— Пока живешь, надеешься.
— Это же и я хотел сказать. — Кид вздохнул и засунул руки в карманы брюк, от чего плечи его приподнялись. — Итак, кто же или что привело вас сюда?
— Меня пригласила подруга. Причем, заметьте, сама, Иуда, так и не появилась. Даже не сказала, что за вечеринка намечается. Если бы я знала, захватила бы с собой счетчик Гейгера.
— Они же не виноваты. Им-то праздновать особенно нечего.
— Ну не счетчик, так колокол. — Выплеснув раздражение, Рут смягчилась. — Или по крайней мере двойной компакт-диск «Диско инферно». Гарантированно пробуждает мертвых.
Не зная, как реагировать на такой юмор, Кид взял ее руку и тепло пожал.
— Мне нужно идти. — Глаза ушли в сторону, как будто часть его уже покинула комнату, а остальному приходилось догонять.
— Я что-то не так сказала?
— Извините, у меня дела. Опаздывать никак нельзя. Знаете, что такое кошельковый невод?
— Что?
— Кошельковый невод. Вентерь. Нет, конечно, не знаете… откуда? — как бы про себя пробормотал он. — А угорь? Угри вам нравятся?
— Угри?
— Могу принести, если хотите.
— Угря?
В сумке запищал мобильный. Сообщение пришло от Майлса.
Понедельник в 10. Пленарное бюро с Соломоном Кабролем. На повестке ван дер Хейден. Будь.
Рут сделала пометку в записной книжке, которую всегда носила в заднем кармане, и догнала своего нового знакомого, когда он уже снимал куртку с вешалки.
— Послушайте, я тоже собираюсь смыться. Это не вас, случайно, ждет внизу длинный черный «линкольн-континенталь»?
— Вам куда?
— В Йордаан. А вам?
— Мне по пути.
Вместо лимузина ехать пришлось на забрызганном грязью «фольксвагене»-фургоне. Когда разворачивались, Рут оглянулась и увидела сзади кровать, теплую одежду, болотные сапоги, рыбацкие принадлежности, масляную плиту, множество всевозможных мешков, пакетов и ящиков с неизвестным оборудованием. На задней двери красовался плакат с людьми в белых скафандрах, напоминавший о МОССАДе.
— Вы не против? — Рут закурила, сделала пару-тройку затяжек и раздавила косячок в пепельнице. — Одни обретают себя через страдание, другие обретают себя через радость, — философски заметила она. — Что касается меня, то я пока попробовала только это. Зачем, сама не знаю. Никакого эффекта уже не дает.
Кид с иронией взглянул на нее. Машину он вел по-голливудски, держа левую руку на верхней части руля.
— Вы наркоманка пятой степени. Вас не берет. Иммунитет выработался. Удовольствия никакого. Остается только жест, ритуал, когда вы сворачиваете самокрутку.
— А сколько всего стадий?
— Пять.
— Любопытно. Я так и думала, что вы это скажете.
Он широко улыбнулся:
— Чем еще вы занимаетесь в свободное время, кроме того, что крутите косячок?
— Я? О, вы знаете… надуваю пакетики через соломинки для коктейля, пускаю мыльные пузыри, бью баклуши, практикуюсь в составлении цветочных композиций. А если серьезно, то я немного бунтарь. Если продавщица в цветочном говорит, что стебли роз следует резать диагонально, то я, придя домой, всегда режу их прямо. Не спрашивайте почему.
Над дорогой то и дело поднимался залегший в низинах туман, и тогда желтоватый свет фар как будто выхватывал из темноты конусообразные бобины хлопка. В такие моменты Рут казалось, что она на турбовинтовом самолете, который заходит на посадку. Проезжая через туман, Кид сначала сбрасывал скорость, потом снова добавлял газу.
— А вы? — спросила Рут.
— Что?
— Вы чем занимаетесь?
— Я? Общаюсь с Лидией и другими старичками. Рыбачу в неразрешенных местах. Коллекционирую старые открытки с видами. И гоняю на велосипеде.
— С кем соревнуетесь?
— С самим собой. И конечно, с его величеством Временем. Вот… — Он открыл бардачок и протянул ей книгу. Тим Краббе. — Знаете такого?
Рут покачала головой.
— Возьмите. Почитайте.
Было темно, но она все же полистала страницы, давая понять, что ценит его жест.
— У меня есть теория, — продолжил после паузы Кид. — Восемьдесят процентов людей — придурки со сдвигом.
— Я, наверное, в их числе.
— Я еще не закончил. Восемьдесят процентов — придурки со сдвигом, но есть еще двадцать процентов, которые со сдвигом, но не придурки. Понимаете, что я имею в виду? Самое главное в жизни — отличить одних от других, потому что есть хорошие тронутые и плохие тронутые. Такая вот у меня теория. Кстати, вы из первой категории. — Он подумал и добавил: — Возможно.
Рут промолчала.
К барже подъехали уже в час ночи.
— Простите за любопытство, — сказала она, когда он открыл дверь, — но кто-то обещал угостить угрем.
— Заеду в субботу.
— Тогда уж лучше в понедельник. На выходные меня не будет. Собираюсь съездить к родителям в Дриеберген. Жожо согласилась покараулить баржу.
— Жожо?
— Да, это моя подруга. Между прочим, та самая, которая вытащила меня на эту вечеринку, а сама не пришла. Вообще-то вы можете привезти угря в любое время. Жожо будет здесь, так что ей и отдадите.
— Черт возьми, — сказал он. — Я знаю Жожо. Мы вместе работаем. Почему вы раньше не сказали, что это она? Ей пришлось остаться с одной женщиной, которой стало плохо на собрании.
— Вот как? — Рут пригладила волосы. Получалось интересно. — Самое странное, что она очень хотела, чтобы я пришла. Собиралась познакомить с парнем, которым она, кажется, увлеклась.
Кид рассеянно посмотрел на нее. Задумался. Опустил голову. Переступил с ноги на ногу.
«О Боже! — подумала Рут. — Это же ты, да? Ты! Тот самый парень, о котором рассказывала Жожо!»
Наконец Кид приложил руку к сердцу:
— Послушайте… мило поболтали и все такое. Салам. До понедельника.
Глава тринадцатая
— Что ж, давай посмотрим, — сказал отец.
