила Дебора.
\"Мне нужна твоя помощь\", сказал я.
Наступило короткое молчание, а затем в трубке раздался громкий смех. \"Боже мой! Скоро нагрянет ураган, плохие парни выстроились в очередь, поджидая нужный момент, чтобы выскочить и набедокурить! А тебе нужна моя помощь!\"
\"Коди и Астор исчезли. Их взял Молох\", быстро проговорил я.
\"Декстер\", выдохнула она.
\"Я должен их найти быстро и мне нужна твоя помощь\".
\"Давай сюда\", отрезала она.
Как только я убрал телефон, из дома выскочила Рита и пробежала прямо по уже образовавшимся лужам. \"Всё закрыла\", сказала она, \"Но, Декстер, а вдруг они вернутся, а нас нет?\"
\"Сами они не вернутся. Только мы сможем их вернуть\". Очевидно это были не те слова, которых она ждала. Она в испуге сунула почти весь кулак в рот, изо всех сил стараясь не закричать. \"Садись в машину, Рита\", подтолкнул я её и открыл дверцу. Она смотрела на меня большими, испуганными глазами поверх почти откушенных суставов на пальцах. \"Давай же\", снова подтолкнул я и она наконец села в машину. Я сел за руль, завел машину и выехал с дорожки.
Зёма
\"Ты сказал…\", запинаясь, пробормотала она, \"Ты сказал, что знаешь где они\". Я с облегчением отметил, что она наконец вытащила свой кулачок изо рта.
Иронический дневник
\"Точно\", подтвердил я, не глядя сворачивая на главное федеральное шоссе, и как только позволяла обстановка на дороге, набирая скорость.
\"Где они?\"
Я иногда думаю: как мы связаны с этими листами бумаги, синими и фиолетовыми строками, белыми полянами абзацев, что как вздох, и муравьиной тропинкой многоточий; ряды этих букв — колючая проволока, страница — наш концлагерь, как повязаны мы этим нудным постоянством внутреннего напряженного слушания себя, своей тишины между паузами сердцебиений жутким слухом уходящего времени, уходящего через нас, потому что мы — рваные края этой пробоины, мы — опаленные окраины этого ожога, мы — на линии разрыва этой сети, каждая ее ячейка лопается в нас…
\"Я знаю у кого они. Дебора поможет нам узнать где они\".
Мы, прикованные ко времени наручниками часов, принужденные к ежедневному белому зеркалу бумаги, мы, что бы ни случилось — прекрасный взлет или дрожащая мерзость поворотов, мир тысяч лиц и музыки слов, — мы придем, как заколдованные, к горбатому нами столу и будем, перебирая среди знакомых и пошлых слов, искать то единственное, но все же бесконечно далекое от сердца сочетание, которое будет испорчено вконец напряженным и неумелым голосом при чтении…
\"Господи, Декстер\", Рита стала тихонько всхлипывать. Даже если бы я не был за рулём, я и тогда не знал бы что следует говорить и делать в таких случаях, поэтому я просто сконцентрировался на вождении, стараясь довезти нас до участка в целости и сохранности.
Дневники наши — стрелы, не достигшие цели и упавшие в мягкую траву, потерявшие друг друга ладони, грубые скворечники для жар-птиц.
* * *
В очень уютно обставленной комнате зазвонил телефон. И это не было дурацкое чириканье или мелодия сальсы, и даже не фрагмент Бетховена, что обычно звучит в современных мобильниках. Вместо этого звучал простой телефонный звонок, как трель старых стационарных телефонов.
Когда весна, сильнее всего в
гарнизоне пахнет свинарником.
Житейское наблюдение
И такой консервативный звук очень гармонировал с обстановкой этой элегантной комнаты. В ней стоял кожаный диван и в тон ему два обтянутых кожей стула, такой хорошей, что сразу вспоминается пара любимых кожаных ботинок. Телефон лежал на тёмном журнальном столике красного дерева, стоящем в дальнем углу, возле бара из соответствующего дерева.
Очередного приезда генерала ждали четыре дня.
