– Ещё бы! – Муха-бородавка вновь запрыгала на правом кончике носа иеродиакона, и он процитировал: – «Если мы признаёмся в своих грехах, Бог простит нам грехи и очистит нас от любой неправедности, потому что Он верен и праведен». Неужели вам это не понятно?

– Ещё как понятно! Но дело, видите ли, в том, что убийцы, как правило, не признаются в содеянном уже тысячи лет. И я не понимаю, почему вы решили, что Бубело, если он преступник, должен поступить иначе. На что вы рассчитывали, задав ему столь прямолинейный вопрос? Не сочтите за труд, перескажите мне ваш с ним разговор.

– А почему я должен вам что-то пересказывать? Не много ли вы о себе возомнили? Я уже говорил вам, что самолично отыщу убийцу Несчастливцева. И поверьте – я это сделаю. Бубело не уйдёт от наказания. И оставьте меня наконец-то в покое. Что вы всё время за мной ходите? – глядя в сторону, зло выговорил Ферапонт.

– Помнится, мы были друзьями…

– Да, когда-то были, но София Миловзорова всё равно выбрала вас, а не меня… Но даже если бы она не сбежала от мужа, а была бы свободной, её выбор был бы таким же, – затряс головой монах. – Такие, как вы, самоуверенные и надменные умники, всегда выходят победителями над теми, кто скромнее, добрее и, возможно, не так безупречно образован, потому что на медные деньги учен.

– Ну вот, – грустно проговорил Клим, – и объяснились. Не смею больше вам надоедать.

Ардашев зашагал по набережной, выбрасывая вперёд трость. Он добрался до старого базара Безестен и, почти не торгуясь, за пять золотых лир купил зачем-то дуэльный гарнитур 1830 года из красного дерева с парой капсюльных пистолетов австрийского мастера Карла Пико. А потом Клим пил кофе и с удивлением заметил, что местные турки опустошают чашки вместе с осадком, который называют фуси. Он прогулялся до знаменитого Караванного моста, состоящего всего из одной арки и выстроенного из камня золотистого цвета. В былые времена через эту переправу вереницей тянулись в Европу караваны верблюдов, лошадей и ослов с азиатскими товарами. Под сводом этого сооружения бежала не пересохшая до сих пор речушка Мелес, на берегах которой, как поведал один грек, любил гулять и слагать поэмы уроженец Смирны – великий Гомер. По названию этой реки он и получил прозвище Мелесского. Климу хотелось ещё посмотреть развалины древнего греческого театра и ристалища, где был замучен святой Поликарп, но пора было возвращаться в порт. До отправления парохода оставалось не более часа.

Вскоре «Рюрик» покинул Смирну, оставив в багровом от заката небе бесформенную угольную кляксу, тянущуюся дымной ниткой вверх.

Глава 14

Пропавший пассажир

I

Клима разбудил настойчивый стук, нахально проникший в его спящее сознание как раз в тот сладостный момент, когда Дарья Андреевна, гулявшая с ним по берегу тёплого Средиземного моря, наконец-то приблизила к нему свои страстные, будто перевязанные бантиком губы… Но тарабанили в дверь настырно и, видимо, давно. Так стучат полицейские, жандармы и обманутые мужья, заставшие врасплох жену с любовником в какой-нибудь дешёвой гостинице на городской окраине. Ардашев поднялся с постели, протёр глаза и, находясь в исподнем, слегка приоткрыл дверь.

Прямо перед носом выросли старший помощник капитана и матрос, прятавшийся за его спиной.

– Простите, сударь, – сказал пришелец. – Мы ищем пассажира второго класса. В течение ночи он так и не вернулся в свою каюту. Об этом утром сообщил его сосед. Позвольте узнать, вы один?

– Да, если угодно, можете пройти и убедиться в этом.

– Пропавший господин вчера вечером выпил лишнего и едва держался на ногах. Вот мы и подумали, что он мог напроситься к кому-нибудь в гости и там заснуть.

– У меня никого нет. А как фамилия этого человека?

– Бубело Псой Трифонович.

Клим замер от неожиданности, а потом изрёк:

– Он мой земляк. Подождите минуту. Я оденусь и помогу его отыскать.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны, сударь. А мы пока справимся у остальных пассажиров.

Через минуту Ардашев был готов к поиску. Обращаясь к старпому, он спросил:

– А другие места парохода вы осмотрели?

– Пока нет.

– Так, может быть, вы продолжите ходить по каютам и служебным помещениям, а я гляну там, где находится третий класс? Правда, для этого нужен ключ. Капитан как-то уже давал мне его.

– Вы правы. Корабль большой, и в нём много всяких закоулков, – протягивая ключ, согласился помощник капитана. – Только верните потом.

– Обязательно, – пообещал Ардашев, направляясь к двери, отделяющей палубу от трюма.

Замок повернулся, и Клим увидел коридор, ведущий в другую сторону – туда, где раздавался шум работающих двигателей. Сделав всего три шага, он задел ногой какой-то металлический предмет. Ардашев поднял его и поднёс к глазам. В тусклом свете масляной лампы он различил ту самую золотую клипсу для ассигнаций в виде скрипки с рубином. Даже в сумраке камень играл гранями. «Откуда здесь эта штуковина? – пронеслось в голове у него. – А может, Бубело её и выронил?»

Он убрал находку в карман и вдруг обратил внимание на приоткрытую металлическую дверь, точно замурованную в стене. Драгоман толкнул её, и шум работающих паровых машин ворвался в коридор. За ней была пустота. Дверь являлась частью стены бункера, в который ссыпали уголь, и предназначалась для боковой прочистки шахты в случае образования затора. Вверху виднелась обратная сторона задраенного палубного люка. Через него твёрдое топливо и загружалось в пароход.