Было утро субботы. На столе в рабочем кабинете лежали фотографии картины ван дер Хейдена, рисунок, сделанный Рут в хранилище, и с полдюжины книг и брошюр из магазинчика мистера Муна, часть из которых она даже успела пролистать по дороге.
Предоставив отцу заниматься загадками, Рут отправилась в кухню поболтать с матерью. Заодно они разогрели гороховый суп и кислую капусту. По радио передавали праздничную программу.
Всю ночь шел снег. В холмистом от наметенных сугробов саду сидел на антенне одинокий ворон. В этих птицах было что-то такое, что всегда наводило Рут на мысли о похоронах, гробах, черных покровах. Перед тем как погрузиться в полудрему, ворон встряхнул крыльями, став похожим на мокрый зонтик.
Ослепительная, сияющая белизна встретила Рут, когда она рискнула выйти из дому, чтобы расчистить дорожку. Лопата заскребла по гравию, нарушив торжественную тишину и покой зимнего дня. От холода и напряжения закололо в легких. Отставив лопату, Рут выпрямилась и огляделась. За ночь на снегу успели оставить следы не только птицы, но и лисы и еще какие-то звери, и теперь перед ней как будто лежала карта их ночных забав. У замерзшего пруда, судя по всему, охотники что-то не поделили — на случившийся конфликт указывали серое перо и три алых капельки крови.
Мир сиял в лучах бледного зимнего солнца, но с разных сторон уже доносились звуки наступающей оттепели: где-то сухо хрустнул под осевшим снегом хрусталик льда, зажурчала холодная вода в трубах и желобах, закапали свисающие с карнизов сосульки, распрямилась, вздохнув наконец облегченно, избавившаяся от бремени ветка.
В своей старой комнате Рут нашла чемодан со школьными тетрадками, куклами, коробочку с молочными зубами, крохотные шерстяные носочки и другие напоминания о безвозвратно ушедшем детстве. Обнаружились даже два выполненные цветными карандашами рисунка: пышная, расфуфыренная примадонна с улыбкой на лице, диадемой на голове, волшебной палочкой в руке и крылышками за спиной; и странная красная женщина с желтыми волосами, выпученными глазами и раскрытым ртом — она то ли пела, то ли кричала.
Рут опустилась на детскую кроватку и поймала в зеркале свое отражение.
Тогда — это тогда, а теперь — это сейчас.
Дни, месяцы и годы, заполнявшие промежуток между тогда и теперь, сгинули, исчезли, как мимолетные, одноразовые фрагменты бесконечности. Жалеть о них не стоило. Рут исполнилось десять, когда семья переехала на квартиру в Амстердаме, сохранив домик в Дриебергене, возле Утрехта, как вариант воскресного отдыха. Дом всегда вызывал призраков ее прежних «я». Родители состарились и продолжали стареть — с каждым визитом это становилось все яснее. Отец, например, стал гораздо медлительнее. Но со стороны это выглядело так, словно само время решило расслабиться, не спешить и воспринимать жизнь спокойнее. Что касается матери, то Рут добивала ее прическа. Где бы ни появлялась Маайке, так звали мать, — в Музее фольклора, на карточном турнире в Клаверяссене или на утреннем чаепитии в церкви, — узнать ее не составляло труда. Рут пыталась не обращать внимания на то, что украшало голову матери, но не могла — волосы больше походили на некое сооружение из фибергласовых стружек или сахарной ваты.
Одновременно в родителях все отчетливее проявлялась натура — привычки, манеры, причуды. Они постоянно бывали вместе — предавались воспоминаниям, ворчали, строили друг против друга мелкие козни, — в общем, вели непрерывную игру. Просто семейные Траляля и Труляля.
Мать по-прежнему с маниакальной одержимостью проверяла электроприборы и газ перед тем, как выйти из дому. Она все так же боялась сквозняков и без конца накручивала на палец локон, укротить который не удалось еще ни одному парикмахеру.
От отца вечно пахло гвоздикой. Он жевал веточку гвоздики не переставая, когда читал или слушал радио. Привычка появилась с тех самых пор, когда он бросил курить, хотя и по сей день позволял себе побаловаться сигаретой после ленча. Разговаривая с самим собой, тряся седой бородкой, отец расхаживал по дому в рубашке с открытым воротом, кожаной жилетке и голубом, с набивными цветами лотоса саронге, который приглянулся ему во время поездки в Малайзию и который теперь постоянно затягивался на талии, делая его похожим на какого-нибудь гуру или свами.
— Черт знает что! — прорычал он, резко обернувшись, когда Рут вошла в кабинет. — Уж лучше кроссвордами заниматься.
Она свернулась калачиком в большом кожаном кресле.
Кабинет уже давно превратился в мастерскую — здесь повсюду валялись зажимы, мотки провода, паяльники, вилки и розетки, платы и разная компьютерная дребедень. Его страстью были электроника и радио. До выхода на пенсию Йорис работал в представительстве «Мобил ойл». Как и жена, он много путешествовал и был неизлечимым книгоманом, читая все подряд — романы, биографии, философские труды. Повсюду в комнате лежали книги, журналы, подшивки счетов и прочий бумажный хлам. Лист с рисунком Рут был прикреплен зажимами к обратной стороне ширмы.
— Разобрался в числах? — спросила она.
— Что? — В последние годы Йорис стал слегка глуховат.
— Числа, — повторила Рут, повысив голос. — Ты в них разобрался? Понял что-нибудь?
— Ничего. Позвонил Лукасу. Пусть теперь он попробует. Две головы лучше, верно? Обещал посмотреть.
— Лукасу Аалдерсу?
Еще одно напоминание о прошлом. Родители Маартена и ее неожиданно крепко сдружились, встречались два-три раза в год, а иногда даже вместе проводили праздники. Рут уже не чувствовала себя комфортно в такой ситуации, но изменить что-либо не могла — оставалось только мириться.
— Похоже, какой-то шифр, — продолжал Йорис. — Вряд ли слишком сложный. Это же не современная криптография. Вероятнее всего, простая замена букв цифрами. Вся проблема — определить, какая цифра заменяет какую букву. В основе — правило частотности и общие правила словообразования. Например, во всех словах есть по крайней мере одна гласная. Со староголландским у меня ничего не вышло. Конечно, здесь может быть еще и циклический шифр. То есть через каждые несколько знаков цифры как бы поворачиваются. Этот будет посложнее. Надо знать, какие шифры использовались в восемнадцатом веке. В общем, как видишь, все не так легко. Слышала про манускрипт Войнича?