В целом эта комната выглядела как старомодный, добротный клуб для богатых джентльменов, где можно приятно расслабится не замечая времени, за исключением одной детали: всю стену между буфетом и диваном занимал огромный деревянный шкаф со стеклянными дверцами – нечто среднее между трофейными витражами и книжными полками для редких книг. Однако вместо плоских полок он был оснащен сотнями войлочных ниш. И более половины из них были наполнены керамическими бычьими головами в натуральную величину.
Четыре дня по центральному проходу казармы никто не шастал — все лезли прямиком по кроватям, чтобы не испоганить труд целого взвода, наяривавшего доски мастикой; все нагладились; сапоги сияли, как у кота, гм… глаза; личный состав до дыр заелозил указкой карту, обозначая столицы мракобесов и реваншистов, а молдаванин Качук, плохо рубивший по-русски, заучил на слух:
В комнату не спеша, но и без лишней старческой нерешительности, вошёл пожилой мужчина. В его походке чувствовалась уверенность, что присуще более молодым представителям мужского пола. Его волосы были седы и густы, а кожа на лице была такой гладкой, словно отполированной сухим ветром пустыни. Он шёл к телефону, полный уверенности, что кто бы не звонил, он не бросит трубку пока не ответят. И он оказался прав, так как телефон всё ещё звонил когда мужчина поднял трубку.
«Идеологи империализма делают большую ставку на идеологические диверсии и шпионаж» на случай, если генерал спросит: «Как дела?»
Ротный потребовал от старшины, во-первых, чтобы с крыш не капало, во-вторых, не раскрывать рта, чтобы не обронить какое-нибудь искреннее слово.
\"Да\", произнес он и голос его бы молодым и сильным. Слушая своего собеседника, он взял в руку нож, лежащий возле телефона. Нож был из старинной бронзы. Ручка ножа была в виде головы быка, вместо глаз которого были два больших рубина, а на лезвии были выгравированы золотом буквы очень похожие на МЛК. Как и этот пожилой мужчина, нож был намного старше и крепче нежели выглядел. Он лениво водил пальцем по лезвию, пока на пальце не появилась капля крови. Казалось что мужчину это не испугало. Но нож он опустил.
Генерал наш был старенький и вялый: все силы своей души он вложил в получение лампасов. После этого жизнь стала доживанием, но не потеряла смысла, поскольку больше всего на свете генерал любил наш свинарник — это было его лелеемое детище, — и, приезжая, он торопился прежде всего туда. Он душой страдал за судьбы свинок, ласково называл их «земы». Заходя в свинарник — одноэтажный длинный сарай с полуотвалившейся побелкой и глубокомысленными взорами едва не заплывающих жиром глазок за железными прутьями, — он с ходу начинал кликать старшого:
\"Отлично\", проговорил он, \"Привези их сюда\". Какое-то время он ещё слушал, слизывая кровь с пальца. \"Нет\", сказал он, и провёл языком по нижней губе, \"Остальные уже собрались. Ураган не помешает Молоху и его людям. За тысячи лет мы видали и похуже, однако мы всё ещё здесь\".
— Петро! Петро! Петруша! Где мой Петро?!
После напряженных шорохов из дальней каптерки, манившей запахом жаренных с салом картох, вылезал здоровенный Петро с заспанным видом и соломой в волосах. Он ради порядка бросал сокрушенный взгляд на голубоватые джинсы, заляпанные навозом, и начинал басить: «Таа-рыш генера…»
Он снова послушал ответ и резко перебил, \"Нет! Никаких отсрочек! Пусть Наблюдатель привезёт их сюда. Время настало\".
— Петя, — пронзительно, по-детски умолял генерал, — блин, свинки дохнут! Крысы бегают, как собаки!
Мужчина положил трубку и какое-то время стоял в раздумье. Затем снова поднял нож и на его старом, гладком лице появилось какое-то выражение.
— Убиваем, таа-рыш генера-а…
И это была почти улыбка.
— Где?! — вопил генерал.
— Вон там лежат. Три штуки.