Взглянув вниз, Клим вдруг различил человека, лежавшего на чёрной угольной куче с неестественно подвёрнутой ногой и раскинутыми в стороны руками. Он находился всего в нескольких метрах. «Похоже, это и есть пропавший пассажир Бубело», – пронеслось в голове у молодого дипломата. Догадка подтвердилась сразу, как только Ардашев спустился к котлу-топке машинного отделения, а затем вскарабкался на угольную пирамиду, обнесённую снизу досками.

Ледяные глаза хозяина москательной лавки и хориста Казанского собора, уставившиеся в потолок, свидетельствовали о самом худшем предположении. Острый кусок антрацита пробил затылок несчастному так глубоко, что мозговая жидкость уже успела подёрнуться плёнкой и присохнуть. «Вне всякого сомнения, смерть наступила часов восемь – десять назад», – мысленно рассудил Клим, вытирая испачканные чёрной пылью руки о белый платок.

Расспрошенные им машинист и два кочегара пояснили, что поскольку человек упал сверху, то они, находясь внизу у топок, не могли заметить его лежавшим на самой вершине угольной ямы.

Ардашев немедленно сообщил капитану о случившемся. На место происшествия прибыл судовой врач, который также предположил, что смерть Бубело наступила вчера поздно вечером и явилась результатом падения сверху и повреждения затылочной части черепа каменным углём.

На труп накинули простынь. Два матроса, пронеся носилки через палубу, опустели тело в цинковый гроб, который хранился для подобных случаев в соседней с ледником кладовке.

Добрянский закурил папиросу и спросил у Клима:

– Откуда покойный, не знаете?

– Из Ставрополя губернского.

– Вы в этом уверены?

– В третьем классе путешествует мой знакомый иеродиакон Ферапонт Благонравов, он знал господина Бубело лично.

– Это вы к нему ходили, когда брали у меня ключ?

– Да.

– Он паломник?

– Нет. Его отправили в Каир в помощь епископу церкви Святого Николая.

– В Пирее мы передадим тело агенту РОПиТа. Согласно расписанию, он определит дату отправки и попутный пароход. Там же отобьют телеграмму родственникам, чтобы они были готовы принять покойного по прибытии судна в Одессу, поэтому мне нужен ставропольский адрес этого несчастного пассажира.

– Ферапонт говорил мне, что Бубело содержал москательную лавку на Нижнем рынке нашего города. Я не уверен, что он знает точный адрес усопшего. Надёжнее будет послать телеграмму в полицейское управление Ставрополя и попросить их уведомить родственников о прибытии гроба.

– Вы правы, так будет лучше, – бросив в море окурок, выговорил капитан. – Благодарю вас за помощь.

– Сергей Васильевич, я хотел бы вам кое-что объяснить.

– Я вас слушаю.

– Видите ли, мне кажется, покойный умер не своей смертью. Его убили. И преступник находится на пароходе.

– Что-что? – раскрыл от удивления рот Добрянский.

Ардашеву пришлось не только показать найденный на полу зажим для денег, но и поведать капитану всю историю, связанную с похищением эскиза Леонардо да Винчи, отравлением Несчастливцева, обнаружением у него путеводителя, исчезновением из ломбарда золотого зажима в виде скрипки и появлением Бубело – друга покойного скрипача. Не обошлось и без передачи случайно услышанного разговора между Ферапонтом и покойным.

Выслушав внимательно Клима, старый капитан спросил:

– А почему вы считаете, что его обязательно толкнули? Он же был пьян и мог сам свалиться, если дверь, обычно закрытую, кто-то приоткрыл, ведь так?

– Тогда бы он упал вместе с клипсой. А, судя по всему, он держал её в руках перед собой и что-то говорил. А когда его толкнули, он выронил её, чтобы ухватиться за края угольного бункера, но не успел. Возможно, и судно поднялось на волне в этот момент, и он неминуемо сорвался вниз.

– Не исключено. Вы считаете, что Бубело, подозревая убийцу скрипача, начал его шантажировать?

– Думаю, да. Иначе зачем ему было отправляться в Египет? На пароходе проще вытягивать деньги. Преступнику бежать некуда. Вокруг море. А если поведать капитану историю об убийстве музыканта, то злоумышленника непременно арестуют, чтобы потом передать российским властям. К тому же если вымогательство удастся, то, получив от убийцы кругленькую сумму, можно сойти в Константинополе, Дарданеллах, Смирне или Пирее. В то же время ничто не мешает насладиться красотами Александрии, Каира или долины Нила и только потом вернуться домой. А можно вообще колесить по свету, пока позволяют финансы. Таким образом, выражаясь шахматным языком, у шантажиста сколько угодно комбинаций, а вот у злодея, прикончившего скрипача, позиция аховая. Ему не остаётся ничего другого, как прикончить шантажиста.

– Единственным доказательством, связывающим события в Ставрополе и на корабле, является золотая клипса, найденная вами на полу, так?

– Не совсем. Есть ещё и «Путеводитель РОПиТа» Несчастливцева с помеченной датой отплытия нашего парохода. Он, кстати, лежит в моей каюте.

– Послушайте, Клим Пантелеевич, но если сие ювелирное изделие принадлежало покойному, то вы обязаны вернуть его мне, а я в свою очередь должен передать её родственникам убитого, верно?

– Мы точно не знаем, чьё оно. Дело в том, что от даты отравления скрипача до выкупа этой дорогой безделушки прошло несколько дней. А значит, и то и другое мог сделать преступник, остановившись в нашем городе на некоторое время.

