— Эй, Дэвид! Как дела?

— Я открыл, — донесся из хранилища голос Дэвида.

— А вы стойте, как стояли. Полиция уже выехала.

— Спорим, что тогда готового кладбища не было.

Холмен мелкими, торопливыми шажками пересек вестибюль, направляясь к хранилищу. Дэвид открыл четыре больших депозитных сейфа и вытащил на центр комнаты четыре нейлоновые спортивные сумки. Три были синие, одна — черная.

— Не было. Мы хоронили его за цветочной клумбой.

— Куда мы его положим?

— Что в сумках? — спросил Дэвид.

Алек взял лопату.

— Сюда, я думаю. Рядом с Блейзом. Для меня это совершенно очевидно. Блейз был похоронен здесь последним, дата «1957». Вероятно, у следующих обитателей не было домашних питомцев.

— Чей-то ночной кошмар. Оставайся тут, парень. Так безопаснее.

Мег пошла между могилами, пытаясь определить последовательность захоронений. Сделать это было трудно, так как многие надгробия разрушились, однако все равно получалось, что последним здесь был похоронен Блейз, — за его могилой было два ряда по семь холмиков в каждом и еще три слева от нее.

— Похороним его справа от Блейза, — сказала Мег.

Холмен одну за другой поднял сумки и повесил их через плечо. Каждая была явно тяжелее пятидесяти фунтов.

Алек начал копать, а Мег вдруг захотелось побыстрее закончить с похоронами. Все это глупость, не пристало им, достойным, предположительно умным людям средних лет, заниматься таким делом; это ребячество. Однако она тут же отбросила эти мысли, вспомнив, как Алек рассказывал о похоронах своего кролика. У нее даже на мгновение возникло желание произнести слова прощания над могилой, где предстояло упокоиться Фреду. Нет, надо поскорее его похоронить, разровнять землю на могиле, уложить на нее снятый дерн и забыть всю эту чепуху о надгробии. Надо же, платан! Мег схватила другую лопату и принялась быстро копать усыпанную хвоей землю. Верхний слой был рыхлым, он поддевался лопатой так же легко, как мокрый песок у линии прибоя.

— Куда ты так размахнулась, — сказал Алек. — Мы же хороним Фреда, а не роем могилу под человеческий гроб.

— А что с остальными ключами? — спросил Дэвид.

Эти печальные слова он будет вспоминать, болезненно морщась и скрючиваясь от острых спазмов в животе.

— Держи у себя.

Лопата на что-то наткнулась, и Алек предположил, что это камень. Обкопав вокруг, он увидел плоскую кость. Значит, здесь уже похоронено какое-то животное… у которого была очень большая грудная клетка, подумал Алек. Мег он ничего говорить не собирался и решил просто быстренько завалить землей эти ребра с ключицей и начать копать заново рядом с женой.

Алек услышал, как где-то закричал грач. Наверное, в кронах высоких лип лиственного леса. В голову пришла неприятная мысль, что грачи — падальщики. Он решительно надавил ногой на лопату, вдавливая ее в плотную землю, и вдруг увидел, что Мег протягивает к нему свою лопату. А на ней лежит нечто похожее на кости, на веерообразную плюсну, причем очень маленькой стопы.

Пошатываясь, Холмен вышел из хранилища и тут же заметил, что двух клиентов не хватает.

— Обезьяньи? — слабым, дрожащим голосом спросила Мег.

— Наверняка.

Девушка, одолжившая ему телефон, указала на дверь.

— А почему нет надгробия?

Алек не ответил. Он продолжил копать и вынимать пахнущую смолой землю. А Мег выкапывала кости, у нее уже образовалась целая кучка.

— Они сбежали.

— Мы соберем их в коробку и снова захороним.

— Нет, — сказал Алек. — Нет, этого делать нельзя. Мег?..

«Вот черт», — подумал Холмен.

— Что это? В чем дело?

55

— Взгляни, — молвил он, поднимая что-то в руке. — Это ведь не собачий череп, правда? И не обезьяний?

Мысленно Сесил дал Холмену еще десять секунд. Он мечтал об этих проклятых деньгах, но не хотел умирать из-за них и не хотел быть схваченным, а пока Холмен находился в банке, шансы и на то и на другое возрастали. В конце концов Сесил решил посмотреть, в чем причина задержки. Если Холмена повязали, нужно как можно скорее уносить отсюда свою жирную натруженную задницу.

Глава 2

О тех событиях в Отсемонде Эдам думать отказывался. Они снились ему, и он не мог изгнать их из подсознания, а еще они возвращались к нему, вызванные какими-то ассоциациями. Однако Эдам никогда не позволял себе задерживаться на них, использовать метод произвольного доступа или подолгу разглядывать ментальный экран с возможными опциями. Когда процесс начинался, когда ассоциации — например, греческие или испанские названия, вкус малины, свет свечей в дверном проеме — запускали процедуру вхождения, он давно научился нажимать кнопку «Выход», как на компьютерах, которые продавал.

Сесил выключил мотор в тот самый момент, когда из здания выбежали мужчина и женщина. На пороге женщина запнулась, так что мужчина чуть не налетел на нее. Он помог ей подняться, и оба бросились прочь.

За все эти годы было только ассоциативное напоминание. Ему везло. В тот последний день они договорились больше никогда не встречаться, что разумелось само собой, а также при случайной встрече делать вид, будто не знакомы, и идти дальше. Прошло много времени с тех пор, как Эдам перестал гадать, что стало с остальными, куда их завела жизнь. Он не делал попыток отследить их карьеры и не заглядывал в телефонные справочники. Случись так, что внутренний следователь задал бы вопрос и потребовал бы от него честного ответа, он сказал бы, что ему было бы гораздо спокойнее, если бы знал, что они все мертвы.

Сесил завел мотор, готовый умчаться в любую секунду, но больше никто не появлялся.

А вот со снами получалась совсем другая история, это была иная зона. Они постоянно приходили к нему. Местом действия всегда был Отсемондо, и он один либо ночью, либо жарким днем, входил в окруженный стеной огород или поворачивал за угол и оказывался в коридоре, ведущем к черной лестнице, там, где Зоси видела призраки Хилберта и Блейза, и какой-то из них обязательно шел ему навстречу. Один раз была Вивьен в ярко-голубом платье, другой — Руфус в белом халате и с окровавленными руками. После конкретно этого сна ему стало страшно засыпать. Он намеренно лежал с открытыми глазами, опасаясь, что приснится еще один сон вроде этого. Вскоре родился ребенок, и это стало оправданием для бессонных, беспокойных ночей; он боролся с желанием спать до тех пор, пока не падал без сил, и тогда было не до снов. К его несчастью, Эбигаль оказалась замечательной малышкой и спала по семь-восемь часов.

В банке было тихо.

Это не только мешало ему оправдывать свое бодрствование необходимостью возиться с ней, но и пугало само по себе. Она спала так мирно, была такой тихой и спокойной. У него появилась привычка вставать по пять-шесть раз за ночь и заходить к ней, чтобы проверить, все ли в порядке. Такая острая тревога ненормальна, говорила Энн, если так будет продолжаться и дальше, ему надо сходить к психиатру. Она, мать, к счастью, спала без сновидений. Эдам действительно сходил к психиатру; ему прописали лечение, но от него не было никакой пользы — ведь не мог же он раскрыться и выложить всю правду о прошлом. Когда Эдам рассказал врачу, что боится зайти в комнату и увидеть, что ребенок мертв, ему предложили попринимать транквилизаторы.

Сесил снова заглушил машину, сунул пистолет в кобуру и вылез наружу, недоумевая, почему эти двое сбежали. Никто больше из банка не выходил — так что же случилось? Сесил направился к двери, но затем в нерешительности остановился, прикинув, что лучше вернуться в машину, подальше от всей этой бредятины.

Он огляделся, но полицейских мигалок на Уилширском бульваре видно не было. Казалось, все в порядке. Сесил посмотрел на банк и заметил с той стороны стеклянных дверей Холмена с перекинутыми через плечо нейлоновыми сумками. Он просто стоял на месте. Сесил помахал ему — давай скорей, чего ждешь?