— Дак они уже третий месяц лежат — завоняли уже. Петя, скажи ребятишкам: кто убьет пятьдесят штук — поедет в отпуск!
Ветер с дождём бил сильными порывами и большая часть жителей Майами уже сидела дома и заполняла страховки на будущие повреждения. Так что движение на дорогах не было интенсивным. Один из сильных порывов чуть не сдул нас с трассы, но кроме этого случая мы доехали довольно быстро.
Мне всегда было жалко нашего генерала. Однажды его прихватило сердцем прямо в свинарнике — ему попался боец, волокущий мешок с комбикормом прямо по асфальту.
Дебора ожидала нас за первым столом. \"Пойдём ко мне в офис. Расскажете что произошло\", пригласила она и мы прошли с ней в лифт и поднялись вверх.
Когда генеральская «Волга» миновала КПП, мы уже стояли двумя шеренгами, струя серебристый парок в серое еще небо. Лично я видел желтый бок казармы с полузатертой надписью «ДМБ-86» и думать ничего не думал.
Называя \"офисом\" место своей работы, Дебора явно преувеличивала. Это была одна из похожих друг на друга кабинок в большой комнате. Всё пространство заполняли стол, стул и еще два складных стула для гостей, на которые мы и присели. \"Итак, что произошло?\", наконец задала свой вопрос Дебора.
Генерал долго сидел боком, уже распахнув дверцу, грустно опустив голову и вывернув нижнюю губу, задумчивый, как десятиклассница, которую потянуло на солененькое. Командир, замполит и старшина тянулись в струнку, подобострастно приоткрыв рты, словно приехал не генерал, а стоматолог.
\"Они… Я послала их на двор собрать игрушки и всякие вещи. Из-за урагана\", тихо проговорила Рита.
Наконец правый ботинок генерала приземлился на асфальт.
Дебора кивнула и спросила, \"И что потом?\"
— Гота! — завопил картавый ротный. — Гавняйсь, смигна!
\"Я прибиралась в доме. И когда вышла за ними… их не было. Я не… меня не было всего несколько минут, а они…\", Рита заплакала, прикрыв лицо руками.
Генерал еле проплелся вдоль строя со стариковской умильной гримаской, и ноги его ослабели около сержанта Дороша. Если бы он даже захотел пройти дальше, это было бы невозможно. Геройский Дорош надул свою грудь так, словно ему за пазуху засунули арбуз, — это препятствие притормозило генерала.
\"Ты видела кого-нибудь рядом с ними? Может какие-нибудь незнакомые машины поблизости? Что-нибудь странное?\".
— Ну… как служба, сынок? — Генерал еле вспомнил, что надо сказать.
\"Нет. Ничего. Они просто исчезли\", отрицательно покачала головой Рита.
— А-ат-лично!!! Товарищ генерал!!
Дебора посмотрела на меня, \"Что за чёрт, Декстер? Это и всё? Вся история? Откуда ты знаешь что они не играют у соседей в Нинтендо? \"
«А-а-аал!» — отдалось в окрестных строениях.
\"Ты что, Дебора? Если ты очень загружена работой, то так и скажи! Или прекрати нести чушь. Ты знаешь так же хорошо как и я, что…\"
Молодцеватый ответ был единственной воинской специальностью Дороша, обретавшегося при клубе, и всегда получался ошеломляющим. Генерал побледнел, и у него жалко и растроганно задрожали губы.
\"Я ни хрена не знаю! Так же как и ты, впрочем\", огрызнулась Деб.
От сотрясения воздушных масс с крыши некстати капнуло в непосредственной близости от генеральской огромной фуры. Старшина, заметив поворот командирского кумпола в адрес опальной капели, не выдержал и пообещал кому-то в строю:
\"Значит ты просто не обратила внимания\", и удивился, что я повысил тон почти как она. Эмоции? У меня? \"Та визитка, которую он оставил Коди, говорит нам всё!\".
— Сгниешь в параше! С очка будешь только спать приходить.
\"Кроме имени, места и причины. И мне всё ещё нужны какие-нибудь зацепки по этому делу\", проворчала она в ответ.
