– По моему указанию вы вернулись назад и попытались вспомнить события прошлого года. Нам удалось примерно датировать период провала: он приходится на конец минувшего лета. Взрыв ведь произошел в начале сентября, верно?

– Да.

– К процедуре погружения вы отнеслись вполне спокойно, но говорили быстро и возбужденно, и мы с трудом улавливали смысл. Я предложил вам описать, где вы находитесь, но вы не отвечали. Тогда я спросил, есть ли с вами кто-нибудь, и вы сказали, что с вами молодая женщина.

– Сьюзен Кьюли!

– Похоже на правду. Вы называли ее Сью. Но, Ричард, ничего определенного из этого пока не следует.

– Если Сью была со мной, это многое доказывает!

– Несомненно, и все же нам придется повторить погружение. Этот сеанс был слишком кратким, многое из ваших слов мы не поняли. Кое-что вы, например, произносили по-французски.

– По-французски?! Но я не говорю по-французски: Едва знаю пару слов. Почему под гипнозом я вдруг заговорил по-французски?

– Такое бывает.

– Что именно я сказал?

Александра Гоуэрс заглянула в свой блокнот:

– Вот одна фраза, которую нам удалось разобрать: «Encore du vin, s\'il vous plait[1]» – будто вы сидите в ресторане. Ни о чем не напоминает?

– Если и напоминает, то не о прошлом лете.

На самом деле Грей точно помнил, когда в последний раз был во Франции. Три года назад он ездил в Париж в составе бригады, освещавшей президентские выборы. Их тогда сопровождала одна сотрудница агентства, свободно говорившая по-французски. Она-то и вела все переговоры, а сам он за время поездки не сказал по-французски и двух слов. Из всей этой поездки он хорошо запомнил только ночь, проведенную в постели с той самой сотрудницей. Звали ее Матильда, и она по-прежнему работала в агентстве, быстро продвигалась по служебной лестнице и сейчас уже занимала должность заместителя исполнительного директора.

– Во время следующего сеанса, – сказал Хардис, – я все запишу на пленку. Сегодня я не вел запись, поскольку не ожидал, что мы продвинемся так далеко. Думаю, вам все же следует взглянуть на это.

Он передал Грею листок бумаги, вырванный, судя по всему, из блокнота.

– Узнаете почерк?

Грей бросил беглый взгляд на листок, потом уставился на него с изумлением.

– Это мой почерк!

– Помните, как вы это писали?

– Откуда у вас этот листок?

Он быстро пробежал глазами текст. Это было описание зала ожидания в каком-то аэропорту: толпы людей, суета возле стоек регистрации, носятся дети, из громкоговорителей звучат объявления о рейсах.

– Похоже на отрывок из письма. Когда я это написал?

– Минут двадцать назад, когда были под гипнозом.

– О нет, этого не может быть!

– Вы попросили бумагу, и мисс Гоуэрс передала вам свой блокнот. Тогда вы замолчали и писали до тех пор, пока я не забрал у вас ручку.

Грей прочитал текст снова, но нет – ни одна струна в нем не дрогнула. То есть все выглядело знакомо, но лишь потому, что речь шла о самой обычной суматохе, скуке и нервозной атмосфере в зале ожидания, где ему приходилось не раз бывать. Последние полчаса перед посадкой неизменно приводили его в состояние крайнего раздражения. Сказать, что он боялся летать, – преувеличение, но он всегда нервничал перед полетом, дергался, желал, чтобы путешествие оказалось позади. Он вполне мог описать такое вот ничем не заполненное, вынужденное томление в зале ожидания в аэропорту, но как раз об этом нынешним утром думал меньше всего.

– Ничего не могу сказать, – произнес он наконец. – Понятия не имею, что это значит. А вы как думаете?

– Возможно, это часть письма, как вы сказали. Или отрывок из книги, прочитанной давно, или фильма. В общем, проделки памяти. Или, возможно, это было с вами на самом деле, и воспоминание об этом всплыло под гипнозом.