Эбигаль сейчас полгода; это крупная, очень живая, безмятежная и ласковая девочка, которая утром в четверг конца сентября, оказавшись в очереди на регистрацию, окинула пассажиров лишенным любопытства взглядом, положила голову на подушку и заснула прямо в прогулочной коляске. Какая-то испанка, наблюдавшая за ней, просто грустно вздохнула, а одна американка с рюкзаком, раздраженная медлительностью персонала, заявила, что Эбигаль подала отличную идею. Эдам, Энн и Эбигаль — если у них когда-нибудь будет сын, то они назовут его Эроном, — летели на Тенерифе авиакомпанией «Иберия»; они планировали эту десятидневную поездку уже давно и ждали, когда Эбигаль немножечко подрастет и сможет выдержать смену климата и обстановки, но при этом останется достаточно маленькой, чтобы питаться маминым молоком.

Холмен, однако, не спешил покидать банк. Он сбросил сумки и жестом поманил к себе Сесила.

В Хитроу были сплошные толпы — а когда их не было, подумал умудренный опытом Эдам, много летавший по делам фирмы, — беспорядочно движущиеся массы необычно одетых людей. Закаленных путешественников — их отличали джинсы и рубашки, то есть неуязвимый стиль одежды, завязанные на талии свитера и дорожные сумки в багажных полках — легко было отличить от новичков в изящных льняных костюмах, дополняемых итальянским блеском и кожей, и в итальянских сапогах, которые, вероятно, в конце пути придется срезать ножом, чтобы освободить ноги, распухшие от долгого сидения.

Сесилу это не понравилось. Он не забыл о двух беглецах. Он вытащил сотовый и нажал кнопку быстрого набора. Холмен снова махнул ему, но Сесил поднял палец, прося подождать.

— Я бы хотел весь ряд от окна до прохода, — сказал Эдам, протягивая их билеты. — Да, и в некурящем салоне.

— Полицейский департамент Беверли-Хиллз.

— В курящем, — сказала Энн. — Иначе будешь сидеть один.

— Специальный агент ФБР Уильям Сесил, номер шесть-шесть-семь-четыре. Подозрительная активность возле банка на Уилширском бульваре. Сообщите дальнейшие действия.

— Ладно. В курящем.

— Слушайте. У нас куча вызовов по этому адресу. Отряд уже выехал.

Так уж получилось, что мест в курящем салоне не оказалось, к тому же остались только места в проходе. Эдам поставил два чемодана, один из которых был набит одноразовыми подгузниками на тот случай, если их трудно будет достать на Канарах, на весы, а потом, когда чемоданы по транспортеру подъехали к оператору, проследил, чтобы на ручки были наклеены правильные бирки. В прошлом году дважды — на пути в Стокгольм и во Франкфурт — его багаж потерялся.

Сесил почувствовал болезненный спазм в груди. Все, чего он желал, находилось в шестидесяти футах, но было недоступно. Плакали шестнадцать миллионов.

— Я бы сейчас поменяла Эбигаль подгузник, — сказала Энн. — Тогда мы можем сразу пройти в зону вылета и спокойно выпить кофе.

— Код два-одиннадцать. Прошу подтверждения. Преступник — крупный белый мужчина. Он вооружен. Повторяю — вооружен. Клиенты банка в замешательстве.

— А мне нужно найти банк.

— Понял вас, агент шесть-шесть-семь-четыре. Не приближайтесь, отряд уже выехал. Спасибо за дополнительную информацию.

Хихикнув, Энн указала на международный символ, обозначающий комнату матери и ребенка.

Сесил уставился на Холмена, но тут же краем глаза заметил сигнальные огни. В трех кварталах отсюда по Уилширскому бульвару в сторону банка стремительно неслись красно-синие мигалки.

— Почему бутылочка? Почему не грудь?

Сесил развернулся и бросился к машине.

Эдам кивнул, рассеянно скользнув взглядом по вывеске.

56

— Иди, пей кофе, я скоро к тебе присоединюсь. — Когда-то у него было чувство юмора, но теперь оно полностью исчезло. Его разъели сновидения и тревога, пронизывавшая все его действия и слова. — И не ешь больше одной датской булочки, — сказал он. — Наличие ребенка, знаешь ли, это не повод есть больше. Это подстегивает обмен веществ. Тебе нужно значительно меньше еды, чтобы набрать вес. — Так это или нет, он не знал, но хотел отомстить жене за желание сидеть в курящем салоне.

Холмен наблюдал за Сесилом с дурным предчувствием. Его смутило, что человек так долго треплется по телефону, когда рядом с ним лежат шестнадцать миллионов. Он снова махнул рукой Сесилу, чтобы тот подошел и взял деньги, но Сесил не прерывал разговора. У Холмена мурашки побежали по коже: явно происходило что-то недоброе. Тут Сесил резко кинулся к машине. Через считанные секунды на улице замелькали красно-синие огоньки, отражавшиеся в окнах дома напротив. Холмен понял, что время вышло.

Эбигаль открыла глаза и улыбнулась. Когда дочка вот так смотрела на него, Эдам — с болью и ужасом — начинал представлять, каково это — потерять ее, как он мгновенно и не раздумывая прикончит любого, кто причинит ей вред, как он легко и с радостью отдаст за нее жизнь. Но насколько труднее, думал Эдам, жить с людьми, чем умирать за них. Ассоциативный процесс всколыхнул воспоминания о другом отце. А он испытывал такие же чувства к своему ребенку, к своему малышу? Пришел ли он уже в себя? И можно ли прийти в себя? Эдам мысленно нажал на кнопку «Отмена», на очень короткое мгновение погрузился в пугающий мрак и с чистым сознанием направился к эскалатору, который находился в другом конце зоны регистрации.

Он просунул в дверь тяжелые сумки с деньгами, которые раскачивались в руках, как свинцовые маятники. В двух кварталах от банка к тротуарам жались машины, чтобы пропустить полицейских. Копы будут здесь через несколько секунд.

Мысли не выносят чистого сознания, точно так же, как природа — вакуума, поэтому голова Эдама стала быстро заполняться всевозможными прикидками и подсчетами, связанными с банками и обменным курсом. Наверху толпа оказалась больше, чем внизу, свою лепту внесли два рейса, один из Парижа, другой из Зальцбурга. Забрав багаж с транспортера, пассажиры одновременно устремились к таможне. Вдалеке Эдам увидел ярко сияющую бирюзово-голубую вывеску банка «Барклайз». Он очень не любил этот цвет, испытывал к нему отвращение, но предостерегающе звучавший внутренний голос всегда пресекал его попытки разобраться в себе и понять, откуда взялась эта антипатия. Только здравый смысл, или благоразумие, удержали его от того, чтобы из-за цвета не сменить банк. Эдам стал пробираться к бирюзово-голубой вывеске мимо билетных касс, локтем довольно сильно пихнул под ребра женщину в тирольской шляпке, бросил ей небрежное «извините» — и в бушующем море лиц увидел лицо человека, которого в мыслях всегда называл не иначе как индусом.

Холмен рванулся вслед за Сесилом, на бегу, как кегли, сбив двух пешеходов. Сесил уже добежал до «тауруса», распахнул дверцу и забирался в машину, когда Холмен схватил его сзади. Он потянул Сесила на себя, и оба упали.

* * *

— Какого черта ты прицепился ко мне, парень? Пошел прочь, — пробормотал Сесил, пытаясь залезть в машину.

Холмен дернул Сесила за ногу, не переставая молотить его кулаком.

Его звали Шивой в честь одного из богов верховной триады индуизма. Какая у него была фамилия, Эдам не помнил, хотя ему казалось, что когда-то он ее знал. Прошедшие десять лет несильно изменили лицо Шивы, если не считать, что оно стало более жестким и теперь несло в себе отпечаток грядущей печали, наследственной расовой скорби. Смуглая кожа казалась отполированной и имела цвет каштана; белки были голубоватыми, и создавалось впечатление, будто темно-карие зрачки плавают в подсиненной воде. Лицо было красивым, по типу более европейским, чем у любого англичанина, а черты — более арийскими, чем у любого нацистского идеала или прототипа, резкими и четкими, за исключением губ — пухлых, изящно очерченных, чувственных, — которые сейчас робко, неуверенно приоткрылись в зарождающейся улыбке.