— Нет.
— Научный трактат, написанный по меньшей мере четыре столетия назад, к тому же шифром. Так вот, его еще никто не разгадал; этот орешек не по зубам даже современным мозглякам. И еще вот символ в центре звезды. Я нашел в той большой книжке. Он ведь обозначает философский камень, верно?
Йорис открыл толстенный фолиант, нужная страница которого была заложена тонкой отверткой.
— Есть. Вот он — философский камень. Безумная мечта всех алхимиков.
— Превращать металлы в золото.
— Ну, это все знают, — снисходительно заметил отец, — но тут говорится, что золотом дело не ограничивалось. В том смысле, что поиски философского камня в Средневековье были не только поиском путей к быстрому обогащению. По-настоящему их интересовал эликсир жизни. Трансформацию металлов они рассматривали только как часть процесса. Золото в метафорическом понимании есть источник жизни. Они ведь были ранними химиками. Конечно, чокнутых и в их среде хватало, и языком они пользовались особенным — даже о простом говорили туманно, так что сразу и не понять, о чем речь. Но иногда — и нередко, следуя методу проб и ошибок — делали поразительные открытия. Отделение химии от алхимии началось только в семнадцатом веке.
— Я была однажды на выставке картин алхимиков, — сказала Рут. — Когда-то такие мероприятия пользовались большой популярностью. Помню, мне понравилась вещь Джозефа Райта. На ней изображен алхимик, случайно открывший фосфор. Бедолага присел от испуга, на лице изумление, а перед ним стеклянная то ли колба, то ли пробирка… не знаю, как эти штуки тогда назывались. Чертовски хорошая картина.
— Верно. Между прочим, эти чудаковатые старикашки, какими обычно показывают алхимиков, открыли дорогу современным наукам: минералогии, химии, медицине, фармакологии. Возьми хотя бы порох или фейерверки… Тебе что-нибудь говорит имя Корнелиса Дреббеля?
— По-моему, в его честь названа школа? Если я только не ошибаюсь.
— Не ошибаешься. Между прочим, голландец. Изобретатель первой подводной лодки. И разумеется, алхимик.
На подлокотнике кресла лежали записная книжка и ручка. Глядя на лист, Рут срисовала шестиконечную звезду с двумя концентрическими кругами.
— Ты упомянул о философском камне. Почему? Что вообще он собой представлял?
— А вот послушай.
Йорис перевернул страницу и, ведя по строчке пальцем, начал читать:
Мы называем философский камень самым древним камнем мудрецов, самым тайным или неизвестным; непостижимым, небесным, благословенным и священным. В том, что он существует, нет ни малейших сомнений; в нем, тайне всех тайн, скрыты от непосвященных добродетель и сила божественности, конец и цель всего сущего. В нем заключен итог трудов всех мудрых. В нем — суть всех стихий. Нет на свете силы, способной уничтожить его; в его божественном духе двойная живая ртуть — исправление несовершенных и слабых металлов — вечный свет — панацея от всех хворей и недугов — славный феникс — драгоценнейшее из сокровищ — величайшее достояние всей природы.
Он перевел дух.
— Это из «Музея алхимии», 1625 год.
— Здорово сказано, — заметила Рут. — Без бутылки не разберешься.
Отец пристально посмотрел на нее поверх очков. Прежде, когда она была ребенком, такой взгляд нередко казался ей устрашающим.
— Ладно, ладно, — немного раздраженно сказала она. — Не кипятись. Я только хочу спросить, как камень может обладать всеми этими свойствами.
— Панвитализм. Они ведь полагали все вокруг живым. В том числе и камни. У камней своя жизнь и своя тайна. Когда Кортес спросил вождей ацтеков, откуда у них ножи, те указали на небо.
— Метеориты?
— Совершенно верно. Кроме того, камни обладали способностью производить потомство и делились по половому признаку. Спроси любого амстердамского резчика алмазов, и он ответит, что они и сейчас разделяют камни на мужские и женские в зависимости от блеска.
— И самые блестящие…
— Это, наверное, и есть лучшие друзья девушек, — мягко рассмеялся Йорис. — Подумай вот о чем. Кто становился алхимиком? Люди каких профессий? Кузнецы, стеклодувы, литейщики. Все эти занятия объединяет огонь. В Финикии, Греции, Египте, на Ближнем Востоке они составляли единое братство. Работали в храмах. А что делали? Что делают в плавильных печах?
— Ну, наверное, смешивают металлы.
— Верно. Получают сплавы. Амальгамы. Вот откуда и взялись сексуальные мотивы. Берешь два разных, иногда совершенно непохожих материала и получаешь третий, новый. У них это называлось hierosgamos, химическая свадьба. Вот тебе еще отрывок. — Он вытащил из стопки томик потоньше. — «Книга Морьенуса», древний арабский трактат. Здесь описывается алхимическая операция производства камня. «Брак, зачатие, беременность, рождение и кормление требуемы для сей операции». Алхимики полагали, что все металлы произошли от первоначального смешения серы и ртути. Вот почему многие в конце концов сходили с ума. Сера сама по себе штука неприятная, а уж если еще и ртутью надышишься, то определенно спятишь. В наше время точно из такого состава делают зубные пломбы. Вот тебе и прогресс. Но вернемся к нашим алхимикам. Кстати, об амальгамах. Известно ли тебе, что если сплавлять золото с серебром, то в результате получаешь больше золота и серебра? Понимаешь, о чем речь?
— Прикосновение Мидаса. Что-то из ничего.
— Еще одна заветная мечта. Но ты не забывай, что стяжателей среди них было не так уж и много, хотя первые предприниматели появились, пожалуй, именно из этой среды. Самые серьезные алхимики — святые люди, ведь своими корнями алхимия уходит в религию и мистицизм. Они пытались обуздать небесные силы. Разрушать, чтобы творить. Брак, страсть, смерть, возрождение. Почитай — они говорят об умерщвлении чудовищ, о расчленении человека мечом. Странные мотивы — ты же видела картинки в этих книжках. Иногда философский камень предстает в них в образе девы или ребенка, иногда Христа, иногда феникса. Процесс производства его — это процесс очищения и искупления, восхождение на гору, к высшей тайне. Прокаливание, сублимация, растворение, дистилляция, свертывание, подмешивание и так далее. Так они называли его стадии. И исходный материал выдерживает все. Меняется, преобразуется, возрождается из пепла. Такая вот теория. Теперь понимаешь, почему философский камень — это еще и эликсир жизни?