– Да, видимо, так. Непременно!

– Что ж, вполне вероятно. Но именно к этому предположению мы обязаны отнестись с предельной осторожностью.

Хардис бросил взгляд на стенные часы.

– Но ведь это я и пытаюсь нащупать.

– Вот поэтому осторожность не повредит. Нам предстоит долгий путь. На той неделе, когда мы встретимся снова…

Грей почувствовал, как в нем шевельнулось раздражение:

– Надеюсь, что скоро меня здесь не будет.

– Неужели прямо на следующей неделе?

– Нет, но чем скорее, тем лучше.

– Что ж, отлично.

Хардис явно спешил покинуть кабинет. Александра Гоуэрс тоже направилась к двери, прижимая к груди блокнот, словно спящего младенца.

Грей, который не мог подняться без посторонней помощи и по-прежнему оставался в кресле, спросил вдогонку:

– Ну, и к чему мы пришли? Есть хоть какой-то результат?

– В следующий раз постараюсь внушить вам дополнительную установку – удержать в памяти все, что произойдет во время глубокого транса. Это поможет нам разобраться в ваших ощущениях.

– А что с этим? – спросил Грей, подразумевая листок из блокнота, исписанный его рукой. – Могу я оставить записку у себя?

– Если хотите. Впрочем, нет, лучше сохранить ее в истории болезни. На следующей неделе мы попробуем использовать этот текст как отправную точку для повторного погружения.

Он взял листок из рук Грея. Тот не стал противиться, хотя ему было бы любопытно еще раз спокойно перечитать запись. Впрочем, он уже решил для себя, что ничего важного там нет.

Перед самым уходом Александра подошла к нему.

– Хочу поблагодарить вас за то, что позволили мне присутствовать.

Она протянула руку, и они снова обменялись рукопожатиями, так же сдержанно, как и при знакомстве.

– Когда я пытался увидеть вас, – сказал Грей, – вы действительно были здесь, в кабинете?

– Разумеется.

– На том же стуле?

– Я не сдвинулась ни на дюйм.

– Как же тогда я не увидел вас?

– Это называется «наведенная негативная галлюцинация» – стандартный тест, которым обычно пользуются для контроля состояния гипнотического транса. Вы знали, что я здесь, знали, где и как меня увидеть. В какой-то момент вы смотрели мне прямо в глаза и все же не видели, поскольку ваш мозг был не в состоянии реагировать на мой зрительный образ. Эстрадные гипнотизеры обожают проделывать подобные трюки. Обычно они еще усиливают эффект, заставляя человека видеть окружающих без одежды.

Александра произнесла это очень серьезным тоном, все так же нежно прижимая блокнот к груди, потом сдвинула очки на переносицу, задумчиво разглядывая лицо Грея, и добавила:

– Разумеется, этот тест работает лучше, если в нем участвуют лица противоположного пола.

– Понятно, – сказал Грей. – Ну, во всяком случае, искать вас было приятно.

– Искренне надеюсь, что вам удастся восстановить память, – сказала она. – С нетерпением буду ждать результатов.

– Я тоже, – сказал Грей.

Они вежливо улыбнулись друг другу. Девушка повернулась к двери и вышла в коридор.

Грей остался ждать санитара, который должен был помочь ему перебраться в инвалидную коляску.

10

В тот вечер, оставшись один в палате, Ричард Грей, превозмогая боль, самостоятельно выбрался из коляски и несколько раз пересек комнату, опираясь на палки. Позднее он доковылял до двери и, ощущая себя человеком, не умеющим плавать, но решившимся наконец оторваться от края бассейна, прошел пешком до конца коридора и обратно. После короткого отдыха он снова двинулся по коридору. На второе путешествие ушло гораздо больше времени из-за частых остановок и передышек. Покончив с упражнениями, он чувствовал себя так, будто по его бедру долго колотили молотком и не оставили там живого места. Когда он лег в постель, боль долго не давала ему заснуть. Он лежал без сна, решив про себя, что его долгое выздоровление должно завершиться как можно скорее. Он понимал, что рассудок и тело должны поправляться в унисон, что он непременно все вспомнит, как только сможет нормально ходить, и наоборот. Прежде он полагался на то, что время – лучший лекарь, но теперь жизнь его круто изменилась.