— Отцепись от меня, черт возьми. Да пусти же! — воскликнул Сесил.

Оба задержали друг на друге взгляд всего на долю секунды, но за этот краткое мгновение черты Эдама сложились в мрачную гримасу, отторгающую, отталкивающую, порожденную ужасом, а улыбка на лице Шивы съежилась, остыла и исчезла. Эдам резко отвернулся. Он протолкался через толпу на более свободное место и ускорил шаг, почти побежал. Только побежать по-настоящему не получилось — народу было слишком много. Он добрался до банка, встал в очередь, на мгновение прикрыл глаза, прикидывая, что делать и что сказать, если вдруг Шива решит догнать его, заговорить с ним и даже прикоснуться к нему. Не исключено, что он упадет в обморок, подумал Эдам, если Шива прикоснется к нему.

Но Холмен уже почти ничего не боялся. Сквозь пелену пробивалось осознание того, что перед ним окровавленный агент ФБР с тридцатилетним безупречным послужным списком. Но единственным, что он видел в эти мгновения, было лицо Ричи, красное, зареванное, когда он бежал рядом с машиной Холмена и кричал, называя его неудачником. Он знал, что воспоминание о восьмилетнем пареньке с еще не выпавшими молочными зубами постепенно начнет блекнуть, и чувствовал неистовую, слепую потребность заставить этого человека расплатиться за все.

Мужчина отправился в банк, так как в такси по дороге в Хитроу сообразил, что у них нет наличных песет, хотя есть дорожные чеки и кредитки. На Тенерифе нужно будет заплатить таксисту и дать чаевые носильщику в гостинице. Эдам отдал кассиру половину того, что у него имелось в бумажнике: две банкноты по десять фунтов, и хриплым голосом — ему даже пришлось прокашляться, чтобы его было слышно, — попросил обменять их на испанскую валюту. Когда ему выдали деньги, он понял, что нужно отойти в сторону, чтобы уступить место следующему в очереди, — иного выбора не было. Огромным усилием воли он заставил себя повернуться спиной к кассе, поднять голову и посмотреть вперед на бескрайний зал прилета, снующие туда-сюда толпы путешественников. Эдам двинулся в обратный путь. Толпа слегка поредела, но было ясно, что через минуту-две, когда прилетит рейс из Рима, народу снова прибавится. Ему на глаза попалось несколько смуглых людей, мужчин и женщин, уроженцев Африки, Вест-Индии и Индии. Эдам никогда не был расистом, а сейчас им стал. Удивительно, думал он, что эти люди могут позволить себе путешествие в Европу.

Холмен не заметил пистолета. Должно быть, Сесил вытащил оружие, когда Холмен молотил его по спине, а сам Сесил пытался ползком добраться до машины. Холмен не глядя продолжал наносить удары, стараясь пригвоздить Сесила к асфальту, но наконец агенту удалось вывернуться. Вспыхнули три ослепительно белые вспышки, и громоподобное эхо сотрясло воздух над Уилширским бульваром.

— Заметь, в Европу, — сказал он Энн, когда они впервые оказались в аэропорту, а жена в ответ на это едкое замечание предположила, что черные, вероятно, едут домой или возвращаются со своей родины или с родины предков. — Это же Второй терминал, — заметил он. — Отсюда на Ямайку или в Калькутту не полетишь.

Мир вокруг Холмена замер. Он слышал только биение своего сердца.

— Наверное, нам следует радоваться, — произнесла Энн. — Это говорит об их уровне жизни.

В ожидании боли он уставился на Сесила. Тот оглядывался назад, судорожно глотая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. А за ними уже остановились патрульные машины, и усиленный мегафоном голос офицера выкрикивал слова, которые Холмен не мог разобрать.

— Ха! — отреагировал Эдам.

Он стал искать Шиву. Взгляд выхватил индуса, очевидно, сотрудника аэропорта, так как он был одет в форму и нес какие-то приспособления для уборки. Может, и в тот раз он видел его? Или вот этого лоснящегося бизнесмена, что сейчас идет мимо, с именем «Д.К. Пейтел» на багажной бирке? Все индусы, думал Эдам, похожи друг на друга. Несомненно, для них все белые тоже одинаковые, но этот аспект имел гораздо меньшее значение для Эдама. Важное заключалось в другом: вероятно, человек, которого он заметил в этом море лиц, был не Шивой. Не исключено, что его сознание, которое в большинстве случаев находилось под строгим контролем, на какое-то мгновение вышло из подчинения и в результате сна, приснившегося прошлой ночью, тревоги за Эбигаль, вида багажных бирок стало неуправляемым и восприимчивым к страхам и фантазиям. Кажется, узнавание произошло на индусской стороне, но разве он, Эдам, не мог ошибиться? Все эти люди часто стремятся снискать расположение, а угрюмый взгляд вызывает у них улыбку надежды или оборонительную улыбку…

— Долбаный сученыш, — прошипел Сесил.

Шива бы ему не улыбался, рассуждал Эдам, он наверняка постарался бы избежать встречи так же, как и он сам. В Отсемонде они занимались разными делами, он и Шива — по сути, все пятеро играли разные роли, — но действия, которые они совершили, те ужасные и бесповоротные шаги, будут жить в памяти каждого. За десять лет эти воспоминания не перешли в разряд тех, что могут вызывать улыбку. В некотором смысле можно утверждать, что Шива был ближе всех к сути и сердцевине всего случившегося, правда, только в некотором смысле.

Холмен посмотрел вниз. Перед ним горой валялись сумки с деньгами. Банкноты были опалены в тех местах, где их задели пули.

Сесил попытался просунуть дуло пистолета между сумками и ткнуть его в грудь Холмена, но на этот раз пистолет тихо щелкнул. Сесил швырнул пистолет в руки Холмену и на коленях пополз к полицейским, высоко держа над головой свое удостоверение.

— Будь я на его месте, — Эдам обнаружил, что говорит вслух, негромко, но губы его двигаются, — я бы вернулся в Индию. Если бы мне дали хоть полшанса. — Он прикусил губы, чтобы остановить их. Где родился Шива — здесь или в Дели? Эдам не помнил. «Я не буду думать о нем и о них, — мысленно велел он себе. — Я отключусь».

— ФБР! — кричал он. — Я агент ФБР!

Как можно надеяться хорошо провести отпуск, если в голове творится такое? А ведь он действительно собирался радостно проводить время. Непоследняя радость, которую обещал отпуск, заключалась в том, что все трое будут спать в одной спальне, и кроватку Эбигаль поставят (он проследит за этим) с его стороны кровати, чтобы он мог присматривать за дочкой долгими бессонными ночами. Эдам увидел Энн, которая стояла и ждала его у входа в зал вылета. Жена послушалась его и держалась подальше от мест, где была еда, но, как ни странно, это вызвало у него еще большее раздражение. Она вытащила Эбигаль из коляски и держала ее на руках так, как умеют только женщины, потому что имеют пышные бедра. И сейчас вид этих бедер разозлил Эдама. Эбигаль сидела верхом на правом бедре Энн, а спиной опиралась на ее руку.

Падая, переваливаясь с боку на бок и все так же вытягивая руки, он не переставал кричать и указывать на Холмена.

— Ты долго, — сказала Энн. — Мы думали, тебя похитили.

— Пистолет, у него пистолет! — надрывался он. — Я ранен!

— Не говори за нее.

Холмен бросил взгляд на пистолет, затем на патрульные машины. За ними прятались, присев на корточки, четыре офицера. Молодой человек, наверное ровесник Ричи, целился прямо в него.