— Думаю, что да. Но кое-что все равно не понятно. Что это? Камень? Эликсир? Золото? Серебро? Что?
— Боюсь, я знаю не больше того, что сказано здесь, — признал Йорис. — Но вот послушай еще… — Он водрузил на нос очки. — Откровение святого Иоанна. «Побеждающему… дам ему белый камень». Дальше приводится список. У Иезекииля — огненный камень. У Захарии — камень с семью очами. В псалмах — «камень, который отвергли строители». Железный купорос. Мертвое тело. Моча… Бразилия. Сбежавший слуга. Хаос. Жаба. Гадюка. Зеленый лев. Продолжать можно долго. Автор этого труда, Петрус Бонус, говорит, что его можно сравнить со всем, что только есть в мире.
— Ценная подсказка. Только вот точному определению никак не помогает. Впрочем, может быть, суть как раз в этом? В том, что он не поддается определению.
Йорис снял очки, и они повисли на шнурке. Тонкая полоска света пересекала его бороду и костлявую грудь. Выше поблескивали в полутьме глаза.
— Может быть. Каждый пронимал под философским камнем свое. И у каждой исторической эпохи был свой философский камень, свой запретный плод, свои танталовы муки.
— А у нас?
— Не знаю. Может быть, ДНК? Новая тайная доктрина жизни? Ребята, которые ее изучают, уже обещают лечить все болезни и продлять жизнь. По крайней мере тем, кто живет в богатых странах, но это уже другой вопрос. Да, ДНК. Подходящий кандидат на роль нового эликсира, тебе не кажется?
— Ну, раз ты так считаешь…
— Ученые меняют мир. Непорочные зачатия и все такое. Они клянутся, что уже в ближайшее время смогут создавать ребенка непосредственно из женской яйцеклетки. Без какого бы то ни было вмешательства мужчин. Я так и знал, что они придумают, как от нас избавиться!
Рут поморщилась.
У нее затекла нога. Она потерла ее, поднялась и прошла к книжному шкафу. Какие только вещи не привлекают внимание людей на протяжении жизни! Какие только не остаются с ними как приятные спутники! Она подобрала старинную монету. Монета была мягкая, стертая и теплая. На ней едва просматривался профиль давно умершего короля или императора.
— Из чего состоит Вселенная? — глуховатым мечтательным голосом продолжал Йорис. — Куда уходит старое? Откуда берется новое? Метаморфозы и мутации. Изменения быстрые и медленные. Новая жизнь и смерть того, что прошло. Они интересовались всем этим. Всем, что имеет начало и конец. Всем, что подвержено переменам.
— Ты напоминаешь мне Джорджа Бенсона.
— А кто такой Джордж Бенсон?
— Не важно.
— Уравновесь все стихии, все элементы и получишь философский камень — ключ ко всему, тайну бессмертия. И все они сходились только в одном: этот чудесный камень должен быть из чего-то совершенно обычного, заурядного, вроде грязи. Из чего-то такого, от чего все воротят нос. Вот что говорит наш знакомый, Морьенус. — Йорис вернулся к книге. — Материя уникальна, и каждый, богатый и бедный, обладает ею. Она всем неведома — она у всех перед глазами. Чернь презирает ее, продавая дешево, как грязь, но философ, понимающий суть, дорожит ею.
— Мусорология, — прокомментировала Рут.
— Что?
Она повысила голос:
— Мусорология. Изучение культуры по тому, что она выбрасывает. Уже есть художники, которые занимаются этим по-крупному. А какой-то фотограф крадет мусорные бачки богачей и знаменитостей и фотографирует их хлам. Но ты хотел что-то сказать?
— Да, возьмем, к примеру, кремниевые чипы. От них зависят наши компьютеры. Но кремний — это всего лишь песок. И уж если на то пошло, то все — пепел, глина и прах. Все сводится к этому. Тайна в превращении, в том, как углерод становится алмазом, ископаемое — нефтью, а из комочка прилетевшего из космоса дерьма зарождается новая жизнь. Ведь наша Земля могла быть такой, как Луна. И куда бы мы тогда делись?
Рут ходила по комнате, подбирая то одно, то другое, сдувая пыль с выстроившихся рядами книг, отщипывая кусочек кекса, оставленного Йорисом на столе. Каждый раз, когда отец начинал философствовать, в ней поднималось раздражение. Возможно, сказывалось образование: она понимала язык спецификаций, а не генерализаций.
— А что сама картина? Она-то какое отношение имеет к великой тайне?
— Бог его знает. — Отец пожал плечами. — Может быть, кому-то понадобилось удобное место для сокрытия некоей секретной информации. Причем не обязательно самому художнику. Хотя картина мне нравится. Милая. Гляжу на нее, и руки тянутся к карандашу.
— Другими словами, ты не видишь связи между картиной и символами на обратной стороне?
— На каминной полке стоит стеклянная колба, которую вполне могли применять и для алхимических опытов, но больше ничего.
— Посмотри на фотографию. — Она подтолкнула к нему цифровые снимки. — Видишь ярлыки? Майлс — это мой коллега, англичанин, о котором я тебе рассказывала, — изучил все ярлыки и штампы и пришел к выводу, что сначала на картину положил глаз Геринг, но потом ее перехватили доверенные люди фюрера. В итоге она оказалась в частной коллекции Гитлера. Нам лишь хотелось понять, что его так в ней привлекло. Да, неплохая, но никак не выдающаяся. Средненькая. По большому счету это даже не искусство. Остаются символы на заднике. Может, смысл в них? Может, это их заинтересовало?
Йорис скорчил гримасу.
— Надеюсь, ты не ждешь от меня ответа на эти вопросы.
— Но кто-то же должен знать! — Неожиданно для самой себя она хлопнула ладонью по столу.
Йорис виновато опустил глаза, и злость моментально растворилась. Мысленно Рут отругала себя за несдержанность. И, усевшись на стол, провела ладонью по спутанным седым волосам, снова став папиной принцессой. Потерла, разглаживая, глубокие морщины на лбу.