– Так давайте по прибытии в Пирей отобьём телеграммы в ставропольский ломбард и полицейское управление. И пусть они ответят нашему агенту в Александрии, кто приобрёл клипсу, и тогда станет ясно, кто её потерял! Капитан корабля – такая же власть на судне, как и полиция на суше, и они не посмеют отказать. В этом случае мы узнаем фамилию убийцы не только музыканта, но и Бубело. А я тем временем задержу высадку пассажиров в Александрии до получения ответной телеграммы из Ставрополя. А после того как всё прояснится, мы вызовем русского консула, объясним ему, что да как произошло, потом арестуем душегуба, чья фамилия будет указана в депеше, и повезём его обратно в Одессу.

– Но если клипсу выкупил, например, декоратор Матецкий, или археологический рисовальщик Сарновский, или учёный Батищев, то как это докажет участие любого из них в двух смертоубийствах, одно из которых произошло в Ставрополе, а второе – падение в угольную яму – на пароходе? А последнее происшествие больше похоже на несчастный случай. Присяжные оправдают подсудимого в два счёта, после чего тот подаст иск на РОПиТ, потребовав компенсации как за незаконное содержание взаперти, так и за душевные страдания и, несомненно, выиграет дело. А потом Русское общество пароходства и торговли в регрессном порядке взыщет свой убыток и судебные издержки непосредственно с вас. Перспектива с арестом лица, упомянутого в ответе, как видите, далеко не радужная.

– И что же? Мы будем всего бояться, сидеть и ждать, пока убийца совершит новое преступление? – всплеснул руками капитан.

– Нет, конечно. Первая часть вашего предложения об отправке телеграммы в Ставрополь – отличная идея. Только не надо никого раньше времени арестовывать. Для этого нужны веские улики.

– Хотел бы я знать, откуда они возьмутся. Но ладно, я вас послушаю, отошлю две телеграммы, а там видно будет. – Он задумался и вдруг спросил: – А что, если этот Бубело и прикончил скрипача, а потом, зная, что начато расследование, испугался и решил сбежать из России, а вчера он изрядно набрался и, оступившись, свалился в угольную яму?

– Бубело не умеет рисовать, следовательно, он не мог быть сподручником кражи рисунка Леонардо да Винчи, а значит, и убийцей Несчастливцева.

– Как же всё запутано!

– Так всегда бывает на начальном этапе расследования.

– Вы рассуждаете как полицейский.

– Я окончил два курса факультета правоведения Императорского университета, и кой-какие юридические познания у меня остались.

– То-то я смотрю вы, как в пасьянсе, разложили ситуацию с исками и судом.

– А вы не могли бы дать мне список всех пассажиров судна? Если первый и второй классы на виду, то в отношении третьего я нахожусь в полном неведении.

– Хорошо, я попрошу, чтобы старпом переписал его и принёс вам копию. Но это будет уже после отплытия из Пирея.

– Прекрасно, но есть ещё одна просьба: мне надобно осмотреть чемодан покойного. А вдруг в нём эскиз Леонардо да Винчи?

– Резонно. Вам сейчас же его принесут. Я распоряжусь.

– Благодарю.

– Однако у меня на языке крутится один неприятный вопросец… Допустим, ваше предположение верно и Бубело был убит. Скажите, кто может оказаться следующей жертвой душегуба?

– Если рассуждать логически, то это могу быть я или отец Ферапонт, поскольку велика вероятность, что Бубело после разговора с иеродиаконом попытался припугнуть убийцу тем, что мы догадываемся о виновнике смерти Несчастливцева, и хорист при желании может обратить наши подозрения в реальное обвинение.

– Спасибо, утешили, Клим Пантелеевич. Мне только не хватает ещё двух трупов, особливо из командированных. Российский консул и каирский архиерей очень «обрадуются», узнав, что драгоман и иеродиакон отправились на суд Божий именно с борта «Рюрика», – с тяжёлым вздохом выговорил капитан, а потом вынул новую папиросу, закурил и заявил: – Тогда слушайте моё распоряжение: я переселяю вас и монаха Феофила…

– Ферапонта…

– Да… переселяю его и вас в пустующую двухместную каюту второго класса. Но вы не волнуйтесь. Питаться вы будете по первому классу. Считайте, что вашему монашествующему другу крупно повезло. Теперь ему не придётся с утра до вечера хлебать щи и давиться кашей на бараньем жиру. Ну и казарменных условий проживания у него тоже теперь не будет.

– Простите, Сергей Васильевич, но я купил одноместную каюту не для того, чтобы у меня над ухом раздавался чей-то храп. Я останусь на прежнем месте, а уж с отцом Ферапонтом решайте как хотите. Откровенно говоря, я не вижу смысла в переселениях. Кто знает, среди каких пассажиров едет убийца?

– С вами трудно спорить. Ладно, я всё оставлю по-прежнему, но не сочтите за труд, предупредите вашего приятеля об опасности. Пусть соблюдает осторожность. – Капитан протянул ключ от двери к трюму третьего класса.

– Хорошо. А до Пирея далеко?

– Между Смирной и Пиреем двести одиннадцать с половиной миль, сиречь сутки ходу. Половину пути мы уже преодолели и в два пополудни зайдём в порт… Что ж, мне пора в рубку.

– А мне в каюту. Буду ждать чемодан для осмотра.

Капитан понимающе кивнул.

Багаж покойного хориста матрос принёс через пять минут. Ардашеву в прямом смысле пришлось копаться в чужом белье. Чувство брезгливости не покидало его до тех пор, пока он не закрыл чемодан и тщательно не вымыл руки. Ничего подозрительного, связанного с рисунком Леонардо да Винчи, он не обнаружил.

Клим вынул из кармана клипсу-скрипку и принялся рассматривать дорогую безделушку, будто ожидая от неё правдивого рассказа о том, что же на самом деле произошло вечером второго дня на пароходе.