Эдам этого терпеть не мог. «Мы думали», «Эбигаль думает» — откуда ей знать? Естественно, он никогда не рассказывал Энн об Отсемонде ничего, кроме одного: что наследство двоюродного дедушки помогло ему начать бизнес, подняло до тех высот, где он находится сейчас. В те дни, когда он был «влюблен» в Энн вместо того, чтобы просто любить ее (как он часто говорил себе, именно такие чувства испытывает мужчина к своей жене после трех лет в браке), его так и подмывало выложить все. Был период — всего несколько недель, возможно, два месяца, — когда у них установились очень близкие отношения. Казалось, у них общие мысли и они проникают во все тайны друг друга.

Усиленный мегафоном голос вновь загрохотал над Уилширским бульваром, на этот раз заглушаемый звуками приближающихся сирен.

— Что бы ты не смог простить? — как-то спросила она у него.

— Опустите оружие! Бросьте оружие и никаких резких движений!

Они лежали в кровати, в коттедже, который сняли в Корнуолле на весенние каникулы.

У Холмена не было оружия. Оно лежало на сумке с деньгами прямо у него перед носом. Он не двигался. Он слишком боялся.

— Сомневаюсь, что я вообще должен что-то прощать, не так ли? Ну, то есть то, что ты совершила, меня не касается.

Люди разбегались из банка.

— Считается, что Гейне на смертном одре сказал: «Dieu me pardonnera. C’est son métier».[4] — Ей пришлось перевести, потому что он плохо знал французский.

— Это он! — кричали они, указывая на Холмена. — Это был он!

— Ладно, тогда предоставим это Господу, это его работа. Послушай, Энн, давай не будем говорить об этом, ладно?

Сесилу удалось встать, и он, пошатываясь, бочком, попытался скрыться, не переставая размахивать удостоверением.

— Нет ничего, за что я не смогла бы простить тебя, — сказала она.

Эдам сделал глубокий вдох, перевернулся на спину, посмотрел в потолок, где пятна на штукатурке между окрашенными в темный цвет балками складывались в причудливые рисунки и силуэты — обнаженной женщины с поднятыми руками; головы собаки; острова, длинного, с клювом, очертанием похожего на Крит; остова крыла.

— Я видел его руку! Черт побери, я ее видел! Он полез за пистолетом!

— Даже… за растление детей? — спросил он. — За похищение ребенка? За убийство?

Холмен увидел, как четыре молодых человека снова поднимают оружие. Он закрыл глаза, стараясь не шевелиться…

Энн рассмеялась.

— Ведь мы говорим о вещах, которые ты мог бы совершить, не так ли?

… и ничего не произошло.

Холмен выглянул из-за сумок и увидел, что патрульные держат пистолеты дулами кверху, а вокруг суетятся другие офицеры. Оперативники из Беверли-Хиллз с винтовками и автоматами уже бежали к Сесилу. Надавав ему увесистых пинков, они перевернули его лицом вниз, скрутили руки, а затем двое торопливо подошли к Холмену.

Сейчас их разделяло такое огромное расстояние, что их нынешние отношения выглядели насмешкой над тем, что было в те далекие дни — на каникулах в Корнуолле и некоторое время до и после них. Если бы я ей рассказал, иногда думал Эдам, если бы я ей рассказал, тогда появился бы шанс и открыл передо мной дверь, мы либо расстались бы навсегда, либо сделали бы шаг к настоящей семейной жизни. Правда, прошло много времени с тех пор, как он задумывался об этом, потому что подобные размышления всегда обрывались кнопкой «Выход». Сейчас его сознание накрыли раздражающие тени тех размышлений. Он сам пронес бы Эбигаль через паспортный контроль, но она была вписана в паспорт Энн. Так и получилось, что девочка сидела на руках у Энн, когда пограничник сначала посмотрел на нее, потом прочитал ее имя, напечатанное в паспорте, затем снова посмотрел и улыбнулся.

Он по-прежнему не двигался.

Если это был Шива, думал Эдам, то хорошо, что он оказался среди прилетевших, а не отлетающих. Это значит, что Шива едет домой — где бы ни был его дом, в каком-нибудь гетто на севере, или на востоке, или в другом месте, закрытом для всех остальных, — а вот он уезжает. Следовательно, новая встреча с Шивой исключена. И какой вред, в конце концов, может быть от этого случайного обмена взглядами, если обмен вообще был, если это вообще был Шива? Естественно, он не верил, что Шива умер, как не верил в то, что умерли остальные. Конечно, у него было мало надежды, что удастся прожить жизнь, ни разу не встретив никого из них. Просто до последнего времени не было никаких упоминаний ни в газетах, ни в сплетнях. Эдаму везло. Ему действительно повезло, потому что встреча с Шивой ничего не изменила, не сделала ситуацию ни лучше, ни хуже. Жизнь и дальше пойдет своим чередом, продолжится в обществе Энн и Эбигаль, бизнес будет потихоньку расти, их благосостояние тоже вырастет — в следующем году, возможно, они переедут в более хороший дом, зачнут и родят Эрона, своего сына, — ассоциативные процессы извлекут Отсемондо из хранящихся файлов, а кнопка «Выход» их уничтожит.

Один из офицеров остановился на некотором расстоянии, держа автомат на изготовку, другой подошел поближе.

Жизнь будет течь более-менее спокойно, и время — день-два на Тенерифе — сотрет воспоминание об этом смуглом и блестящем облике, промелькнувшем среди бледных, встревоженных, напряженных лиц. Вероятнее всего, это был не Шива. В районе, где они живут, редко встречаются люди другого цвета кожи, кроме белых, так что неудивительно, что принял одного смуглокожего за другого. И разве не естественно, что при виде любого индуса в его памяти оживает Шива? Так случалось и раньше — в магазинах, на почтах. Да и какая разница, ведь Шива ушел, ушел на следующие десять лет…

Эдам решительно взял с ленты досмотрового аппарата их ручную кладь, протянул Энн ее сумочку и приступил к терапии, которую иногда применял, чтобы избавляться от злости на жену. Она заключалась в фальшивой доброте.

— Я хороший парень, — сказал Холмен.

— Пошли, — сказал он, — у нас есть время, чтобы купить тебе какие-нибудь духи в Duty Free.

— Не двигайся, сволочь.

Тот из офицеров, что был поближе, поднял пистолет Сесила, но не стал бить Холмена или выкручивать ему руки. Похоже, что, как только оружие оказалось у него, он перевел дух.

— Ты Холмен? — спросил коп.

Глава 3

— Он убил моего сына.

«Зло» — дурацкое слово. У него такое же значение — бессмысленное, аморфное, расплывчатое, путаное, — как у слова «любовь». Все имеют смутное представление о том, что оно значит, но никто не может дать четкое определение. Такое впечатление, будто слово подразумевает нечто сверхъестественное. Эти мысли в сознании Шивы пробудило предложение из рецензии на мягкой обложке романа, который его жена, Лили Манджушри, купила в аэропорту Зальцбурга. «Зло, — писал рецензент, — грозной тучей нависает над этой мрачной и впечатляющей сагой с первой страницы до самой развязки». Лили купила его, потому что на лотке это была единственная книга на английском.

— Поговаривают, что так, приятель. Но ты с ним расправился.

Когда Шива размышлял над этим словом, он мысленным взором видел ухмыляющегося и дурачащегося Мефистофеля в сюртуке и с крохотными изогнутыми рожками. События своего прошлого он никогда не рассматривал как зло, скорее как ошибки — безмерно печальные, совершенные под действием страха и алчности. Шива считал, что большую часть глупостей в мире люди совершают, руководствуясь такими чувствами. Называть это злом — то есть результатом целенаправленных расчетов и предумышленных дурных поступков — значит демонстрировать незнание человеческой психологии. Именно так он думал, идя рядом с Лили и везя их чемоданы на тележке, которую собирался оставить у входа в метро, когда вдруг встретился взглядом с Эдамом Верн-Смитом.

Второй коп тоже подошел вплотную.

— Уитс сказал, здесь была стрельба. Вы ранены?