На следующий день во время беседы с Вудбриджем он ни словом не обмолвился о гипнотическом сеансе. Он не желал больше толкований, технических терминов, советов «не делать выводов на пустом месте». Он был твердо убежден, что его забытое прошлое обязательно надлежит восстановить, причем во всех подробностях. Возврат памяти стал для него своего рода символом полного выздоровления, более того, он должен был открыть дорогу к осмыслению всей его жизни. Недели, что предшествовали взрыву, оказались для Ричарда чрезвычайно важны. Даже если за это время не произошло ничего существеннее интрижки со Сью, все равно сейчас, принимая во внимание дальнейший ход событий, перевернувших всю его жизнь, он должен вспомнить абсолютно все, даже такой, казалось бы, не слишком значительный факт. Наполненная глухим молчанием брешь в его памяти, это сокрытое от него прошлое, таила в себе обещание будущего.

Четверг тянулся нескончаемо долго, но наступила наконец и пятница. Он навел порядок в палате, получил из больничной прачечной свежую одежду, выполнил все положенные упражнения, а кроме того, он снова и снова изо всех сил напрягал память, пытаясь вспомнить. Персонал клиники знал, что Грей живет ожиданием встречи со Сью, но он воспринимал их подшучивания благосклонно. Ничто не могло испортить ему настроение. В предвкушении ее визита вес окружающее виделось в розовом свете. День медленно подошел к концу, наступил вечер. Ее опоздание становилось очевидным, и постепенно надежда сменилась мрачными предчувствиями. Уже совсем поздно, много позднее, чем он мог ожидать, она позвонила с таксофона. Поезд задержался, но она уже на станции в Тотнесе и собирается взять такси. Полчаса спустя она была с ним.

Часть третья

1

Посмотрев на табло, я узнал, что мой вылет отложен. Но я уже прошел таможенный досмотр и паспортный контроль и не мог выйти из зала ожидания. Зал выглядел просторным, а стена, выходившая на поле, была сплошь стеклянной, однако внутри царили шум и жара – в общем, приятного мало. Поездка моя пришлась на самый пик сезона отпусков. Зал был битком набит группами туристов, направлявшихся в Аликанте, Фаро. Афины и Пальму. Младенцы плакали, дети носились, играя в пятнашки, большая компания бритоголовых молодых людей небрежно развалилась в углу зала в окружении пустых банок из-под пива, возле телефонов выстроилась длинная очередь. Периодически табло оживаю, но про мой рейс не сообщали ничего.

Я уже жалел, что не поехал поездом. Перемещение по воздуху привлекательно прежде всего скоростью, даже при таком коротком путешествии, как мое. Однако в тот день, стоило мне выйти утром из дома, как задержки подстерегали буквально на каждом шагу. Сначала я с двумя пересадками еле тащился через весь Лондон в подземке, потом по железной дороге – до аэропорта Гатвик. и это была нескончаемая тряска в вагоне, до отказа набитом пассажирами. А теперь еще и ожидание посадки. В безотчетной тревоге я бродил по залу, пытаясь отвлечься. Хотя летать мне приходится регулярно, всякий раз перед полетом я испытываю необъяснимое беспокойство. Сесть было негде, заняться совершенно нечем, оставалось стоять на месте либо ходить кругами, разглядывая пассажиров. Я выбрал последнее и пересекал зал уже в третий или четвертый раз. Несколько человек привлекли мое внимание: среднего возраста мужчина с двумя громадными чемоданами, скромно одетая молодая женщина с приятным лицом, на которой был легкий жакет. Еще я заметил бизнесмена, прикрывавшегося от пестрой толпы финансовой газетой. От нечего делать я принялся теоретизировать на их счет. Как некоторые ухитряются пронести через контроль такую громоздкую ручную кладь? Женщина привлекательна, но едва ли я решусь с ней заговорить. С какой стати бизнесмену приспичило отправиться по делам в уик-энд, когда люди летят на отдых? Как всегда, эти праздные размышления ни к чему не привели, и постепенно я потерял к ним всякий интерес. Так или иначе, причину задержки наконец устранили, и на посадку пригласили пассажиров сразу трех самолетов. Толпа заметно поредела. Следующим объявили мой рейс, и я вместе с другими счастливчиками направился к выходу. Хотя во время короткого перелета в Ле-Тукс я продолжал злиться на себя, думая о том, какого черта мне вообще понадобилось лететь, однако менее чем через час я уже сидел во французском поезде, направлявшемся в Лилль.