II

Ардашев застал Ферапонта лежащим на деревянных нарах, покрытых соломенным матрасом и постельным бельём. Подложив руки под голову, он смотрел в потолок.

– Здравствуйте, Ферапонт.

Монах подскочил и, уставившись на вошедшего друга узенькими глазками, спросил:

– А вы по какому поводу изволили пожаловать, Клим Пантелеевич?

– О! Климом Пантелеевичем меня уже кличете – большой прогресс! – недовольно поморщился Ардашев и спросил: – Вы осведомлены о происшествии на пароходе?

– Вы имеете в виду несчастный случай с Бубело?

– Да.

– Все только его и обсуждают. Напился, оступился и погиб ни за понюшку табаку.

– Вас это не настораживает?

– В каком смысле?

– В прямом.

– Помилуйте, а что здесь удивительного? Царь Небесный покарал убийцу Несчастливцева. Жаль, что я не успел доказать его вину. Но что поделаешь, так угодно Всевышнему. По всем вероятиям, грех смертоубийства не давал ему покоя, вот он и напился и, облокотившись на плохо закрытую дверцу, свалился вниз. Я был там и всё осмотрел.

– О! Не ожидал.

– Да. Я и с кочегарами поговорил и с машинистом. Но дело в другом. Я вот сейчас лежал и думал: а ведь душегуб – тоже человек, созданный изначально по образу и подобию Божьему, так?

– Верно.

– А значит, и он достоин христианского погребения, а разве в солёной воде похоронишь? Нет. Вот и печалюсь.

Клим сунул руку в карман сюртука и, разжав ладонь, продемонстрировал золотой зажим для купюр с большим рубином.

– Видите? Это та самая золотая клипса в виде скрипки, которую Несчастливцев сдал в ломбард, а после его смерти кто-то её выкупил.

– Откуда она у вас? – вздрогнул от удивления иеродиакон.

– Я наткнулся на эту безделицу в коридоре, у боковой двери угольного бункера, в которую, как я полагаю, и толкнули Бубело.

– Вы хотите сказать, что его убили?

– Пока это лишь моё предположение.

– Позволите?

– Да, конечно. – Ардашев передал предмет собеседнику.

Оглядев золотую вещицу восхищённым взглядом, Ферапонт вернул её Климу.

– Выходит, Бубело её и выкупил?

– Не знаю. По прибытии в Пирей капитан, которому я поведал все перипетии истории с пропажей эскиза да Винчи и убийством скрипача, пошлёт телеграмму в ставропольский ломбард и полицейское управление. А уже в Александрии мы получим ответ, кто именно её приобрёл.

– И что это даст?

– Если это всё-таки Бубело, то тогда наше расследование заходит в тупик и шансов найти преступника почти не остаётся, потому что покойный хорист Казанского собора был единственной ниточкой, которая могла привести нас к убийце скрипача. А вот если клипсу выкупил другой человек, находящийся в данный момент на «Рюрике», то у нас будут основания задать ему два вопроса: с какой целью он приезжал в Ставрополь? И где этот субъект находился в день смерти оркестранта? От его ответов будет зависеть многое. Если станет ясно, что допрашиваемый юлит и врёт, то капитан вправе его временно задержать. По прибытии в Одессу он передаст подозреваемого в полицию. А уж дальше ставропольские сыщики пусть сами выясняют, где он останавливался, с кем общался и был ли знаком с Несчастливцевым. Несомненно, появятся новые свидетели, прямые и косвенные улики, которые помогут судебному следователю закончить не только дело по убийству музыканта, но и разобраться с похищением эскиза великого флорентийца.

– И что же вы собираетесь делать дальше?

– Прежде всего, я должен признать, что нам с вами угрожает опасность.

– Это от кого же? – недоверчиво вскинул голову собеседник.

– От того самого злодея, убившего оркестранта.

– Но мы-то с вами причём?

– Перед прибытием парохода в Смирну я поднялся на палубу и до меня донёсся ваш разговор с теперь уже покойным хористом. Поскольку вы упоминали моё имя, то я счёл возможным дослушать вашу беседу до конца. Я не собираюсь вам её пересказывать, но, как вы помните, в весьма короткий промежуток времени вы умудрились выболтать Бубело всё, что я вам ранее поведал. И он, по всей видимости, уже предпринял попытку шантажа убийцы Несчастливцева. Для того чтобы показать серьёзность своих намерений, хорист мог упомянуть вас и меня как потенциальных разоблачителей преступника. Вполне естественно, что в сложившейся ситуации злоумышленник постарается избавиться от тех, кто может его вывести на чистую воду. И ещё, как вам удалось оказаться там, где третьему классу быть не положено?

– Матрос, приносивший еду, не смог отказать мне покинуть трюм и оставил дверь открытой. На моё счастье, я сразу повстречал хориста и решил убедить его признать вину в отравлении своего друга. Теперь совершенно ясно, что убийца Несчастливцева – другой человек, а не Бубело. Но всё равно я найду преступника раньше вас и заставлю грешника каяться. Никакой суд мне не понадобится. Он не отвертится и признает вину. У меня уже есть соображения на этот счёт, и я доведу расследование до конца, но вы… – Ферапонт уничтожающе оглядел Ардашева с ног до головы и проронил презрительно: – Как вы могли позволить себе подслушивать чужие разговоры? Неужто вам не совестно, Клим Пантелеевич? Где же ваше джентльменство, которым вы так любите щеголять, упоминая дюжину преступлений, раскрытых вами в Туманном Альбионе[77], а?

– Ферапонт, вы намеренно хотите меня обидеть? Но зачем? Софии уже нет в живых. По-вашему, мне не надо было её разоблачать? А что касается опасности для вашей жизни, то она, поверьте, существует. И я нахожусь здесь лишь с одной целью – предупредить вас об этой угрозе. Нам нечего с вами делить.