Шива не сомневался, что видел Эдама. Для него европейцы не были все на одно лицо. К примеру, Эдам и Руфус Флетчер, оба белые, европейцы, с кучей англо-саксонских-кельтских-скандинавских-нормандских предков, были очень разными по внешности. Эдам — худощавым и белокожим, с лохматой темной шевелюрой (которая начала редеть), а Руфус — крупным и светловолосым с на удивление острыми, резкими для столь упитанного человека чертами. Шива видел Руфуса несколько лет назад, и тот либо не заметил его, либо не узнал, в этом он не сомневался. Что же до Эдама, то он все отлично разглядел, и в этом Шива тоже не сомневался. Он начал улыбаться, движимый именно теми мотивами, которыми Эдам и объяснял его улыбку, — желанием снискать расположение, защититься, отвести от себя гнев. Он родился в Англии, никогда не был в Индии, с колыбели говорил только на английском и давно забыл тот хинди, что когда-то учил, однако все равно сохранил защитную реакцию и застенчивость, присущие всем иммигрантам. Более того, они усилились, размышлял он, после событий в Отсемонде. С тех пор дела пошли хуже. Медленный, постепенный спад стал характерной чертой его финансового состояния, его судьбы, его счастья и процветания или перспективы на процветание.

— Думаю, нет.

Эдам бросил на него взгляд и отвел глаза. «Естественно, он не хочет знать меня», — подумал Шива.

— Полежите тут. Мы сходим за врачами.

Лили спросила, на кого он смотрит.

Сквозь растущую толпу протискивались Поллард и Лидс. Когда Холмен увидел Поллард, то попытался подняться, но она знаком приказала ему лежать. Холмен подумал, что зашел слишком далеко и шансов у него практически не осталось.

— На одного парня, с которым я был знаком много лет назад. — Шива использовал слова типа «парень», как сейчас, или «ребятенок», которые употребляют индусы, чтобы их речь больше походила на английскую, хотя в те времена никогда этого не делал.

— Хочешь пойти и поздороваться с ним?

Лидс направился к Биллу Сесилу, но Поллард сразу же бегом бросилась к Холмену. На ней была та же фэбээровская ветровка, что и в день их знакомства. Добравшись до Холмена, Поллард посмотрела на него сверху вниз, переводя дух. Потом улыбнулась и протянула руку.

— Увы и ах, но он не хочет знать меня. Я бедный индус. Этот тип не из тех, кто желает знаться со своими цветными братьями.

— Не говори так, — сказала Лили.

— Вот и я. Теперь тебе нечего бояться.

Шива грустно улыбнулся и спросил «почему?», но знал, что несправедлив и к Эдаму, и к самому себе. Разве, покидая Отсемондо и уходя разными дорогами, они не договорились делать вид, будто никогда не знали друг друга, не жили вместе? Разве они не решили, что в будущем станут друг для друга чужими и даже более чем чужими? Эдам придерживается этих условий. Вероятно, и Руфус с той девчонкой — тоже. Шива обладал одним качеством, которое делало его еще более покорным и еще более склонным к фатализму. Он умел обманывать других, а вот себя обмануть не мог, не мог притворяться, отрицать мысли. Ему бы даже в голову не пришло попытаться предать все забвению через запрет на воспоминания об Отсемонде. Он помнил о нем всегда.

— Я познакомился с ним в том месте, я рассказывал тебе, — пояснил он Лили. — Он был одним из нас. Вернее, он был главным, это был его дом.

Холмен выбрался из-под груды сумок, взял Поллард за руку, и она помогла ему встать. Он уставился на Сесила, который по-прежнему, раскинув руки, лежал на мостовой. Он наблюдал за тем, как офицеры скручивают Сесилу руки за спиной и связывают запястья. Лидс, бледный как смерть, с перекошенным лицом, ударил Сесила по ноге, но его оттащили полицейские из Беверли-Хиллз. Холмен повернулся к Поллард. Он хотел рассказать ей, как все произошло и что это он во всем виноват, но во рту у него пересохло. Она крепко держала его за руку.

— Тогда лучше не знать его, — сказала Лили.

— Все в порядке.

Они купила билеты. Эдам оказался прав: Шива жил на востоке Лондона в некоем подобии гетто. Лили сунула две карточки из зеленого картона в складки своего сари. Она была наполовину индуска, ее мать, венка, приехала в Англию в качестве au pair[5] и вышла замуж за врача из Дарджилинга, хирурга-ординатора, работавшего в одной из больниц Брэдфорда. Когда Лили выросла, а доктор умер, мать вернулась домой, поселилась в Зальцбурге и стала продавать пивные кружки с Glockenturm[6] в

Холмен покачал головой и пнул сумки.

сувенирной лавке. Именно туда они ездили каждое лето, когда Шиве давали отпуск, а проезд им оплачивала Сабина Шнитцлер, которая, вернувшись к своей девичьей фамилии и к родному языку, нередко бывала удивлена и даже озадачена тем, что ее окружают, как она выражалась, «все эти индусы». Лили, почти такая же белокожая, как Эдам Верн-Смит, была больше индуской, чем настоящие индусы: носила сари, отрастила почти до пояса типично австрийские вьющиеся каштановые волосы и брала уроки языка у соседа-бенгальца. В ее голосе появились певучие нотки, валлийские по ритмике и очень характерные для англоговорящих индусов. Шива считал, что должен был признателен ей за это, но признательности не испытывал. Как можно испытывать признательность, иногда спрашивал он себя, если женщина, на которой он женился, пошла против своих этнических корней?

Ничто и никогда уже не будет в порядке.

Он рассказал Лили об Отсемонде еще до того, как они поженились. Не рассказать он не мог — это было противно его натуре, да и желания скрывать не было… Но в детали не вдавался, обрисовал только контуры, выдал сухие факты. Лили почти не задавала вопросы. Однако он учитывал, что может настать время, когда придется все рассказать.

— Деньги Марченко, — сказал он. — Вот чего хотел Ричи.

— Ты был не виноват, — наконец сказала Лили.

Поллард коснулась щеки Холмена и развернула к себе его лицо.

— Суть в том, что они никогда не спрашивали моего мнения. Если бы я что-нибудь посоветовал, они все равно не обратили бы внимания.

— Нет. Ох, нет. Макс, все не так, как ты думаешь.

— Ну и ладно.

Она обхватила его лицо обеими руками.

Шива начал что-то торопливо объяснять, но тут же осадил самого себя. Правду рассказать можно, но не полностью. Открытость не требует, чтобы он рассказывал ей все.

— Постарайся забыть, — сказала Лили.

— Ричи не делал того, что ему приписали. Послушай…

— Я чувствую, что это будет неправильно. Я не должен забывать о ребятенке.

Возможно, то, что он увидел смерть собственного ребенка, своего и Лили, было неизбежностью. Это стало карой, справедливым наказанием. Однако он не христианин, чтобы смотреть на вещи под таким углом. По сути, он даже не индуист. Его родители, еще до его рождения в большей степени отойдя от своей религии и сохранив только некоторые из ее внешних форм, пренебрегали этим аспектом его воспитания. Но долгая расовая память жила в нем; осталась присущая всем приверженцам восточной культуры твердая убежденность, что эта жизнь — лишь одна из многих на великом колесе бытия и что его в зависимости от количества хорошего и плохого (в данном случае плохого) ждет перерождение. Он представлял, как возвращается нищим калекой, как выпрашивает милостыню на приморском бульваре в Бомбее. Абсурдность заключалась в том, что одновременно он верил в кару еще при этой жизни. Он воспринимал смерть своего сына, ребенка с placenta previa, который умер во время родов, как непосредственное возмездие, хотя не смог бы сказать, кто конкретно его заслуживал.

Поллард рассказала, как погиб его сын и, что было Холмену гораздо важнее, как он жил. Холмен не выдержал и разрыдался прямо там, на Уилширском бульваре, но Поллард тесно прижала его к себе, охраняя и давая выплакаться.