Зная, что путешествие займет несколько часов, я купил в Ле-Тукс кое-что из еды: свежего хлеба, сыра, вареного мяса, немного фруктов и большую бутыль кока-колы.

Поезд останавливался чуть ли не на каждом полустанке, и мы приехали в Лилль на склоне дня. Экспресс, следовавший в Базель, уже ждал, готовый к отправлению. Всю дорогу до Лилля я дергался, боясь опоздать, и только теперь, впервые за день, почувствовал облегчение. Однако, тронувшись с места по расписанию, этот базельский экспресс тащился теперь еще медленнее, чем предыдущий. Состав еле полз по равнинам северо-восточной Франции, то и дело останавливаясь в чистом поле. Поезд был почти пуст, и во время каждой остановки наступала глубокая тишина. Солнце нещадно палило. Я был в купе один. Я взялся за одну из купленных в дорогу книжонок и попытался читать, но вскоре задремал.

Во время одной из таких стоянок внезапно открылась дверь в коридор, нарушив мою дремоту. Я поднял глаза. В дверном проеме стояла изящная молодая женщина среднего роста. Она сразу показалась мне знакомой, но в первый момент я никак не мог сообразить, где и когда ее видел.

– Вы ведь англичанин, верно? – сказала она.

– Да. – Я показал ей обложку книги, будто требовались какие-то доказательства.

– Так я и подумала. Наверное, вы летите из Гатвика? Я видела вас в лилльском поезде.

И тут я вспомнил ее. Это была та самая молодая женщина, которую я заметил еще в аэропорту, бродя по залу ожидания.

– Вы ищете свободное место? – поинтересовался я: мне уже изрядно наскучила собственная компания.

– Место-то у меня есть: я заказала билет еще в Лондоне – боялась, что поезд будет переполнен, – и вот теперь выясняется, что поезд почти пуст, зато в одном купе со мной едут еще семеро. Чистое безумие тесниться там по такой жаре.

Поезд дернулся и снова остановился. Кажется, прицепили еще несколько вагонов. Пол начал мелко дрожать – внизу заработал генератор. По платформе неторопливо прошли двое в железнодорожной форме.

Она закрыла дверь в купе и села к окну напротив меня. Свою холщовую сумку на длинном ремне, туго набитую, она положила рядом с собой.

– Далеко едете? – спросила она.

– В Нанси.

Я подавила желание оторвать этому мужчине то, что осталось от головы. Я сказала дрожащим голосом:

– Какое совпадение. Я тоже.

– Расскажи свою историю.

– Я там всего на одну ночь. А вы? У вас в Нанси знакомые?

– Я жил вон там, – он ткнул на запад. – Они опять взялись за свое, и на этот раз они нас добьют. Мою жену насиловали пятеро. Затем они раскромсали меня, сама видишь. А вместо того, чтобы прикончить, они нас обоих отпустили. Смеясь, сказали, что скоро снова увидимся. Позже я понял, что жена беременна одним из них. Одним из вас. Я убил и ее, и злобную тварь, растущую в ней. Эта пакость даже мертвая была непохожа ни на что.

– Нет, у меня там пересадка, – сказала она.

Он подошел ближе.

– Едете в Швейцарию?