– Я с вами согласен. И спасибо за предупреждение. Но у меня будет к вам одна просьба: вы не могли бы мне дать список пассажиров первого и второго классов?

– Хотите погадать на кофейной гуще?

– А почему бы и нет?

– Хорошо. Я принесу его вам.

– Благодарю вас. И не держите на меня зла, – выговорил Ферапонт и протянул руку. Ардашев, пожав её, покинул трюм. Уже в своей каюте он переписал фамилии вояжёров на другой лист и снова вернулся к другу. Ферапонт настолько углубился в чтение списка, что не заметил, как Клим ушёл.

Судовой колокол звонким и долгим ударом позвал первый класс обедать. За столом только и говорили о покойнике. Кто-то вспоминал, что усопший вчера здорово набрался и, уверяя всех, что у него неаполитанский баритон, пытался петь, чем вызвал у окружающих улыбку. Другие, наоборот, пьяным его не видели и считали, что это был воспитанный и тихий человек, проводивший большую часть времени в каюте за чтением. Ардашев молча ел и внимательно слушал присутствующих, взвешивая каждое сказанное ими слово. Список подозреваемых и списком-то пока нельзя было назвать. На роль супостата претендовали пока только два кандидата. На первом месте, естественно, был археологический рисовальщик Фауст Иосифович Сарновский, торчащий всё время на юте с блокнотом и карандашом. Его ухаживания за Дарьей Андреевной начались с того, что он изобразил её портрет в виде лебёдушки, взмывшей над морем. Старуха была в восторге, а сама красавица, опустив смущённо глаза, поблагодарила воздыхателя и тотчас отнесла рисунок в каюту. К столу она больше не воротилась. Второе место на пьедестале подозреваемых по праву принадлежало декоратору театра Ростова-на-Дону Цезариону Юрьевичу Матецкому. Последний не носил с собой ни бумаги, ни холста, но, как следовало из его разговоров, успел проучиться три года в Императорской академии художеств, но потом покинул её, не имея возможности оплачивать обучение. Однако его работа «Смерть святого Иакова» так тронула ростовского папиросного воротилу, что он велел разыскать художника и пригласить в ростовский театр служить декоратором. Предложение было денежное, и Цезарион Юрьевич его принял, о чём нисколько не жалеет. И вот теперь благодаря тому же Владимиру Ивановичу Асмолову и грядущей премьере «Прекрасной Аиды» он через несколько дней увидит берег Александрии. Третьим претендентом на роль душегуба был сосед уже покойного Бубело по каюте, архитектор из Санкт-Петербурга. Наверняка у него хватит навыков, чтобы выполнить копию знаменитого эскиза. Все остальные кисть в руках не держали, понятия о палитре, композиции и перспективе не имели и потому подделать великого Леонардо да Винчи не могли. Только вот эти трое по своему внешнему виду как-то не дотягивали до планки, которой меряют хладнокровных убийц. Слишком уж интеллигенты и тщедушны. Хотя если верить Достоевскому, то именно такие субчики и есть самые настоящие раскольниковы. Кстати, покойный Бубело хоть внешне и не походил на душегуба, но вёл себя с Ферапонтом довольно нагло и самоуверенно… А третий класс? А экипаж и обслуга? Разве преступник не может быть среди них? А что, если вся эта преступная шайка состояла из трёх человек: Несчастливцев, Бубело и ещё кто-то? И этот последний уговорил хориста отравить скрипача, а потом и прикончил самого Бубело? И теперь он и есть единственный обладатель «Мученичества святого Себастьяна». Тогда выходит, что Папасову вернули ещё одну подделку и художник написал две фальшивки. Но так это на самом деле или нет, станет известно лишь после заключения экспертизы в Петербурге. «А почему я решил, что сообщник должен был быть обязательно художником? – мысленно задался вопросом Ардашев. – Да, самому директору театра Блинохватову, учёному Батищеву, банковскому служащему Хачикяну, наверное, не по силам создавать копии великого флорентийца, но каждый из них мог заказать подделку у какого-нибудь мастера пера и туши. Но в этом случае всегда есть риск, что художник, узнав о краже и подмене работы из газет, может явиться в полицию. Тогда получается, что теоретически в круг подозреваемых входят почти все присутствующие на пароходе… Чертовщина какая-то… Я в полном тупике».

– Простите, сударь, вам принести ещё кофе? Вы пьёте из пустой чашки, – услышал Ардашев и поднял глаза. Рядом с ним стоял официант. Остальные места за столом опустели.

– Нет-нет, благодарю, – убирая салфетку, проронил Клим и покинул ресторан. А через час вновь ударил судовой колокол: «Рюрик» входил в бухту Пирея, расположенную в глубине Саронического залива.

Глава 15

Пирей и Афины

Виднелся берег отдалённый, И зелень лавров и олив, И, белой пеной окаймлённый, Лениво плещущий залив. А. К. Толстой
Корабельный градусник остановился на двадцатом делении по Реомюру[78], и вся беспечная путешествующая публика высыпала на палубу в летних одеждах, прибережённых для Египта. Ардашев стоял в лёгком сюртуке и курил, глядя, как пароход входит в укромную бухту, защищённую не только самой природой, но и двумя волнорезами. Море приняло цвет разбавленной синьки и почти не отличалось от неба. Солнечные лучи пронизывали прозрачную поверхность волн так глубоко, что, казалось, доставали дна. Слева и справа из воды выросли скалы, а между ними прорисовывались белые домики, спускавшиеся уступами к бухте. На севере и востоке виднелись горы, поросшие сосновыми лесами, а песчаная южная часть плавно сходила к воде.