Пересекая больничный двор, отделявший родильное отделение от общего корпуса и административного здания, снова и снова прокручивая в голове их спокойные, но холодные слова, сообщение о смерти его сына, уходя от Лили, которая заснула после того, как ее накачали успокоительным, он поднял глаза и увидел Руфуса Флетчера. Руфус был одет в белый халат, с шеи у него свисал стетоскоп. Он шел очень быстро, значительно быстрее Шивы, в противоположном направлении — от похожего на лабораторию здания с высокими окнами, с мужчинами и женщинами в белой форме, перемещавшимися внутри, к главному корпусу. Он повернул голову, скользнул по Шиве безразличным взглядом и отвернулся. Руфус просто не понял, кто он такой, Шива в этом не сомневался; он просто не узнал в нем одного из членов их маленькой коммуны, где они в тесной близости жили почти два месяца. Шива изумился, обнаружив, что Руфус окончил университет и стал врачом. Естественно, он знал, что Руфус нацелен на это — к тому моменту он уже три года отучился на медицинском факультете и имел глубокие познания и мощный nous,[7] разве об этом забудешь? — но почему-то считал, что других постигла такая же участь, как и его, смертельно бессмысленная, когда в характере подавляется все амбициозное и предрасположенное к лидерству, когда превалирует потребность покаянно задвинуться в тень. Если скрывать свое лицо, если ходить с опущенной головой и жить в укромном уголке, только тогда есть надежда пройти жизненный путь хотя бы физически невредимым. Так думал Шива. Но другие, очевидно, так не считали — во всяком случае, Руфус, который шел по двору легко и свободно, а его стетоскоп на груди раскачивался вправо-влево. Он зашел в здание через дверь с надписью «Только для персонала», как потом определил Шива, и захлопнул ее с полным пренебрежением к призывам соблюдать тишину.

Часть 5

С тех пор Лили больше не беременела. Возможно, когда-нибудь у них будет ребенок. Лили еще нет тридцати, и для повторения такого печального явления, как placenta previa, причин нет, сказали врачи, а если бы оно образовалось, то они были бы готовы. Шива не настаивал на ребенке. Район, в котором они жили, и так отличался перенаселенностью и неблагоприятными условиями для проживания, и единственное, что можно было о нем сказать, что там меньше безработных, чем на севере Англии.

Через 32 дня

Их улица называлась Пятая авеню. В Англии нет обычая называть улицы по номерам, но так уж получилось. В Лондоне есть как минимум четырнадцать Первых авеню, двенадцать Вторых, девять Третьих и три Четвертых. Две другие Пятые авеню расположены в Западном Килберне и Манор-Парке, в этих районах также имеется одна Шестая авеню, а в Манор-Парке есть еще и Седьмая. Пятая авеню, на которой жил Шива, была длинной, извилистой улицей без единого деревца. Сначала она круто спускалась вниз, а потом резко взлетала вверх, хотя местность вокруг не была холмистой. В конце улицы, рядом со станцией метро, стоял небольшой торговый центр, который включал маленький супермаркет, принадлежащий пакистанцу, греческий ресторан, принадлежащий киприоту, магазин по торговле запчастями и прочим оборудованием для мотоциклов, а также газетный киоск. Хозяева киоска, когда их спрашивали, откуда они, прямо отвечали, что они капские цветные.[8] В середине Пятой авеню, где ее пересекала Певзнер-роуд, был еще бакалейный магазинчик и паб под названием «Боксер», а в противоположном конце располагались парикмахерская, в которой стриглись и мужчины, и женщины, а также букмекерская контора. Между этими тремя точками тянулись жилые дома из унылого багрянистого или грязного желто-зеленого кирпича; все эти здания были построены девяносто семь — девяносто девять лет назад. У обоих тротуаров цепочкой выстроились припаркованные машины. Если посмотреть на все это из-под полуприкрытых век, то может показаться, будто вдоль улицы протянулись разноцветные бусы.

57

Шива зашел в газетный киоск. У прилавка подбоченясь стояли два мальчика с Ямайки, поэтому он не смог сам взять газету из стопки. Попросив дать ему «Стандард», он протянул деньги между торчащими локтями мальчишек — проблем ему не хотелось. Сильнее всего здесь ненавидели индусов, а не белых. Ну а белых тут почти не осталось, кроме двух стариков, которые не могли никуда переехать, даже если бы захотели.

Когда Холмен спустился в холл, Перри уже сидел за столом. Обычно в семь часов он забивался в свою нору посмотреть очередную серию «Подсуден!» — Перри называл это передышкой, — однако сейчас он был на месте. У Холмена возникло подозрение, что Перри поджидает именно его.

Лили ждала снаружи, стоя между их чемоданами. Она храбрая, подумал Шива, если носит сари, покупает продукты в индийских магазинах и берет уроки языка бенгальского — ведь все это привлекает внимание. Ей было бы гораздо проще, если бы она позиционировала себя как белую. Ее выдают только характерные глаза навыкате, темно-карие с голубоватыми белками. Но люди не настолько проницательны, и здесь, слава богу, Лондон, а не Йоханнесбург пятидесятых. Лили уже давно могла бы перестать играть эту роль, он не раз предлагал ей это, даже умолял. Ее самобытность — это все, что у нее есть, возражала Лили и продолжала ставить на лоб кастовый знак, на который не имела никаких прав, носить золотые браслеты и готовить sag ghosht[9] и dal[10] вместо гамбургеров и жареной картошки, то есть того, что

Перри наморщил нос.

ели большинство обитателей района. Шива взял чемоданы, Лили — сумки, и они пошли к дому. По дороге им встретились трое черных, которые оглядели их с молчаливой враждебностью, и две пожилых белых, которые вообще не удостоили их взгляда.

— Господи, да от тебя запах как в борделе. Чем ты напрыскался?

Лили сразу же примется разбирать вещи. Светлую одежду она положит в одну сумку, темную — в другую и отнесет их в прачечную на Певзнер-роуд. Шива знал, что мешать этому бесполезно, она будет нервничать и раздражаться, если в доме останется грязная одежда. Пусть идет, решил он, ведь она не выходит на улицу после наступления темноты. В солнечный сентябрьский день с ней по дороге ничего не случится, а миссис Барахда, владелица прачечной, — ее подруга, вернее, самая близкая из подруг Лили.

— Ничем.

— Мой петушок работает, может, и не так хорошо, как раньше, но с носом у меня все в порядке. Ты пахнешь, как шлюха.

Пока жена разбирала вещи, Шива налил ей чашку чаю, закрыл чемоданы и спрятал их в кладовку под лестницей. Хорошо, что они живут в отдельном доме с тремя спальнями. В большинстве местных домов по две квартиры и по два входа. Он предложил Лили помочь донести сумки, но она ничего не желала слышать. Презирая традиционные устои — ведь Лили воспитала независимая мать-феминистка, — она считала нормальным, если мужчина носит чемоданы, но не сумки с грязным бельем.

Холмен знал, что Перри будет настаивать на своем, поэтому решил признаться.

Налив себе вторую чашку чаю, Шива сел за стол и развернул газету.

* * *

— Купил новый шампунь. На флаконе написано — аромат тропического сада.

Перри откинулся в кресле и фыркнул.

На большой фотографии принцесса Уэльская посещала интернат для неполноценных детей. В передовице рассказывалось о проблемах Ближнего Востока, еще одна статья была посвящена расовым беспорядкам в Западном Лондоне, которые выливались главным образом в уличные драки и битье стекол в магазинах. Шива быстро просмотрел страницу. Внизу в левой колонке он прочитал заголовок. По сравнению с самим текстом, включавшим всего один абзац, заголовок был непропорционально большим и даже разрушал симметрию полосы.

— Похоже, в твоем саду растут одни анютины глазки.

В заголовке говорилось: «В лесной могиле найден скелет», а дальше шла статья: «Копая могилу для своей умершей собаки, один землевладелец из Суффолка, проживающий недалеко от Хадли, обнаружил человеческий скелет. Оказалось, что останки принадлежат молодой женщине. На данной стадии расследования полиция отказывается давать какие-либо комментарии, а мистер Алек Чипстэд, дипломированный оценщик недвижимости, отказался отвечать на вопросы журналистов».

Перри громко расхохотался.