– Перед лицом Генерала мы ничто. Слушайте все, – сказал он, воздев руки и повернувшись к толпе. – Пришли наши последние дни. Поглядите на себя – мы ждем спасения от этого бесова отродья. А надо…

– Не угадали, на Ривьеру. Собираюсь повидать друга. Он остановился в окрестностях Сен-Рафаэля.

Я вырвалась от Мвиты, схватила мужчину за руку и крепко сжала. Он сопротивлялся, скрежетал зубами, ругался. Правда, ни разу не попытался меня ударить. Я сосредоточилась на том, что чувствую. Было не так, как когда я возвращала к жизни. Я брала, забирала, как червь, выедающий плоть из гниющей, но живой ноги. Руки чесались, было больно и… потрясающе.

– Большой крюк.

– Пусть… все… отойдут, – пробормотала я сквозь зубы.

– Я неспешу. Мне это почти ничего не стоит, а по дороге я надеюсь немного посмотреть Францию.

– Назад, назад! Отойдите! – закричал Мвита, расталкивая толпу.

– Похоже, вы избрали не самый живописный маршрут, – сказал я, глядя в окно на унылый фабричный городок с небольшими домишками, изнывающий от скуки в мареве раскаленного воздуха. У нее были прямые каштановые волосы, бледное лицо, тонкие руки. Должно быть, лет двадцать пять. Меня обрадовало ее появление. Отчасти я был благодарен ей за избавление от скуки и одиночества, но главное, она понравилась мне с первого взгляда. Ей, похоже, тоже было интересно поболтать со мной.

То же делала Луйю.

Мы сидели напротив, склонившись над проходом, и беседовали о жизни в Лондоне: сравнивали впечатления, узнавали кое-что друг о друге. Она сказала, что с утра ничего не ела, и я поделился с ней своими запасами, купив еще пару бутылок пива у поездного разносчика с тележкой.

– Если вам дорога жизнь! – кричала она. – Отойдите!

Наше путешествие продолжалось. Солнце нещадно палило прямо в окно. Когда девушка вошла, на ней был тот самый жакет, который я заметил еще в аэропорту, но вскоре она сняла его и повесила на вешалку над головой. Пока она стояла спиной ко мне, я не мог отказать себе в удовольствии рассмотреть ее как следует. Она была хороша. Излишне худа в плечах, но в целом – прелестная фигура. Белые бретельки бюстгальтера просвечивали сквозь тонкую ткань блузки. В голове моей бродили отнюдь не платонические мысли: где она собирается провести эту ночь и с кем: захочет ли продолжать путешествие совместно или расстанется со мною, сойдя с поезда; торопится ли она попасть на море к другу или нет. Встреча с привлекательной молодой женщиной в самый первый день отпуска – почти неправдоподобное везение. Я, правда, планировал все иначе, но вовсе не из любви к одиночеству.

Я расслабилась, опустившись на колени рядом с мужчиной, который рухнул на землю. Затем, не дыша, отпустила руку. Когда ничего не произошло, я выдохнула.

– Мвита, – сказала я слабым голосом и протянула ему руку.

Мы продолжали беседовать и, только покончив с едой, догадались наконец познакомиться. Ее звали Сью. Оказалось, что Сью живет в Лондоне, в Хорнси, то есть совсем недалеко от западного Хэмпстеда, где у меня квартира. Это дало нам новую пищу для разговоров. Вспомнили среди прочего один паб в Хайгейте, хорошо известный нам обоим, где мы вполне могли не раз бывать одновременно. Сью сказала, что она – художник-иллюстратор, постоянного места работы не имеет – живет заказами, что окончила в Лондоне художественный колледж, но сама родом из графства Чешир, где по-прежнему живут ее родители. Я, естественно, тоже говорил о себе: сообщил, что снимал новости для телевидения, рассказал о двух-трех особо занимательных сюжетах, о местах, где довелось побывать, о том, почему оставил работу, о планах па будущее. Мы понравились друг другу, без всякого сомнения, и я определенно не мог припомнить, когда сходился с кем-нибудь так скоро. Она сидела, наклонившись ко мне через проход между сиденьями и слегка повернув голову, так что волосы частично скрывали ее лицо, и слушала мою болтовню с вниманием. Несколько раз я пытался сменить тему, чтобы дать ей возможность говорить о себе. Она отвечала на прямые вопросы, но сама в бой не рвалась. И вес же она не производила впечатления замкнутой или скрытной, просто казалась не слишком разговорчивой.