Порт Пирей, как и одноимённый город, находился от Афин совсем рядом – в четырёх верстах по прямой, в десяти по шоссе и в двенадцати по железной дороге. Население Пирея насчитывало всего семьдесят пять тысяч жителей – в два с половиной раза меньше, чем в столице. В Афины ходили экипажи, конки и паровой трамвай[79].

Капитан предупредил пассажиров, что стоянка продлится только четыре часа и вечером судно покинет порт.

Матросы вынесли на палубу цинковый гроб Бубело и чемодан. Пассажиры притихли и отчего-то стали перешёптываться как на похоронах, но за спиной Ардашева мужской голос проронил:

– Жизнь скоротечна и может оборваться в любую минуту.

Клим повернулся. Рядом с ним стоял тощий и высокий человек лет сорока пяти, с бритым подбородком и такими же аккуратными усиками, постриженными над верхней губой, как у Ардашева. Он был в канотье и сером костюме с галстуком. В руках незнакомец держал трость с круглой ручкой из слоновой кости.

– Простите, не имею чести быть знакомым, – выговорил молодой дипломат.

– Стадницкий… Юрий Савельевич, архитектор.

– Ардашев Клим Пантелеевич, переводчик.

– Очень приятно.

– Взаимно.

– Я жил с почившим в одной каюте. Спокойный был человек, но в тот вечер отчего-то набрался. Он то пел, то молчал, казалось, что какой-то груз лежал у него на душе. Так вот… – архитектор подозрительно сощурился, – он несколько раз произнёс вашу фамилию. Вы были с ним знакомы?

– Нет, но, как выяснилось, мы оба из Ставрополя.

– Псой Трифонович всё порывался мне что-то рассказать, но так и не решился. И вот тут произошёл этот несчастный случай. Кто бы мог подумать?

– Скажите, а в связи с чем он произносил мою фамилию?

– Он просто сказал тогда задумчиво: «Ардашев, Ардашев…» – и всё. Как я понял, он с кем-то собирался встретиться. А это были не вы?

– Нет.

– Вы верите в судьбу?

– Отчасти.

– Вот так бегаешь за чином, – философически заметил Стадницкий, – добиваешься мало-мальски приличного жалованья, покупаешь дом, обставляешь его мебелью. У тебя появляется семья, и ты строишь уйму планов. Но там наверху, – он указал пальцем в небо, – уже кто-то за тебя всё решил. И прилетели архангелы и забрали твою душу. И осталась лишь телесная оболочка в гробу да чемодан с бельём. Больше ничего нет! И душе твоей уже не нужны ни хоромы, ни скарб, ни красавица жена, которая скоро о тебе забудет и разделит ложе с другим… Иногда, правда, вздохнут дети, вспоминая, как ты катал их на шее.

– Картину вы нарисовали, прямо скажем, невесёлую. Случаем, живописью не увлекаетесь?

– Малюю чуть-чуть, если честно. Но так, для души, не для продажи. Люблю акварель.

– А мне Бог не дал умения работать кистью… А вы, смотрю, один путешествуете?

– Пять лет назад моя жена погибла в железнодорожной катастрофе, сын вырос. Служит под Киевом, поручик. Письма пишет редко. Умру – и на похороны не приедет.

– А в Египет вас почему потянуло?

– Там тепло. Врачи посоветовали, говорят, у меня есть риск заболевания чахотки. А я ещё пожить хочу.

– Скажите, Юрий Савельевич, а покойный не называл фамилию того, с кем собирался встречаться?

– Только вас и упоминал. Вы уж не обессудьте, но я счёл своим долгом сообщить об этом капитану.

– И что он?

– Выслушал молча и поблагодарил за обращение.

– А Бубело не рассказывал вам, для чего он плывёт в Египет?

– Я поинтересовался у него на этот счёт, но он что-то пролепетал про фараонов и пирамиды. Послушайте, а что это вы меня так подробно расспрашиваете?

– Я подозреваю, что его могли убить.

– Убить?

– Да.

– Но кто?

– Любой из наших пассажиров. Скорее всего, его толкнули в грудь и он, упав на угольную кучу, пробил голову.

– И что же получается? Убийца сейчас среди нас?

– По всей видимости.

– Ага, значит, я первый подозреваемый, раз с ним жил?

– Вы абсолютно правы.

– Но у меня есть алиби. Я был в каюте и весь вечер читал книгу, пока он куролесил.

– Кто это может подтвердить?

– К сожалению, никто.

– Значит, у вас нет алиби.

– А моего честного слова разве не достаточно?

– Нет.

– Послушайте, а ведь и вы могли убить господина Бубело?

– Тогда бы мне не было смысла показывать его труп. Тело нашли бы не сразу. Подумали бы, что он, будучи пьяным, свалился за борт. Я первый его обнаружил, – спокойно парировал Клим.

– И что с того? Поиски ведь начались раньше. И вам, если представить, что вы убийца, как раз и было выгодно его отыскать и тем самым отвезти от себя подозрение. Кстати, а у вас алиби есть?

– Нет.

– А с капитаном вы общались?

– Подробнейшим образом. Я поведал ему, что в Ставрополе не так давно отравили скрипача, друга Бубело, который перед этим подменил набросок Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна» плохо исполненной копией в частной коллекции.

– Рисунок нашли?

– Да, но хозяин эскиза сомневается в его подлинности. Это может быть и вторая копия, выполненная более мастерски. По просьбе владельца частного собрания я помогал судебному следователю расследовать убийство музыканта.

– И что же вы собираетесь делать?

– Попробую выяснить, где находился каждый пассажир вчера вечером.

– Это очень трудно. К тому же, согласитесь, злоумышленник не скажет правду.

– Другого способа подобраться к преступнику у меня нет.

– Если я что-то узнаю, обязательно с вами поделюсь.