Шива прочитал статью дважды. Странно написано, подумал он. Такое же мнение у него складывалось о большинстве газетных сообщений и статей. Они практически ничего не знают, а то, что знают, подают в загадочном виде, чтобы возбудить у читателя аппетит и заставить его домысливать. К примеру, они не говорят, одно ли это лицо — землевладелец и мистер Алекс Чипстэд, хотя можно точно сказать, что именно это они и подразумевают.

Холмен мельком взглянул на входную дверь, надеясь увидеть машину Поллард, но на улице было пусто.

Шива ощутил, как верхняя губа и лоб покрылись испариной. Стерев пот платком, он закрыл глаза, открыл их и оглядел комнату, затем снова посмотрел в разложенную перед ним газету, как бы проверяя, не снится ли ему сон, не привиделось ли ему все это. Нет, заметка, естественно, осталась на месте.

— Вы только посмотрите, как прилизался, — продолжал Перри, восхищенный своим остроумием. — Ой, ой — не на свидание ли собрался?

Нет оснований, думал Шива, оправившись от первого шока, связывать эту находку с Отсемондом. Единственное связующее звено — это Суффолк, и он отлично помнит, что, когда первый раз собирались в Нунз, возник спор, где он находится — в Суффолке или Эссексе. Расплывчатость границ, наблюдавшаяся в то время, приводила к аномальным ситуациям, когда домовладелец с почтовым адресом в Эссексе платил налоги в совет графства Суффолк. Именно это и случилось с Эдамом Верн-Смитом.

Абсолютно точно, что это единственное связующее звено. Другое, естественно, — само тело молодой женщины. Нужно дождаться свежих новостей, подумал Шива, сжать зубы и ждать.

— Это не свидание. Мы просто друзья.

* * *

— С той женщиной?

Его пациентке — красивой, высокой, нарядно одетой женщине — было около пятидесяти. Надев за ширмой дорогое платье — от Джаспера Конрана, догадался он, — она подкрасила губы. Он только что взял у нее мазок.

— Прекрати называть ее «той женщиной». Получишь под зад.

— У вас внутри все в полном порядке, — сказал он ей, улыбаясь.

— Брось, она показалась мне очень миленькой. На твоем месте я бы всем говорил, что у меня свидание.

Сестра тоже улыбнулась. Она могла себе это позволить, потому что была на двадцать лет моложе и знала, что ее гинекологические проблемы, если таковые возникнут, будет бесплатно решать доктор Флетчер.

— Ты не на моем месте, так что заткнись. Иначе я попрошу Чи снова прислать тех парней — испортить вид твоей хорошенькой машинке.

Миссис Строусон сказала, что рада это слышать. Она выглядела довольной и успокоенной. Руфус предложил ей сигарету. Одним из многих качеств, которые внушали его пациенткам любовь к своему доктору — другими были привлекательная внешность, обаяние, молодость, ребячливость и общение с ними на равных, — являлась неспособность бросить курить.

Перри перестал смеяться и насупился. Когда у Чи дела шли хорошо, его ребята, как и было обещано, ремонтировали развалюху Перри. Старик страшно гордился, разъезжая по кварталу в новеньком, с иголочки, классическом автомобиле. Какой-то владелец рейнджровера предложил недавно за «меркьюри» пять тысяч долларов.

— Я страшный грешник, — часто повторял он им, — я врач, который курит. Говорят, на каждого из нас табачные компании тратят по пятьдесят тысяч фунтов в год рекламных денег.

Перри сгорбился и наклонился вперед.

И пациентка, особенно если она не курила, сразу начинала сочувствовать, у женщины пробуждался материнский инстинкт. Бедный мальчик, постоянные стрессы, работает на износ — неудивительно, что ему нужно какое-то расслабляющее средство, чтобы не сломаться.

— Хочу спросить тебя кое о чем. На полном серьезе.

Миссис Строусон облегченно вздохнула. Это был ее первый визит к Руфусу Флетчеру на Уимпол-стрит, и она радовалась, что приняла во внимание рекомендации своей подруги.

— А ты не пропустишь «Подсуден!»?

— А что у нас с контрацепцией? Вы могли бы рассказать, какие методы применяете?

— Погоди… думаешь, у тебя есть будущее с этой женщиной?

После намека на то, что она все еще в расцвете детородных лет, миссис Строусон без малейших возражений рассказала ему все. Отчет о древнем внутриматочном устройстве, установленном двадцать лет назад и с тех пор ни разу не менявшемся, стал еще одним поводом для веселья. Руфус все же предложил взглянуть на него — так, для пущей гарантии.

Холмен выглянул за дверь, но Поллард еще не приехала. Он посмотрел на отцовские часы. Он наконец-то отремонтировал их, и теперь они показывали время совершенно точно. Поллард опаздывала.

Платье от Джаспера Конрана снова было снято, миссис Строусон легла на кресло. Руфус взял зонд. Определить, находится ли на месте та самая штука, которую миссис Строусон, ко всеобщему удивлению, описала как похожую на греческую букву «альфа», было невозможно. Мыслями Руфус постоянно возвращался к «Стандарду», который он сложил и сунул в верхний ящик стола, когда сестра доложила о приходе миссис Строусон. Нет, это происшествие не имеет отношения к событиям десятилетней давности, естественно, не имеет. А вот если бы речь шла о том самом доме и о том самом теле, тогда в газете написали бы, что копали не в лесу, а на кладбище домашних животных. Не могут же они настолько ошибаться. Руфус уже забыл, сколько раз уличал прессу в неточности, он постоянно повторял Мериголд, что, когда читаешь, нельзя верить ни одному слову. Он велел — вернее, вежливо попросил — миссис Строусон одеваться.

— Если мы решим извлечь ее, — сказал он, — то надо это делать под анестезией. Сомневаюсь, что вам этого хочется, не так ли? Она вам не мешает. Как раз наоборот, я бы сказал. Вы, кажется, ею гордитесь. Почему бы не оставить ее на месте, если она хорошо работает?

— Перри, послушай, я уже хлебнул беды. Кэтрин — агент ФБР. У нее двое мальчишек. Она не захочет иметь ничего общего с таким типом, как я.

После ареста Сесила у Лидса открылась вакансия в банковском отделе, и он предложил ее Поллард. Позволить бывшему агенту вернуться на такое желанное местечко было в высшей степени необычно, но Лидс грохнул кулаком по столу, и проблема решилась. Теперь Поллард нужно было увязать свое нынешнее высокое положение, прежнюю службу и выход в отставку. Холмену это казалось хорошим делом, и он всячески подталкивал Поллард сделать шаг.

Иногда он представлял, как изумились, в какой ужас пришли бы многие из этих женщин, если бы знали, что эта внутриматочная штуковина является отнюдь не противозачаточным, а абортивным средством. Прежде чем ВМС сделает свою работу, должно произойти зачатие, яйцеклетка и сперматозоид должны соединиться в фаллопиевой трубе, а потом спуститься в матку и найти местечко, чтобы закрепиться; но похожая на «альфу» петля мешает им найти дом, и крохотный зародыш поплавает напрасно и в конечном итоге исторгнется из матки. Руфуса ни в коей мере не заботил моральный аспект, но сама тема очень интересовала. Он давным-давно решил, что не расскажет об этом ни одной из своих пациенток. Мериголд, своей жене, он, естественно, запретил давать место в своей матке этому инородному телу, или принимать таблетки, или подумывать о любом варианте так называемой реверсивной перевязки труб. В Милл-Хилле, в собственной постели Руфус использовал презерватив или практиковал coitus interruptus, в чем достиг небывалого мастерства и очень гордился этим.

— О боже! — сказал Перри. — Похоже, от этого нового шампуня с анютиными глазками ты совсем с ума сошел. Женщина никогда не приехала бы сюда, если бы не хотела иметь с тобой ничего общего.

Холмен решил подождать на улице. Он вышел из мотеля, но ровно через полминуты в дверях появился Перри. Холмен поднял обе руки.