Он помог мне встать. Люди снова столпились, чтобы посмотреть на мужчину. Женщина опустилась на колени и потрогала его зажившее лицо. Он сел. Все молчали.

Меня не переставало удивлять, почему она одна. Я находил ее столь пленительной, что в моей голове просто не укладывалось, как другие мужчины могут не обращать на нее внимания. Было трудно поверить, что у нее нет возлюбленного. А может, тот загадочный друг из Сен-Рафаэля? Но она говорила о себе только в единственном числе, ни разу даже не намекнула на кого-то рядом с собой. Сам я не спрашивал, потому что успел проникнуться к ней желанием. Были у меня и другие причины не углубляться в эту тему. Имелась приятельница по имени Анетта, почти что постоянная подружка, но ничего обязательного: мы оба, случалось, поглядывали по сторонам. По работе мне частенько приходится отлучаться надолго, порой на недели, и за границей я обычно позволяю себе погулять. У Анетты тоже была собственная жизнь. Отчасти из-за этого я и отправился во Францию один. Месяцем раньше она улетела навестить семью брата в Канале, бросив меня на произвол судьбы в Лондоне в самое пекло.

– Видите, как Одуву улыбается? – сказала женщина. – Я никогда не видела его улыбки.

Одуву медленно поднялся под перешептывания толпы. Посмотрел на меня и шепнул:

Итак, мы со Сью дружно избегали этой темы, иначе нам пришлось бы слишком уж скоро признаться Друг другу во взаимных чувствах. В таких случаях лучше всегда сохранять свободу маневра, иметь путь к отступлению, чтобы вовремя отказаться от возможной связи, если вдруг становится ясно, что ничего не выйдет. В остальном же мы общались вполне непринужденно: болтали о всякой всячине, говорили о знакомых, обменивались мнениями, делились мелкими секретами. Между тем меня все время мучило желание прикоснуться к ней: я надеялся, что она сядет рядом или наоборот, у меня появится повод пересесть. Она и смущала, и возбуждала меня одновременно.

– Спасибо.

Поезд подъезжал к Нанси поздним вечером. Мы оба устали после целого дня пути, и теперь острый, чуть нервный интерес друг к другу перешел в обычное дорожное знакомство. Мы сидели, как и прежде, но Сью положила ноги на сиденье рядом со мной, и я мог чувствовать легкое прикосновение ее лодыжек к своему бедру. Она дремала, пока поезд едва полз по подъездным путям, и я вернулся к своей книжонке, хотя близость ее стройных ног отвлекала меня от чтения. Почти случайно я поднял глаза и понял, что мы прибыли на станцию. Началась обычная суета. Я высказал беспокойство по поводу ее багажа, который, видимо, остался в прежнем купе, но Сью заявила, что других вещей, кроме сумки, у нее нет. Пока я возился со своим чемоданом, она вышла из вагона и ждала меня на платформе.

Какой-то мужчина подставил Одуву плечо, и они побрели прочь.

На выходе с перрона контролер потребовал мой билет, между тем Сью свой билет не предъявила и никто ее не остановил.

– Она пришла, – сказал кто-то. – И Генералу придется бежать.

В туристическом агентстве мы попросили порекомендовать нам какую-нибудь недорогую гостиницу поблизости от вокзала и, получив адрес, отправились на поиски. За дверью Сью повернулась ко мне и сказала:

Раздались ликующие крики.

– Ричард, нам следует кое-что обсудить.