— Знаешь, я в то время был еще ребенком, — сказал Йорис. — Адольф звонил мне время от времени, сообщал, как там у него дела на Восточном фронте. Но вот что странно, он ни разу не упомянул о своих художественных устремлениях. Интересно, почему? Мы ведь с ним были большими приятелями, всегда заодно. Жаль, что для бедняги Адольфа все так плохо кончилось.
— Хватит, пап! Замолчи!
— Посмотрим, что скажет Лукас, — проворчал он. — Разгадай сей числовой код и сделаешь шаг вперед.
— Почему бы людям не говорить напрямик? Почему, черт возьми, они придумывают всякие идиотские шифры и коды?
— Так поступали многие. Розенкрейцеры, масоны, даже католическая церковь. Если ты обладаешь неким особым знанием, то вряд хочешь, чтобы им овладели и другие. И не только потому же, почему собака валяется на сене. Может быть, ты просто не желаешь, чтобы оно попало в грязные руки и было осквернено. Изменилось ли что-то сегодня? Попробуй назвать профессию, которая не имела бы своего особого жаргона. Возьми, к примеру, «Майкрософт». Уверен, что и у вас, историков искусства, есть свои словечки. Алхимики опирались главным образом на Библию и литургию. Любили говорить парадоксами и загадками.
Рут наклонила пустую коробку из-под кекса и стряхнула на ладонь последние крошки.
— Фед… служба… мать вашу! Все… на пол… лечь… лечь!
— У меня появился приятель, которому тоже нравятся такого рода шутки.
Чернота и тишина… и мягкая прохлада, что покатилась от пяток к голове. Я не дождался момента, когда ледяная волна докатилась до щек — я почему-то очень хотел ощутить эту прохладу именно на щеках. Но не получилось — чернота накрыла меня первой…
Она уже рассказала родителям о Лидии, но умолчала и об угрозах неизвестного, и о проклятии, нависшем над всем этим делом. Накануне вечером пришло еще одно дикое, безумное послание. Мало того что оно помешало уснуть, так еще и пробралось в сон, в котором — Рут помнила даже сейчас — промелькнул и Сиско-Кид, появившись, разумеется, на упавшем с неба грузовом «Боинге-747».
Отец крутил ручку настройки коротковолнового приемника и реплику дочери не услышал. Рут вздрогнула, вспомнив вдруг, что распечатка последнего письма лежит в кармане куртки, неотвязно следуя за ней.
30
Она достала его и прочитала еще раз.
В себя я приходил медленно.
В прочитанных мной книгах часто писали, что это происходит быстро, а порой даже внезапно. Мол, раз — и человек уже пришел в себя, пусть слабо, но моргает, смотрит осмысленно, даже пробует улыбаться.
Chikenshit,
У меня все было не так. Хотя, может, мне показалось, но я ощущал себя потерянным в каком-то белом и полном шипящим монотонным звуком тумане. Иногда в тумане появлялось чье-то лицо с беззвучно закрывающимся и открывающим ртом. Иногда я видел опускающиеся сверху шланги с иглами. Потом снова все растворялось в белесой шипящей дымке. При этом я просто фиксировал происходящее как… скажем, как старая безмозглая камера наблюдения, пропуская все сквозь себя, но никак это не обдумывая и не задаваясь никакими вопросами. И это продолжалось достаточно долго…
неужели урок не идет на пользу? Вы, женщины, погрязли во лжи. Правда нужда стала вам. Желаете получать, но ничего не даете взамен. А ведь Природа учит давать и получать. Ибо все переплетено и все разъято, все смешано и все отделено, все увлажнено и все высушено, все в зародыше и все в цвету на чаше алтаря. Corpus infantis ex masculo et femina procedit in actum
[15]. Воды поднялись, о Господь, воды возвышают голоса свои: воды вздымают волны. Я предупреждал тебя, Chikenshit, я предупреждал. Ты рассердила меня. Не надо было так поступать.
47 107,8682.
А потом да… вот потом все произошло как описывают в книгах и фильмах: белый туман растворился, а шипящий звук сменился чьим-то бубнящим голосом и редким попискиванием. Едва заметно пахло дезинфектом, чем-то фруктовым и вроде как мочой. Я повел глазами, но не увидел ничего, кроме каких-то размытых очертаний. Пришлось несколько раз моргнуть, чтобы прогнать лишнюю влагу с глаз. Вот так лучше — теперь я видел отчетливо. И видел я белую чистую стену, достаточно большой экран над ней с ведущей в красивом желтом платье. Ведущая мне была знакома — не лично, конечно, но я видел ее на различных экранах и рекламных панно довольно часто. Виолла Соловьева. ИскИн с идеальным визуальным воплощением, набравший невероятную популярность среди зрителей. Виолла с воодушевлением что-то рассказывала про мультипланетарность и защитный фактор добровольной изоляции многих колоний…
Поведя глазами, я уткнулся взглядом в сидящую рядом девушку в белом халатике и с белой же шапочкой на стянутых в хвост темных волосах. Подавшись вперед, она сжала покрепче мне руку и подарила столь роскошную улыбку, какой я еще в жизни не получал ни от одной женщины — тем более абсолютно незнакомой.
Снова числа. Снова эта загадочная подпись.
— Ты выкарабкался, герой, — наклонившись надо мной, она сделала мне еще один подарок. — поцеловала так страстно и долго, что я едва снова не ушел в шипящий белый туман забвения.
Вдруг стало трудно дышать. Первым желанием было рассказать обо всем отцу, но тут же другой импульс заставил воздержаться. Она ведь женщина, а не ребенок. Йорис и Маайке в том возрасте, когда людям вполне достаточно своих собственных проблем. Перекладывать на них свою ношу — значит поступать эгоистично и неблагодарно. Однако же последнее письмо прояснило по крайней мере две вещи. Во-первых, ее таинственный друг по переписке — мужчина. Во-вторых, ему, похоже, не чуждо увлечение той же алхимической белибердой.
Кто-то кашлянул — вроде как от едва замеченной мной двери, — но это ничуть не смутило незнакомку в белом. Неспешно закончив начатое, он выпрямилась и улыбнулась еще теплее:
Но кем бы он ни был, подумала Рут, надо отдать должное — к себе не подпустил ни на шаг.