Доктор сказал миссис Строусон, что, спасибо, прием окончен и что он сообщит ей о результатах анализа, проводил ее до регистратуры, где у нее забрали ее кровные сорок фунтов. Они пожали друг другу руки, Руфус пожелал ей приятной дороги до дома в Севеноксе и выразил надежду, что ей удастся проскочить пробки. Он знал, что врачей вроде него часто обвиняют в том, что о частных пациентках, которые платят им, они проявляют особую заботу, а пациенток, которые направляются к ним по системе государственного здравоохранения и которые платят деньги в бюджет, они воспринимают как неисправный механизм. Руфус знал об этом, и это, по сути, ему не нравилось. Открыв частную практику, он попытался сопротивляться такому отношению, но у него ничего не получилось. В стране с двумя народами он был слишком мал, чтобы принадлежать к праведным. В больнице, где толпились амбулаторные больные, где палаты были забиты стационарными больными, он был так загружен, так задерган, замотан и утомлен, а женщины были так покорны, невежественны или просто мрачны, что он забывал о принципах. Не то чтобы они не умели вести светскую беседу или не носили сумочки от Этьенна Эне, где в уютных гнездышках лежали золотые карточки «Америкэн Экспресс». Просто создавалось впечатление, что эти два сорта женщин принадлежат к разным видам, а роднит их только то, что находится под нижним бельем либо от Дженет Реджер,[11] либо из универмага «BHS». Свое отношение к ним Руфус, по сути, разграничивал по такому же принципу. Особую же заботу он проявлял только о своей жене и никак не о миссис Строусон и иже с ней.

— Пожалуйста, умоляю… ну, отвяжись.

На сегодня она была его последней пациенткой. Теперь наступает самое приятное время — период расслабления. Что бы он пристыженно ни говорил своим пациенткам, какие бы признания ни делал, он следил за количеством выкуренных сигарет и старался держаться между десятью и пятнадцатью. Но во вторую половину дня, после ухода последней пациентки, он всегда выкуривал две сигареты. Он курил и читал вечернюю газету в течение примерно получаcа, только после этого спускался в метро и ехал на Бонд-стрит.

— Просто хотел сказать тебе кое-что. По-твоему, сидит в своем клоповнике свихнувшийся старикан. Так вот, я ведь тоже не таким родился. Когда-то я был молод и жизнь давала мне шансы, открывала возможности. Несколько раз я совершал выбор, и он привел меня сюда. Уверен на все сто — сделай я другой выбор, и все обернулось бы иначе. Подумай над этим.

Сегодня это всегда приятное время было испорчено статейкой, которую Руфус прочитал перед приходом миссис Строусон. Газету принесла с обеда сестра и оставила на низеньком журнальном столике. У него в этом время был прием. Из-за того, что миссис Строусон опоздала на пять минут — он не возражал против таких опозданий, а вот «бюджетной» пациентке отказал бы в приеме, не приди она вовремя, — от нечего делать взял «Стандард» и увидел статью.

Тяжело ступая, Перри вернулся в пустой мотель. Холмен посмотрел ему вслед и почти сразу же услышал гудок. Поллард припарковалась за квартал до мотеля, но все равно заметила его. Холмен махнул рукой и увидел, что Поллард улыбается.

Полчаса были испорчены, но Руфус тем не менее оставался дисциплинированным человеком. К тридцати трем годам он не добрался бы до нынешних высот, если бы давал себе волю предаваться бесцельным размышлениям или невропатическому самокопанию. То, что он возродился, да так успешно, так блестяще, после тех травмирующих событий, было большим подвигом. Он подверг себя собственной терапии: сидел один в больничном кабинете и вслух рассказывал о случившемся. Руфус был одновременно и врачом, и пациентом; он задавал вопросы и отвечал на них с полной откровенностью, ничего не утаивая, раскрывая перед голыми стенами, перед металлическим столом и вращающимся черным кожаным креслом, перед окном с полуопущенными темно-голубыми жалюзи свое омерзение и досаду, свое отвращение к самому себе, свое стремление спрятаться в тень и страх, который временами, казалось, расправлял крылья у него в голове и принимался бешено молотить ими.

Холмен подумал над тем, что сказал Перри. Старик не понимал одного — Холмен боялся. Кэтрин Поллард заслуживала хорошего человека. Холмен изо всех сил старался стать лучше, чем был когда-то, но ему предстоял долгий путь. Он хотел завоевать Кэтрин Поллард. Хотел заслужить ее. И верил — однажды он сможет.

И это помогло — до определенного предела. Эта штука (так он называл про себя свое лечение) часто работает до определенного предела. Только вот предел находится слишком низко. Выбросить все и, следовательно, избавиться от всего — ну, в общем, получается. Но вот непонятно, как все это возвращается. У Руфуса это тоже возвращалось, и ему оставалось лишь одно: стереть воспоминания в порошок и идти дальше. Время — лучший из докторов, хотя в конечном итоге оно убивает, — сделало гораздо больше терапии, и сейчас Руфус мог прожить дни и недели, ни разу не вспомнив об Отсемонде. У него ассоциативный процесс протекал совсем не так, как у его бывшего друга Эдама Верн-Смита, потому что Эдам — «творческая» личность, а он ученый, и греческие или испанские названия, например, у него ничего не вызывают. В конце концов, Отсемондо не греческое название, и для Руфуса, который, в отличие от Эдама, не получил классического образования, в нем ничего греческого нет. И нет у него такой гипертрофированной любви к детям. Такое чувство вряд ли помогло бы ему в профессии, когда женщины постоянно стремятся выяснить, будут ли у них дети, или как от них избавиться, или как их зачать. Он давным-давно взял ту историю с Отсемондом под жесткий контроль и питал большие надежды, что никогда не вернется к ней ни в мыслях, ни в словах — и тут эта статья.

Если дом, о котором там пишут, это Уайвис-холл, почему об этом не говорят прямо? Почему пишут «недалеко от Нунза» вместо «недалеко от Хадли»? То место было ближе к Нунзу, чем к Хадли, на три мили, хотя, конечно, Хадли — город, а Нунз — деревушка. В окрестностях Хадли огромное количество домов типа Уайвис-холла, и журналисты наверняка назовут «землевладельцем» любого, у кого есть несколько акров земли. Насколько ему известно, нет ничего необычного в том, что кто-то раскопал человеческие кости. Вполне возможно, что они древние…

Только один достоверный факт во всей статье: имя нынешнего владельца дома — Алек Чипстэд. Дипломированный оценщик недвижимости, как они пишут. Руфус затушил вторую сигарету, сунул газету в портфель и надел изумительный кожаный плащ от Белтрами, купленный во Флоренции. В нем он выглядел бы как настоящий гангстер, не будь он таким светловолосым, румяным и голубоглазым.

Руфус пожелал спокойной ночи своей сестре и регистратору, вышел из больницы, перешел на другую сторону Уигмор-стрит и направился к Генриетта-плейс. Неожиданно он сообразил, что может зайти в любую публичную библиотеку, взять телефонный справочник всей страны, найти телефон Алека Чипстэда и проверить, указан ли Уайвис-холл в его адресе. Не исключено, что такая библиотека есть здесь поблизости. Однако Руфус остановил себя, сказав, что сейчас не время ходить по библиотекам, что сначала он поедет домой, а потом решит, что делать. Кажется, по четвергам библиотеки работают допоздна.

Он заставил себя переключить мысли на другое. Библиотека библиотекой, а он поведет Мериголд ужинать. Куда-нибудь в Хемпстед, подумал он, а потом, если появится возможность, сбежит в ту большую библиотеку в Суисс-Коттедже…[12] Хватит об этом. За ужином они обсудят переезд в новый дом. Руфус считал, что уже вырос из Милл-Хилла и пора подумывать о переезде в Хемпстед. Он знал, что Мериголд предпочла бы Хайгейт, но, несмотря на терапию и самоконтроль, боялся его. В этих районах порядки такие же, как в деревне: надо знать всех соседей, общаться с людьми на вечеринках, а если учесть, что ты квалифицированный специалист и принадлежишь к среднему классу, то круг общения будет ограниченным. А вдруг ему предстоит познакомиться с Ремарками или даже с самим Робином Татианом? Нет, это невозможно.