Генерал пополз дальше.
Даже при том, что я был готов поспорить с ней, в сущности спорить было не о чем. Она была права. Исчезновение Коди и Астор совершенно не значит, что у нас появилась новая информация о нашем убийце. Это только означало, что цель наша далеко, а времени у нас всё меньше.
Старшина, приметив еще одну каплю, повторно обласкал несчастного чистильщика крыши:
\"А что там с Уилкинсом?\", вспомнил я.
— И спать будешь на параше!
Она махнув рукой, ответила, \"За ним следят\".
Холодок выжал из меня последние капли дремоты, а значит, и всего хорошего, мне стало скучно — тут генерал и тормознул перед худым и носатым Аркашей Пыжиковым, который надувал грудь как раз передо мной.
\"Как в прошлый раз?\"
Пыжиков как-то пытался повеситься ночью на турнике, отправляясь в запределье посредством поясного ремня. Черт знает, что дернуло, — я честно топил на массу и пробудился уже от воплей. Пыжиков орал, как гусь перед казнью: «Грязь, — что ли, — все мразь…» — и не поймешь, что орал-то? И замолк с тех пор. Попросишь его что на вечере почитать — он же на актера в столице учился, — зло зыркнет и мотнет головой: хрен вам! Кладу я на вас.
\"Подождите. О чем вы толкуете?\", голос Риты почти срывался на истерику, \"Если есть какой-нибудь способ чтобы… хоть что-нибудь…\", она начала всхлипывать, и Дебора перевела взгляд на неё. Рита простонала, \"Пожалуйста\".
— Как служба, сынок? — вшептал генерал прямиком в Аркашино костистое ухо. — Жалобы есть?
Как только её голос отозвался во мне, он, казалось, был последней каплей боли, и я почувствовал опустошающее головокружение одновременно с далёкой музыкой.
Командир с замполитом даже прыснули легко и быстро: да и шутник же вы, товарищ генерал!
Я встал.
— Есть, — медленно сказал Пыжиков. — Домой очень хочется.
Покачнулся, услышал как Дебора назвала меня по имени, и тут пришла музыка. Мягко, но настойчиво она звучала во мне, словно всегда была здесь, только ждала момента когда я смогу услышать её не отвлекаясь ни на что. Когда я прислушался к барабанному бою, я понял что он меня зовёт, как звал всегда, но сейчас более нетерпеливо. Звук нарастал, близкий к финальному экстазу, и словно говорил мне – приходи, иди ко мне, следуй за музыкой.
— Ага, скучаешь, ага? — улыбнулся генерал, нетерпеливо поглядывая через плечо на свинарник. — По папе с мамой, ага?
Я помню, что был рад этому и тому что время наконец пришло. И даже сознавая, что Рита с Деборой пытаются что-то мне сказать, не думал что то, что они говорят важнее, зовущей и обещающей абсолютное счастье, музыки. Так что я улыбнулся, и кажется даже сказал им, \"Извините\", и вышел из комнаты нисколько не заботясь о выражении изумлении на их лицах. Выйдя из здания, я прошёл на дальний конец стоянки, туда, откуда шла эта музыка.
— Баба небось, — с юмором подключился старшина, вызвав бешеную пляску губ у замполита.
— Я по себе скучаю, — чуть громче сказал Пыжиков. — Домой хочется съездить.
Там меня ждала машина и это сделало меня ещё счастливее. Я спешил к ней, скользя по волнам музыки, и когда подошёл к ней, задняя дверца распахнулась… и больше ничего я не помню.
— Ну… — всплеснул генерал руками и, дабы все услышали, зычно протрубил: — Отпуск солдат должен заслужить!
Командир с замполитом чуть не захлопали в ладоши.
ГЛАВА 38
— Это как — заслужить?
— Ну, как-как… — Генерал начал малиноветь носом. — Все служат, как все, а ты — выслужись. Что-то особливое сделай. Командование тебя и поощрит.
НИКОГДА Я НЕ БЫЛ ТАК СЧАСТЛИВ!
По лицам командования было видно, что виды поощрения Пыжикова уже продумываются.