— Поздравляю, малыш. Ты снова среди живых.
— Послушай это, — сказал Йорис, покачивая головой и подкручивая большую черную ручку настройки. — Сорокаметровый диапазон. — Сквозь треск разрядов и пронзительное завывание пробился голос. — Какой-то парень их Крайстчерча переговаривается с кем-то в Латвии. Как тебе это нравится?
Я попытался ответить, но издал лишь слабое сипение. Чтобы спасти мое положение, с потолка беззвучно опустился тонкий манипулятор, поднесший к моему рту трубку.
Рут тряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, и постаралась придать лицу подходящее случаю выражение. Отец принадлежал к тому поколению, которое все еще находилось под впечатлением от катушечных магнитофонов и тому подобных достижений науки и техники. В отличие от него ей нравились миниатюрные удобные вещицы. Построенная собственными руками радиостанция с громадной передающей станцией в саду казалась Рут проявлением сталинской мегаломании. Того же эффекта можно достичь, если пытаться прихлопнуть муху веслом. «Боже мой, папа, — так и хотелось сказать ей, — чем же так плох телефон?» Круг интересов у сдвинувшихся на радио чудаков был довольно узок: когда они не говорили об омах и ваттах, то неизменно заводили речь о конденсаторах. То, что интересовало весь остальной мир — секс, наркотики и рок-н-ролл, — правилами игры запрещалось. Иногда Рут казалось, что единственной целью этих немногочисленных, но объединившихся в тайное общество снобов было избавление от сварливых, надоедливых жен.
— Морс, — оповестил сверху мягкий женский голос.
Из столовой долетел звук гонга, приглашающего всех на ленч.
Йорис вытащил застрявшую между пожелтевшими зубами веточку гвоздики и опустил ее в пепельницу.
Сделав несколько жадных глотков кисло-сладкого напитка, я с шумом выдохнул и… недоуменно моргнул — рядом со мной уже не было красотки. Лишь стройная тень мелькнула на пороге. Но в одиночестве я не остался — на изящный стул с высокой спинкой неспешно усаживался мужчина в темно-синем форменном комбинезоне, отмеченном прекрасно знакомыми мне с детства золотыми символами. Федерация. Боевой пилот. Вот только звезды у него крупноваты на плечах, да и лежащая на коленях фуражка слишком уж богато украшена золотом. На груди слева длинная двойная разноцветная плашка, обильно отмеченная красными вкраплениями.
— Ради Бога, прошу тебя, не заводи при матери разговор о философском камне.
— Но почему?
Я медленно кивнул, одновременно заставляя сонный разум окончательно проснуться. Как объяснял мне Лео во время одной из последних пробежек, в любой малопонятной ситуации, где нет причины торопиться, лучше всего начать с вопросов не кому либо, а самому себе. Возможно, это поможет прояснить многое еще до первого вопроса, заодно расставит главные приоритеты и подскажет образ действий. А заодно не выставит меня идиотом, что задает тупые вопросы. И ведь на все это уходит не больше пары минут. Что ж… стоит попробовать…
— У нее совсем недавно были камни в желчном пузыре, не забыла? Ей делали эндоскопию.
Что со мной?
— Папа! — воскликнула Рут. — Это же смешно! Как можно проводить такие нелепые параллели!
Тут все просто — хватило ощущений в одеревенелом и мало что чувствующем теле, а заодно пристального взгляда вниз, чтобы все понять.
Ленч прошел спокойно.
Руки по швам, я прикрыт длинной белоснежной простыней, нахожусь на достаточно узкой кровати, из-под нее и из стен ко мне тянется несколько трубок, уходящих под простыню. Ощущения достаточно паршивые, меня слегка знобит, горло немилосердно саднит, в боку справа ощущение такое, будто кто-то жестокий воткнул мне в рану сосульку да так ее там и оставил.
Потом все вместе отправились купить дизельного топлива, а по пути заглянули на десять минут в антикварную лавку. Рут купила матери для коллекции старинную кофемолку с баночкой из дельфтского фарфора.
Я выжил. Я в больнице. Ранения достаточно серьезные, какое-то время я точно был в отключке — возможно, в искусственной. Точнее оценить ничего не могу — простыня прикрывает все тело до шеи, а руками шевелить пока почему-то совсем не хочется.
Вернулись в машину. Раскинувшиеся во все стороны белоснежные поля слепили глаза. Рут почувствовала щемящую боль за глазными яблоками. Лица родителей казались безжизненными масками. Перманент на голове у матери напоминал высохший комок перекати-поля, прилепившийся к голому черепу.
Где эта больница?
Рут опустила солнцезащитный козырек и посмотрела на себя в зеркало. Еще один бледноликий призрак. Обветренные, посиневшие губы, несмотря на поток горячего воздуха, который гнал обогреватель. Зрачки сузились до размеров булавочной головки. По счастью, в бардачке обнаружились модные солнцезащитные очки в красной с золотом оправе. Рут подкрасила губы и надела очки. Мир сразу стал гиацинтово-голубым.
Ответ пришел сразу и без малейших усилий — я на «Гранд Че». Почему так уверенно? Да просто я уже нагляделся за время своих боевых скитаний по лайнеру на все эти изящные обводы, старомодную дорогущую мебель вроде того стула с выгнутой высокой спинкой, на полупрозрачные перламутровые стены, на бесшумную работу всего и вся и даже видимый краешком взгляда желтоватый ковер на полу удивляет своим густым ворсом и тонким едва заметным узором. Это не может быть обычная больница или столь же обычный корабельный лазарет. Впрочем, может, я уже на какой-нибудь крупной космической станции или даже на планете — зависит от того, как долго я был в забытье. Но пока все указывает на роскошь «Гранд Че» — даже невероятно красивая медсестра с ее столь же невероятно сладким поцелуем.
Вздохнув про себя, она вернулась в туннели и гроты невеселых мыслей.
Кто рядом со мной?
Внимание отца привлек какой-то знак, и он свернул на частную дорогу, по обеим сторонам которой растянулся электрический забор. За ним виднелось что-то вроде длинного ангара, где пережидали зиму громоздкие и неуклюжие сельскохозяйственные машины. В конце дороги находилась ферма по выращиванию фазанов, что было необычно для страны преимущественно мясо-молочного направления. Йорис и Маайке уже бывали на ферме раньше и теперь решили, что и дочери будет интересно ее посетить. Точнее, фазанья ферма оказалась местной достопримечательностью, о которой они смогли вспомнить. Еще одна характерная черта процесса старения — постоянная потребность кого-то развлекать.