– Буду вам очень признателен, – изрёк Ардашев, выбросив за борт папиросу. Его внимание привлекла парочка – египтолог Батищев и археологический рисовальщик, – намеревавшиеся отправиться в город.

Ход машины остановился. Пугая чаек, зашумела якорная цепь. «Рюрик» выдал длинный гудок, сообщая берегу, что он неподвижен. К пароходу понеслись наперегонки, как на регате, десятки лёгких лодок с варкарисами[80] в красных фесках и белых фустанеллах[81]. Пришвартовавшись к судну, они зазывали пассажиров криками, предлагая доставить их до набережной.

Клим забрался в небольшое судёнышко с двумя гребцами вместе с Батищевым и Сарновским.

– А вы, Клим Пантелеевич, с каких мест собираетесь начать осмотр Афин? – поинтересовался египтолог.

– Не знаю, я тут впервые.

– Что ж, тогда предлагаю присоединиться к нам. Я много раз здесь был проездом и с удовольствием покажу вам и Фаусту Иосифовичу достопримечательности древней столицы Греции.

– Буду очень вам признателен, Максимилиан Андреевич.

– Горестная картина на пароходе, – вымолвил Сарновский.

– Несчастный случай, – изрёк Батищев.

– Нет, убийство, – спокойно сообщил Клим.

– Не может быть?! – воскликнул учёный.

– Но как такое могло произойти? – спросил археологический рисовальщик.

– Как я выяснил, господин Бубело стоял спиной к приоткрытой двери угольного бункера и его толкнули вниз. Сорвавшись, он пробил затылок и скончался.

– А почему обязательно убийство? – задумчиво проронил Сарновский. – Пьяный человек, море, качка, открытая дверь, неосторожный шаг…

– Покойный из Ставрополя. А там за несколько дней до нашего отплытия из Одессы отравили скрипача, близкого друга Бубело. Так вот музыкант перед смертью ухитрился подменить эскиз Леонардо да Винчи «Мученичество святого Себастьяна» в одной частной коллекции.

– Надо же! – покачал головой Батищев. – Прямо как в русских уголовных романах.

– Леонардо да Винчи в уездном городе? – удивился Сарновский.

– Ставрополь-на-Кавказе – столица губернии. А уездный – Ставрополь-на-Волге, в Самарской губернии, – пояснил Ардашев.

Лодка тем временем причалила к берегу. Вояжёров встретил телонис[82] в феске и потёртой костюмной паре. Он обратился по-французски:

– Господа, как я вижу, вы без багажа, потому таможенный досмотр не требуется. Прошу пройти со мной для проставления отметок в паспортах о транзитном следовании.

Здание погранично-таможенного ведомства ничем не отличалось от предыдущего деревянного сарая в Смирне. Разве что вместо турок в мундирах стояли греки. Их фески разнились от османских только длинной кистью.

Закончив формальности, туристы зашагали вверх по набережной. Мачты парусных лодок лесом выстроились у причала, закрывая гавань. На рейде стояли пассажирские и торговые суда под разными флагами с уже спящими трубами.

С первых минут город произвёл на Ардашева вполне приятное впечатление. С голубых балконов двухэтажных домов, выстроенных из белого камня, свисали гирлянды ярких цветов. Первые этажи зданий занимали продуктовые лавки и магазины с греческими и французскими вывесками, а на вторых жили хозяева. Летом от жаркого солнца спасали маркизы, висевшие над входными дверьми. Несмотря на осень, их ещё не сняли. Между зданиями высились стройные кипарисы. Под могучими платанами расположились столики кофеен. Здесь пили кофе, курили и вели неспешные беседы. Из окна булочной продавали рожки. Солёный запах моря смешивался с ванилью, жареным миндалём и апельсинами. Разномастная, в цветных одеяниях толпа двигалась вверх и вниз по улице. Навьюченные тюками ослы и мулы теснили пешеходов на тротуарах. По мостовой, стуча железными колёсами, навстречу друг другу сновали экипажи.

Вскоре показалась станция, откуда отходил паровой трамвай. Паровик нетерпеливо пускал белый пар, собираясь в дорогу. В открытых летних вагонах пассажиры усаживались на деревянные лавки, и кондуктор, идя по проходу, принимал оплату за проезд.

Клим уже достал серебро, чтобы расплатиться, но его остановил Батищев:

– У этих паровозных кассиров никогда не бывает сдачи. Билет в один конец стоит шесть франков и десять сантимов. Но он будет просить семь. Не соглашайтесь. Я тут не первый раз и заранее наменял мелочи. Вот возьмите.

– Благодарю вас, но у меня тоже в ней полный достаток.

– Тогда всё отлично, – кивнул египтолог, как раз в тот момент, когда состав вздрогнул, зашипел и, издав протяжный гудок, покинул перрон.

Клим сидел справа, и с этой стороны взору открывалось лишь опалённое солнцем безжизненное каменное пространство. Минут через десять появились пирамидальные тополя, высаженные перед железной дорогой. Но и они скоро закончились, и перед глазами побежали виноградники. Где-то вдали виднелись воды Фалерской бухты. Высоко в небе средиземноморский сокол гонялся за стрижами. От шпал тянуло дёгтем, а от паровика – угольной гарью. Локомотив пронёсся мимо стада чёрных коз, спокойно бредущих в нескольких саженях от спешащего состава. Кое-где мелькали фиговые деревья и одинокие оливы, растущие здесь столетиями.

Клим вновь погрузился в раздумья и не заметил, как паровой трамвай оказался в столице.