Счастье летело ко мне как комета, сверкающая и огромная. Прочеркнув тёмное небо и ввинчиваясь в меня на неимоверной скорости, поглощая всего меня и обещая унести в безграничную вселенную экстаза и всезнающего единства, любви, и бесконечного счастья понимания, во мне, надо мной и всех вокруг меня. Навсегда.
— А если просто так служить? Как все? Можно в отпуск?
Дурак ты, дурак, Аркаша.
И счастье укутало меня под девственно ночным небом тёплым, ослепительным одеялом ликующей любви и качало меня в колыбели бесконечной радости, радости, радости. И когда я, кружась всё выше и всё быстрее, всё больше переполнялся каждой возможной частичкой счастья, громкий хлопок прервал мой полёт и я открыл глаза. Я находился в маленькой тёмной комнате без окон, с бетонными стенами и таким же полом, и понятия не имел где я и как сюда попал. Единственный луч света исходил откуда-то выше двери, и я лежал на полу в этом пятне света.
— Можна… ишь ты, можна… — запыхтел генерал и заорал: — Можна в сапог товарищу на… Можна бабушку с разрешения дедушки! — Он отвернулся и огорченно побрел по тропке к свинарнику, враз окруженный свитой, но тут распихал ее и добавил: — Можна козу на возу!
Счастье исчезло, всё до капли, и вместо этого чувства нахлынуло осознание, что где бы я не находился некому было возвращать мне ни ушедшую радость, ни потерянную свободу. И хотя в комнате не было никаких бычьих голов – ни керамических, ни каких-либо других, не было никаких, разбросанных по полу, журналов на арамейском, не составляло труда сложить дважды два. Я последовал за музыкой, поддался эйфории и потерял контроль над своим сознанием. А это значило, что все несоответствия сходились – Молох меня заполучил, независимо от того реальный он или мифический.
Рота дружно заржала. Генерал повеселел и добавил:
Однако, не следует считать это доказанным. Вполне возможно что я ходил во сне, зашёл в какой-то чулан и стоит мне только повернуть ручку двери и я свободен. Я с некоторой трудностью поднялся на ноги, чувствуя себя словно после хорошего возлияния и пошатываясь. Я подумал, что бы не привело меня сюда, тут не обошлось без наркотиков. Я постоял немного, пытаясь сконцентрироваться на том чтобы комната не кружилась, и после нескольких глубоких вдохов мне это удалось. Сделав шаг в сторону я наткнулся на стену: очень крепкая бетонная стена. Кажется дверь тоже крепкая и к тому же хорошо заперта; она даже не дрогнула когда я ударил её плечом. Я обошёл комнату – она действительно была размером с чулан. Посредине комнаты находился слив, и это было единственной особенностью обстановки которую я обнаружил. И это не обнадёживало, так как могло означать как то что я могу использовать этот слив для справления нужды, так и то что я не задержусь надолго в этой камере, чтобы захотеть в туалет.
— Старшина, дай-ка мне этого бойца. И еще кого… Мне тут надо…
И отправился на свинарник.
Если дело обстояло так, то у меня возникают проблемы с верой в то, что я выберусь отсюда быстро.
— Та-ак, — сказал старшина, ласково оглядев нашу шатию-братию. Синхронно с «та-ак» каждый будто запах из кабинета с табличкой «Стоматолог» учуял — в животе начались некие бурные процессы.
Невзирая каковы у них планы на меня, не похоже на то что я мог что-нибудь сделать. Я читал Графа Монте-Кристо и Узника Зенды, так что знал – если бы я имел нечто вроде ложки или пряжки от пояса, то у меня был бы шанс вырыть себе путь на свободу за каких-нибудь пятнадцать лет. Но, кем бы они ни были, они неосмотрительно оставили меня без ложки, а также и без пряжки. И это рассказало мне о них многое. Они были очень осторожны, что вполне могло означать – опытны, и у них напрочь отсутствовало малейшее понятие о скромности, так как их совершенно не озаботил тот факт, что без пояса у меня спадут штаны. Впрочем, мне всё равно не было понятно кто они и что собираются со мной делать.