Федерал. Военный. Это не полицейская униформа, а военная. Я знал это, как и каждый мальчишка, что вырос на фильмах о дальнем космосе. Возраст и чин у мужчины достаточно солидные, но он далеко не старик. И он не дурак: судя по чуть насмешливому взгляду, он явно понимает, чем я сейчас занимаюсь, и дает мне время все осознать самому, не пытаясь ментально навалиться на беспомощного меня. Поэтому он и сидит откинувшись назад, а не подавшись вперед. И раз сюда пришел столь умный и столь высокопоставленный, судя по погонам, военный, то, скорей всего, он не летчик и не штурмовик. Тут логичней предположить, что он из…
Сопротивляться не было сил, и Рут сдалась, спрятав безразличие за стеклами очков и превратившись в безымянную старлетку, стучащую зубами в перерывах между дублями на итальянской Ривьере.
— Военная полиция, — подтвердил мужчина, и я понял, что последние слова невольно произнес вслух.
Супруга фермера помнила Йориса и Маайке и, поздоровавшись с ними за руку, провела гостей в жаркий курятник. Их встретили хлопаньем крыльев, паническим кудахтаньем и летящими во все стороны перьями. Молодняк испуганно сбился у дальней стенки просторного загона под оранжевым свечением радиаторов, но потом осмелел и осторожно вернулся к кормушкам. Последовали объяснения. Фазанов выращивали до восьми недель, затем взвешивали и продавали. В других загонах выращивали куропаток и вальдшнепов. Одни отправлялись непосредственно на обеденный стол, других выпускали на волю по специальной договоренности с местным обществом охотников. Сам фермер тоже был завзятым охотником.
А только ли последние? Или одурманенный обезболивающим и мало что замечающий я много чего бормотал вот так вот себе под нос, мня себя чуть ли не гением?
Хозяйка пригласила гостей в кухню выпить кофе с кексом и заняться делом. Фазана Йорис и Маайке взять не пожелали ни живого, ни мертвого, но попросили дюжину яиц, корзинку свежих грибов, баночку паштета из утиной печенки и немного домашней ветчины. По завершении сделки все расслабились, долго пили горячий кофе и болтали о том о сем. Йорис изложил свою теорию насчет телефонных мачт, замаскированных под пластиковые деревья. Рут вспомнила, что читала о компании, выпускающей пластиковые деревья, и вскоре разговор перескочил на криминальную моду маскировать под мобильные телефоны четырехствольные пистолеты, уже ставшие головной болью для амстердамской полиции.
— Ты обронил пару рваных фраз, — улыбнулся он в ответ на мой смущенный взгляд. — Но большей частью ты молчал. Ты вообще немногословен — даже в бреду. И все, что я сейчас услышал, так это твое мнение про красивый стул и сладость поцелуя медсестры.
— Наверное, они стреляют, когда нажимаешь определенную цифру, — предположила хозяйка дома. — Интересно какую?
— Вот черт, — прохрипел я, чувствуя, как лицо заливает жаркой краской.
— Набери «У», чтобы убить, — пробормотала Рут.
— Полно вам, мистер Градский, — улыбнулся военный. — Вам ли смущаться? После всего сделанного? Вы герой, и вас, несомненно, представят к правительственным наградам. Думаю, даже не к одной — вы спасли многих. И убили многих… в том числе и тех, за кем Федерация охотилась уже долгие годы.
В кармане зазвонил сотовый.
Она выскользнула из комнаты и закрыла за собой дверь.
— Смертники…
— Все в порядке? — спросила Маайке, когда она вернулась.
— Все верно. Мы собрали богатейший урожай смертников. Настоящий археологический срез криминального дна. Дрожащие старики, что скрывались десятилетия, и вчерашние юнцы, ускользнувшие от правосудия считанные месяцы назад. Всех выживших ждет смертная казнь — даже если до прибытия на «Гранд Че» они не являлись заочно приговоренными.
— Да. — Рут мило и беспечно улыбнулась. Напряженный взгляд и забившаяся на левом веке жилка свидетельствовали, однако, о другом. Она подождала, пока они выйдут из дому, и лишь тогда объявила, что должна вернуться.
— Вернуться? — растерянно повторил отец.
Я молча кивнул, признавая, что иного исхода и быть не могло. Хотя, честно говоря, жаль, что этих тварей, которые насиловали, пытали и убивали, нельзя наказать строже и… мучительней. Я постарался убрать эти эмоции с лица и убедился, что в этот раз точно ничего не бормочу под нос. Хватит позориться…
— Да, вернуться домой. К себе. В Амстердам.
Выдержав небольшую паузу, военный добавил:
Маайке встревоженно повернулась к дочери:
— Мне поручено передать, что сразу несколько планетарных колоний и до десятка крупных космических станций отныне считают тебя своим почетным гражданином. Огромное количество новостных компаний готовы штурмовать лайнер и с радостью пойдут на абордаж даже федерационного крейсера лишь бы взять у тебя интервью.
— Прямо сейчас?
— Меньше всего я сейчас хочу…
— Боюсь, что да.
— Понимаю.
— Я так и знала! Знала, что что-нибудь случится! Ну разве я тебе не говорила? — Она вцепилась в руку супруга.
— Вы не представились, — заметил я, с радостью подмечая, что говорить стало легче, боль утихла, а мозги начали работать быстрее.
— Ничего не случилось, мама. Звонила подруга. У нее небольшие неприятности, вот и все.
— Арсений Николаев. Генерал-полковник военной полиции.
— Какие неприятности?
— Ого… — невольно вырвалось у меня — Не слишком ли крупный… ой… прошу прощения. Я хотел сказать не слишком ли… м-м-м…
— Всякие. Вообще-то у нее куча неприятностей… как финансовых, так и в личной жизни. Пожалуйста, не требуй от меня деталей. Ей некуда податься. Не к кому обратиться, кроме как ко мне.
— Не слишком ли крупный военный чин сидит тут у кровати обычного гросса?
— Ну… если хочешь, предложи ей приехать сюда.