Старик извозчик за четверть часа доставил путешественников до Акрополя. «Седая старина!» – мысленно воскликнул Ардашев, и его память начала извлекать из гимназического курса всё то, что уже давно не вспоминалось: храм Юпитера с ведущими к нему воротами Адриана, храмы Минервы, Тесея, Победы и Парфенон…

Отсюда, с высоты Акрополя, открывался неповторимый вид на Афины. В подёрнутой туманной дымке, точно за прозрачной вуалью, вырисовывались горы и Пирейская гавань, переходящая в безбрежное море. Вдалеке, на вершине скалы, высился греческий монастырь.

Небо неожиданно нахмурилось, и редкие капли дождя начали срываться с небес, заставляя экскурсантов торопиться. Парфенон, храм Гефеста и амфитеатр одеон Герода Аттика осматривать пришлось впопыхах. Вскоре зарядил ливень. О зонтах никто не подумал, и потому пришлось взять экипаж и с закрытым пологом добираться в Пирей по шоссе, проходившему совсем не в тех местах, где была проложена железная дорога.

Египтолог Батищев, источавший запах гаванских сигар и одеколона «Аткинсон», вдруг сказал:

– Сдаётся мне, Клим Пантелеевич, что убийца, которого вы ищете среди пассажиров, должен быть неплохим художником, – затем он повернулся к Сарновскому и спросил: – Фауст Иосифович, а вы помните эскиз да Винчи «Мученичество святого Себастьяна»?

– Конечно.

– Его трудно подделать?

– С первого взгляда кажется, что это по силам любому художнику, но на самом деле там много нюансов, связанных с импровизацией и полётом фантазии мастера. В наброске присутствует воздушность образа, который очень непросто передать тушью на бумаге. Карандашное исполнение упростило бы задачу, но тогда это был уже иной материал и другие линии… И бумага… Где сейчас такую найдёшь?

– А сколько времени бы ушло на создание копии? – осведомился Клим.

– Всё зависит от уровня мастерства, но… я думаю, что за неделю можно управиться, если имеешь навык работы с тушью.

– Архитектору это по силам?

– Вполне. Только вот чертит он не гусиным пером, а рейсфедером, но тут просто надо потренироваться.

– Да, – протянул Батищев, выпуская сигаретный дым, – продажа подобной редкости на аукционе принесёт такую кругленькую сумму, что можно забыть о необходимости зарабатывать на хлеб насущный и ни в чём себе не отказывать: путешествовать по миру, жить так, как хочется, и ни от кого не зависеть.

– Всё так, – согласился Клим, – только вот, чтобы заиметь этот небольшой кусочек бумаги с именем великого мастера, надобно сначала изготовить копию эскиза, потом ухитриться подменить подлинник и прикончить пару людишек.

– Вы меня, случаем, не подозреваете, Клим Пантелеевич? – спросил Сарновский.

– Все, кто умеет рисовать, входят в первый круг подозреваемых, – заключил Батищев.

– Вы правы.

– Стало быть, нас, предполагаемых убийц, двое: декоратор Матецкий и я?

– И пассажир второго класса, бывший сосед покойного Бубело по каюте архитектор Юрий Савельевич Стадницкий, – добавил Клим.

– Теперь понятно, почему вы упомянули профессию зодчего.

– А вы не расстраивайтесь, Фауст Иосифович, – вмешался учёный и заметил: – Во второй круг подозреваемых входят все те, кто не вошёл в первый. И это легко объяснимо: каждый мог заказать картину у любого художника. Так что я тоже потенциальный убийца… Да, Клим Пантелеевич, нелегко вам будет отыскать злоумышленника. От Пирея до Александрии всего двое суток пути. В Египте все сойдут на берег – и поминай как звали.

– Посмотрим, господа, посмотрим, – проронил Ардашев в тот момент, когда коляска остановилась напротив стоявшего на рейде «Рюрика».

Ливень не переставал, и в лодке, управляемой двумя гребцами, никто не проронил ни слова. Все только и думали о том, чтобы оказаться в тёплой каюте и переодеться.

С последним ударом рынды пароход поднял якорь и взял курс на Александрию.

Глава 16

На пути в Египет

I

После отплытия из Пирея начался шторм, и ночь была ужасной. Корабль подбрасывало на волнах с такой силой, что он казался совершенно беспомощным при разгуле стихии.

На завтрак, кроме Клима, княгини Соколовой-Мещёрской и капитана, никто не вышел. Пассажиров мучила морская болезнь.

– Мерзкая погодка, как и вся моя жизнь, – выговорила старуха, намазывая масло на хлеб. – Это не просто шторм, это покойник нам мстит, потому что мы живые. Не хочет он от нас уходить. Нагрешил, видно, много. Я всё утро молилась за его душу, да не помогло. Дашенька бедная с кровати встать не может, плохо ей.

– Я велю для успокоения выдать пассажирам бром и хлорал-гидрат, – сказал капитан.

– Спасибо, благодетель вы наш. А долго ли небеса будут на нас гневаться?

– Барометр упал до самых нижних отметок. Думаю, шторм продлится до вечера.

– А откуда у нас на пароходе железная домовина взялась?

– РОПиТ давно выдал предписание, чтобы на Александрийской линии на каждом судне было по одному цинковому гробу. Всякое может случиться с пассажирами во время плавания…

– Ага, стало быть, для меня, для старушенции, он предназначался, а видишь, как вышло, – усмехнулась княгиня, – молодого бугая в него запихали.

Капитан промокнул губы салфеткой и, поднявшись, изрёк:

– Благодарю за компанию, но мне пора в рубку.

– Вы уж там повнимательней, Сергей Васильевич. Поберегите нас, грехотворцев.

– Не волнуйтесь, ваше сиятельство. В этих местах всегда штормит, особенно осенью.

Когда Добрянский удалился, старуха повернулась к Ардашеву и попросила:

– Ветчинки баварской не передадите, Клим Пантелеевич? Далеко стоит окаянная, не дотянусь.

– Вот, пожалуйста, Мария Павловна.