— Сидоров, Гвоздик, выйдтя из строя — на санузел! — разорвался первый снаряд.
Ничего из этого не было утешительным.
— Валиахметов на кухню, в овощерезку.
И ничего из этого не подсказывало мне что же делать дальше, разве что сесть на пол и ждать.
Мой смуглый сосед лишь невероятным усилием воли удержал готовую отчалить нижнюю челюсть…
Я так и сделал.
— Пыжиков… хлоп твою мать совсем, философ хренов… и кто там за тобой? Курицын — в распоряжение генерала Седова. Ждать на улице. Разойдись!
Размышления хороши для души. Во все века люди пытались найти тихое и спокойное место и выделить время, чтобы без помех поразмышлять. А здесь я имел как раз то что надо – покой и тишину. Никто не мешал, но мне всё же было трудно предаваться размышлениям в этой уютной бетонной камере.
Все дружно побежали в казарму, а я приторчал на месте, и не только затем, чтобы выкурить сигаретку, но и оттого, что фамилия моя Курицын и, как на грех, стоял я прямиком за Пыжиковым.
— Курицын, чего задумался? Пуговицу вон подбери — под ногами валяется, — это старшина мне. В самую морду.
Начать с того, что я вовсе не уверен что у меня есть душа. Если же она всё-таки есть, то о чём она себе думает, позволяя мне делать все эти ужасные вещи в течение долгих лет? Может Тёмный Пассажир занимал место этой гипотетической души? Возможно в его отсутствие у меня появится настоящая и я наконец стану человеком в полном смысле этого слова?
«Ет не пуговица, товарищ прапорщик, это с вашей головы винтик выпал», — это я ему. Про себя, конечно, заталкивая мгновенно схваченную пуговицу в карман. Старшина долгим взором смерил Пыжикова и утопал в казарму. Снег мартовский, мягкий и вязковатый, вялая капель ныряет оспинками в снег, а я смотрю на Пыжикова и размышляю, что же это нас ожидает в перспективе.
Так или иначе, но я всё же начал размышлять, хотя это не привело меня ни к чему. Я мог думать об этом хоть до посинения, но это не помогло бы мне понять, куда делся мой Пассажир или же где находятся Астор и Коди. Да и выбраться из этой маленькой комнаты мне это тоже не поможет.
Из казармы к нам уже летел командир первого взвода Шустряков, персонально ответственный за психическое состояние ефрейтора Пыжикова.
Я снова встал и обошел комнату ещё раз, только уже более тщательно высмотреть хоть что-нибудь, что поможет мне. В углу я обнаружил встроенный кондиционер – отличный способ выбраться, только если ты размером с хорька. Возле двери была электрическая розетка. И это всё.
— Хрен ли ты выпендриваешься, хлоп тать, — заканючил он с кислой физиономией уже на подходе. — Будешь все время в трении — сплавишься. Очень хреново, да?
Я встал у двери и ещё раз проверил её. Она была крепкой и толстой, что не оставляло мне ни крупицы надежды на то что я смогу сломать или как-то по-другому открыть её, не прибегая к помощи взрывчатки или дорожного грейдера. Я осмотрел комнату и не обнаружил здесь ни того ни другого.
Пыжиков молчал.
Пойманный в ловушку, запертый, захваченный, изолированный, заточённый. Даже большой выбор синонимов не делал меня счастливей. Я приложил ухо к двери. А действительно зачем надеяться? На что? Снова попасть в мир, где у меня больше не было никакой цели? Не лучше ли для всех кто знал меня, считать, что Декстер Побеждённый исчез в небытии?
— Так у вас еще лафа. Ты глянь, как салабоны живут. У тебя ведь все позади. Все ведь ваши деды рады и довольны. И ты так живи. Чуть-чуть осталось — и все будет, будет. Живи как все. Большинством все удобней.
Сквозь толщину двери я услышал нарастающий шум, который приближался. И когда звук был совсем близко, я узнал его: мужской голос спорил с другим – высоким и настойчивым, который мне был знаком.