— Да…
— Нет, мам, не тот случай. Нам самим надо во всем разобраться.
— Ты теперь герой.
Маайке с чувством обняла дочь.
— Чушь. Я просто случайно оказался рядом. И я гросс, — ответил я чистую правду. — Какой у меня еще был вариант? Проигнорировать сигнал СОС?
— Ей повезло, что у нее есть такая подруга, как ты. Ты всегда была упрямой, Рут, и немного отчужденной. Так Клара о тебе сказала. Не для того, чтобы покритиковать. Но сердце у тебя есть — правда, Йорис? — а это самое главное.
— Многие бы так и поступили.
— Что? — подал голос Йорис.
— Я не из таких.
— Я говорю, что сердце у нашей дочери есть.
— Что ж… твои принципы спасли многих на этом корабле.
— A-а, да… конечно… конечно. — Он несколько раз кивнул, очевидно, не вполне представляя, о чем идет речь и чего от него ждут.
— И это самое главное, — повторила Маайке.
— То есть я все еще нахожусь на…
Рут облегченно вздохнула.
Ложь прошла, не нанеся значительного ущерба. Интересно, удалось ли бы ей пройти проверку полиграфом? Похвала матери отозвалась, правда, уколом смущения, но выдумка была ее прощальным подарком им, ширмой, защитившей родителей от жестокой реальности. Говоря о вымышленной подруге, Рут имела в виду себя саму. Есть у нее сердце или нет — с выяснением можно подождать до разрешения нынешней ситуации. Когда-нибудь на досуге, в спокойной обстановке, она сама поразмышляет об этом. Если такое время вообще придет…
— Лайнере «Гранд Че», — подтвердил генерал-полковник. — Предупреждая следующие вопросы, сразу же отвечу — ты был в коме четверо суток, пятые на исходе. ИскИн корабля «Леонардо» и ваша команда извещены о происходящем. Корабль полностью заправлен, его запасы воздуха и воды пополнены, он находится в непосредственной близости от лайнера внутри запретной зоны, установленной лично мною. Зона служит для отсекания всех любопытных и уже успевших прибыть на суперскоростных кораблях журналистов и автоматизированных сборщиков данных.
Отец проверил расписание.
Замолчав, он вгляделся в меня, пытаясь понять, поспеваю ли я за его скоростью. Я поспешил кивнуть, и он продолжил:
— Есть поезд на пять тридцать пять. Но только с пересадкой. Будешь на месте в четверть седьмого. Если поторопимся, то еще успеем заскочить домой и собрать твои вещи.
— Ты получил серьезнейшие ранения в шею. Два удара ножом. Ранения смертельные. Тебя спасла быстрота опознания и оперативность штурмовиков. Еще одно ранение было в левую подмышку, били наспех, но со знанием дела. Следующее по серьезности ранения — правый бок. Остальное не в счет — никакой опасности для жизни. Честно говоря, медики и аппаратура ранение в правый бок также оценили, как относительно неопасное. Но все оказалось не так — именно рана в правом боку едва не прикончила тебя, Тим.
— Ох, Рут, — вздохнула мать, — нам будет так не хватать тебя! Пообещай, что приедешь в самое ближайшее время.
— Открылось кровотечение? — предположил я, вспоминая, как резко выдернул из бока блестящую странную штуку.
— Ого… а ты догадлив. Или оно началось раньше, и ты уже пытался его остановить? Хотя если верить имеющимся у меня данным, внутри раны нет следов тампонирования или…
— Нет. Я не пытался. Но сделал большую глупость, когда выдернул эту… штуку из раны.
— Штуку, — повторил военный. — Что ж… вполне подходящее название для такого оружия.
— Вы видели его?! Я все не мог понять, чем же меня ранило…
— Видели, — кивнул генерал-полковник. — Поэтому я тут и сижу, Тим — такой высокий военный чин. Я видел эту штуку всего несколько секунд — на достаточно отчетливых видеозаписях твоих боевых похождений. Да, мы изъяли твои камеры и накопитель данных. И мы их тебе не вернем. Никогда, — он подчеркнул это слово интонацией и добавил: — Но ты получишь достойную компенсацию.
— Но…
— Почему мы не вернем твое имущество?
Глава четырнадцатая
— Да.
В поезде у нее было время подумать.
— По той же причине, по которой ты прямо сейчас подпишешь согласие о пожизненном неразглашении, — он едва заметно улыбнулся. — Ты никому и никогда ничего не расскажешь о черных быстрых тенях и их стальном универсальном оружии, что может становиться чем-то вроде когтей, боевого диска и даже способно превращать часть себя в подобие метательных дротиков с мощным электрозарядом. Этот дротик не просто пробил в тебе дырку, Тим. Куда хуже — непонятным нам способом он превратил твою плоть и часть органов в нечто… это даже не описать. Внешне все цело и даже не затронуто, но на самом деле там тысячи мельчайших кровоточащих отверстий на расстоянии десятка сантиметров вокруг области поражения. Еще до последней стычки со смертниками у лифта ты уже умирал от сильнейшего внутреннего кровотечения. Мы едва вытащили тебя… но у тебя пошел системный отказ внутренних органов… В общем, за твою жизнь боролись лучшие врачи. Но ты никому и никогда не расскажешь об этом, Тим Градский. Более того, чтобы прояснить все предельно ясно, я добавлю следующее, хотя потом никогда не признаю, что говорил нечто подобное, — на этот раз он подался вперед и тихо произнес: — Я ценю подобную храбрость и принципиальность, гросс Тим Градский. И только поэтому я использовал все свое влияние и заверил вышестоящих в твоей понятливости, преданности Федерации и умении держать язык за зубами. Будь иначе… и мне пришлось бы сообщить прессе о том, что мы не сумели тебя спасти. А ты сам оказался бы где-нибудь в одной из отдаленных колоний на обледенелом планетоиде без связи со вселенной — с другим именем и, возможно, подправленной памятью.
— За что?! — поразился я и попытался приподняться на локтях.
Сам факт несчастья не так уж омрачал ее мысли. Обычное, рядовое событие, последствия которого можно устранить позднее. Сейчас она пыталась заглянуть за возникшее препятствие, разглядеть то, что лежало за ним. Рут попыталась дозвониться до Жожо. Набрала даже номер Кида. Ничего. Единственный канал связи не работал.