Они окружили меня, и я дала им что могла. Попытайся я исцелить столько людей – мужчин, женщин, детей – от болезней, тоски, страха, ран… Попытайся я сделать даже малую часть того, что сделала, до встречи с красным племенем, я бы умерла. Каждому, кто пришел ко мне в эти несколько часов, стало лучше. Да, я была уже не та женщина, что ослепила жителей Папа Ши. Но я нисколько о том не жалею – ведь они убили Бинту.

– Что именно? – спросил я, хотя было нетрудно догадаться, о чем пойдет речь.

Мвита готовил для них травяные снадобья и выслушивал животы беременных, чтобы убедиться, что все в порядке. Даже Луйю помогала – сидела в окружении исцеленных и рассказывала истории о нашем путешествии. Теперь они были во всеоружии и готовы поведать всему миру о Восточных изгнанниках: колдунье Оньесонву, целителе Мвите и красавице Луйю.

– Давайте сразу договоримся насчет предстоящей ночи, чтобы не было обид, ладно?

Когда мы ушли, меня догнал мужчина. Руки и ноги были при нем, но он сильно хромал при ходьбе. Он не попросил меня об исцелении. Я не предложила.

– Я ничего и не планировал, – сказал я, не вполне искренно. – Хотите подыскать себе другую гостиницу?

– Туда, – сказал он, указывая на запад. – Если ты – та самая, то они снова принялись за селения кукурузников. По всему похоже, что следующей будет Гади.

– Зачем?! Просто мы поселимся в разных номерах. Я ведь говорила вам, что еду в Сен-Рафаэль к другу. Вот поэтому.

Мы встали лагерем на клочке голой сухой земли неподалеку от Гади.

– Разумеется, – ответил я.

– Говорят, что есть женщина-океке, которая никогда не ест, но на голодающую не похожа, и она ходит и «шепчет новости», – сказала Луйю, когда мы сидели в темноте. – Она возвещает, что колдунья-эву избавит их от страданий.

Я сожалел, что тянул до последней минуты и в результате вынудил се затронуть этот вопрос. Разочарование между тем оказалось так велико, что я даже не пытался его скрывать. В гостинице каждый из нас без труда получил отдельный номер. У лифта мы задержались, прежде чем окончательно разойтись по комнатам. Сью сказала:

Было холодно, но мы не хотели привлекать внимания каменным костром.

– Мне надо принять душ, но, кроме того, я голодна. Вы не собираетесь пойти поужинать?

– Говорят, что у нее тихая речь и странный говор.

– Конечно, и я готов вас подождать. Хотите составить мне компанию?

– С удовольствием, – сказала она. – Через полчаса постучу вам в дверь.

– Это мама! – сказала я.

И замолчала.

2

– Без нее нас убили бы.

Площадь Станислава – превосходная старинная площадь в самом центре Нанси, окруженная великолепными дворцами восемнадцатого столетия. Мы вышли на нее с южной стороны и сразу же окунулись в величественную пустоту и покой. Казалось, будто повседневная суета центра города сюда не проникает. На площади было безлюдью. Редкие туристы бродили или стояли неподвижно, совершенно теряясь в этом грандиозном пространстве. Нещадно палило солнце, отбрасывая резкие тени на вымощенную песчаником мостовую. Перед входом в муниципалитет, бывший дворец герцога Лотарингского, стоял одинокий автобус: чуть дальше аккуратно выстроились в ряд четыре черных лимузина. Городской транспорт здесь не ходил. Мимо статуи герцога, воздвигнутой посреди площади, лениво крутя педали, катил одинокий велосипедист – мужчина в матерчатой кепке.

Мама отправлялась в алу, прилетала сюда и рассказывала океке обо мне, чтобы они меня встретили с радостью. Значит, Аро действительно ее учит.

Некоторое время мы молчали, обдумывая это. Где-то поблизости заухала сова.