— Да, — сказал Пыжиков, — особенно хоронить.
Астор!
— Да ерунда, все ерунда, два года — чепуха. — Шустрякову было холодно, и ему хотелось в дежурку, где старшина уже расставил нарды. — Вернешься домой…
\"Глупости!\", говорила она, проходя мимо моей двери, \"Я не обязана…\" И голоса пропали.
— Уже не вернусь, — сказал Пыжиков и пошел к лопате, воткнутой в сугроб, — это он чистил крышу.
\"Астор!\", как можно громче закричал я, хоть и понимал что она меня вряд ли услышит. И словно доказывая свою совершеннейшую глупость забарабанил двумя руками в дверь и снова завопил, \"Астор!\"
Солнце опушило наконец-то нежный край облаков мандариновой оборкой, и с крыш закапало — тревожно, плавно, больно…
Конечно никакого ответа не последовало, кроме слабой боли в пальцах. И так как я больше ничего не смог придумать, я сполз по двери и приготовился умереть.
— Петро! Петя-а! — звал генерал в свинарнике.
Я не знаю, сколько времени просидел облокотившись на дверь. Признаю тупое сидение у двери не показывает во мне героя. Я знаю, что я должен был вскочить на ноги, вытащить свое кольцо с секретом и просочиться сквозь стену при помощи своей радиоактивной силы. Но я выдохся. Дерзкий голосок Астор за дверью был последней каплей. Тёмного Рыцаря не стало. От меня ничего не осталось. Я был как пустой, не заклеенный конверт.
— Вернешься, то есть как — нет? Не убьют же тебя здесь, — недоуменно протянул Шустряков и заключил: — Ну, ты, давай, держись… Еще в театре тебя посмотрим. А ты, Курицын, поговори с товарищем, ведь ты член бюро, ведь не дело так… — И побежал в казарму, отмахивая в сторону рукой, свободной от придерживания на голове великоватой пижонской фуры, разительно напоминавшей генеральскую.
— И правда, — сказал я. — Вот турник даже из казармы убрали через тебя. Качнуться негде.
Итак, я сидел, прислонившись к двери, и ничего не происходило. У меня был почти готов план как повесится на выключателе, как вдруг я почувствовал толчки снаружи двери. Потом кто-то попытался её открыть.
Хлопнула форточка, и старшина высунул в весну свой чайник на три четверти.
Я, естественно, препятствовал ему, и он довольно ощутимо стукнул прямо в самый низ моего человеческого достоинства. Я соображал медленно и поэтому меня стукнули ещё раз. И я снова почувствовал боль. И, как первый весенний цветок, расцвела от полученной боли великолепная идея.
— Курицын, вы чего еще здесь болтаетесь? — Это он нам, увернувшись от сонной капли с крыши.
Я озверел.
«Меж ног болтается, таа-рищ праа-щик. Мы стоим». — Это я ему. Про себя, конечно.
Был не просто раздражён, а просто озверел от мысли, что кто-то использует мой зад как дверную пружину. Я был зол, разгневан, разъярён от недостатка хоть какого-то уважения к моей персоне. От предположения, что я был всего лишь ничтожным предметом, который можно закрыть в чулане и любому пихать! Не имеет значения, что совсем недавно я сам о себе был подобного мнения – это вообще не в счёт – я озверел, стал в полном смысле слова безумным, и без раздумий, изо всех сил, пнул дверь в ответ.
Пыжиков доложил, что указаний от генерала не поступало и мы ждем.
Старшина пофырчал и скрылся обратно, тут из-за угла и высунулся «зилок» армейского образца.
— Сырая нынче весна, — мрачно сказал я. — Это по нашу душу.
После небольшого сопротивления замок двери снова защёлкнулся. Я поднялся, подумав: \"Вот оно!\", не имея понятия что это значит. И увидев что дверь снова отворяется, я опять толкнул её, закрывая. Это у меня прекрасно получилось и я почувствовал себя лучше. Но поскольку часть чистого слепого гнева я выпустил, мне пришло в голову что, по большому счёту, толкание двери это бесполезное занятие и рано или поздно я проиграю. Ведь у меня не было никакого оружия или инструмента, а у того кто снаружи, кто бы он ни был, теоретически был неограниченный выбор.
От свинарника по узенькой тропке к нам уже косолапил генерал, оберегая от возможных брызг полы светло-голубой шинели. Свита, высоко выбрасывая ноги, лезла прямо по сугробам, что-то бодро и весело поясняя.
Пока я это всё обдумывал, дверь снова почти открылась, ударившись о мою ногу, и в то время как я автоматически пнул её обратно, меня посетила интересная мысль. Это конечно была глупость, настоящий выпад в духе Джеймса Бонда, но это могло и сработать. В любом случае мне терять нечего. Они там наверняка ожидали что я буду снова разъярённо сопротивляться – я как раз толкнул дверь плечом, но я отошёл от двери к стене и стал ждать.
— Сынки, это вы ко мне? А? — замямлил генерал, проявляя твердую память.
— Так точно, товарищ генерал! — Пыжиков задрал плечи и выгнул живот колесом.
Мгновение спустя дверь, не встретив сопротивления с моей стороны, широко распахнулась, грохнув о стенку. В комнату влетел человек в одежде похожей на униформу. Я схватил его за руку, этого оказалось достаточно, чтобы со всей силы повернуть и швырнуть его прямо лицом в стенку. Раздался звук удара, словно я шмякнул огромную дыню на пол кухни. Затем он отскочил от стены и рухнул лицом в бетонный пол.
— Ну, тогда, сынки, полезайте туда, в кабину, а я на «Волге» — дорогу показывать. Мне тут надо переехать помочь немного, ага?
И посмотрите! Вот стоит Декстер-возрождённый и торжествующий! Гордо стоит на ногах и поверженный враг лежит у ног его, а дверь ведущая к свободе, искуплению, и вполне возможно к лёгкому ужину открыта!
С таким лицом, как у генерала, нищие просили хлеба на паперти в глухую пору самодержавия и реакции…
Я быстро обыскал охранника: забрал у него связку ключей, большой карманный нож и автоматический пистолет, который не скоро ему понадобится. Затем закрыв за собой дверь, осторожно вышел в коридор. Где-то здесь Коди и Астор ждут меня, и я найду их. Что делать дальше я не знал. Но это и не имело никакого значения – главное я найду их!
— Зёма!
Водилой «зилка» оказался Сенька Швырин, мой корефан и зёма со второго взвода.
ГЛАВА 39
— Зёма, мля… — заревел Сеня, понукая свой избитый «зилок» вослед пестрой от весенней грязи «Волге» генерала, который то и дело поворачивал свой кумпол, дабы удостовериться, что мы еще не свернули с пути истинного в сторону женского общежития или пивбара «Саяны».
— Что ты… встреча… я, блин, не ожидал, мля. За… ачим эту мебель запросто, раз вместе. Что ты, зёма, вашу мать…
ЗДАНИЕ ОКАЗАЛОСЬ ПО РАЗМЕРУ КАК СТАНДАРТНЫЙ БОЛЬШОЙ ДОМ МАЙАМИ-БИЧ. Я осторожно крался по длинному коридору, с дверью в конце, схожей на ту у которой я только что изображал быка с кольцом в носу. На цыпочках я подошёл к ней и приложил ухо. Ничего не услышал, но это и не удивительно – дверь была слишком толстой.
Я важно кивал, косясь на Пыжикова, — видал, дескать, какой у меня зёма есть?
Взявшись за ручку, я медленно повернул её. Заперто не было и я толкнул дверь.
Надо заметить, что перевозка мебели населению никогда не была мечтой моей жизни и от нескольких опытов на этом поприще у меня остались тяжкие воспоминания о тесных лестничных клетках, табличках «Лифт не работает», режущих плечо канатах, сопящих коллегах, обтирающих задницами стены, и истошных воплях: «И рэз!» — и отупелый, пошатывающийся спуск вниз, проткнутый насквозь мыслью о следующей вещи.