На углу площади находится знаменитый фонтан Нептуна – сооружение в стиле рококо с нимфами, наядами и херувимами. Вода струится по его ступеням-раковинам в бассейн, изящные чугунные арки работы Жана Ламура окружают фонтан. Мы прогулялись по булыжной мостовой, осмотрели Триумфальную арку, потом, пройдя под ней, очутились на Манежной площади – прямоугольной, с красивыми старинными зданиями и узким сквером посередине. В полном одиночестве мы шли между двумя рядами высоких старых деревьев. Нал крышами слева от нас виднелся шпиль кафедрального собора.

– Они совсем искалечены, – сказала Луйю. – Но их ли это вина?

Мимо с грохотом проехал старинный автомобиль, оставляя за собой хвост дыма. В дальнем конце площади, мимо колоннады бывшего Дворца правительства, неторопливо прогуливалась еще одна пара туристов. Мы оглянулись назад, в ту сторону, откуда пришли, и еще раз увидели площадь Станислава в перспективе арки. Под ярким солнцем плавные линии зданий, весь величественный ансамбль старинной площади казался статичным и монохромным. Машина, изрыгавшая клубы дыма, миновала арку и выехала на площадь, и всякое движение вокруг нас замерло.

Мы покинули Манежную площадь и по узкой тенистой аллее вышли на одну из главных торговых улиц. Шум нарастал, и скоро мы влились в суетливую толпу. На бульваре Леопольда полно небольших уличных кафе. Проголодавшись, мы зашли в одно из них и, сев за столик, заказали demis-pressions. Накануне вечером мы посетили небольшой ресторанчик на другой стороне улицы. Поев, мы не спешили уйти: пили вино, болтали и засиделись далеко за полночь. Разговор коснулся друзей и подруг. Я рассказал Сью об Анетте, совсем не думая о ней так же серьезно, как Сью о своем дружке, а просто пытаясь создать хотя бы видимость равновесия. Я уже ревновал к нему.

– Да, – сказал Мвита.

Теперь, после непродолжительного осмотра города, Сью с большей охотой говорила о настоящем.

Я с ним согласилась.

– Мне нравится в Лондоне, – рассказывала она, – но простое выживание там стоит бешеных денег. Уехав из дома, я вечно сижу без гроша. Денег нет, едва-едва удается наскрести на самое необходимое. Я хотела стать настоящим художником, но так и не вышло взяться за дело всерьез. Все только для заработка.

– Вы живете одна? – спросил я, пользуясь возможностью подбросить наводящий вопрос.

– Они все время говорят про Генерала, – сказала Луйю. – Говорят, он всем этим заправляет, по крайней мере в последние десять лет. Они зовут его Метлой Совета, потому что он руководит зачисткой океке.

– Знаете большие доходные дома в Хорнси? Я снимаю комнату в одном из них. Там уже много лет сдаются квартиры, комнаты и углы с койкой. Моя – на первом этаже, довольно большая, но слишком уж темная – невозможно работать при дневном свете. Дом хоть и стоит на холме, но позади разбит сад и деревья все загораживают.

– Ваш друг тоже художник?

– Надо же, какую карьеру он сделал с тех пор, как я у него учился, – горько сказал Мвита. – Не пойму даже, зачем он меня взял, раз собирался такое творить.

– Мой друг?

– Люди меняются, – сказала Луйю.

– Тот, к которому вы сейчас едете.

Мвита покачал головой.

– Он всегда ненавидел все, что связано с океке.

– Нет, он что-то вроде писателя.

– Может быть, тогда его ненависть не была так сильна, – сказала Луйю.

– Как это – «что-то вроде»?

– Ее и тогда хватило, чтобы изнасиловать мою маму. Они были такие… неутомимые. Даиб, должно быть, их всех как-нибудь заколдовал.

Она улыбнулась.

– Возьмем племя ва, – сказала Луйю. – Этот народ спокойно признает колдовство. Айесс родилась в общине, где все так думают, и, хотя она не станет колдуньей, она не боится колдовства. Теперь возьмем Даиба – он родился и вырос в Дурфе, где только и видел, только и слышал, что океке – рабы, с которыми обращаются хуже верблюдов.

– По крайней мере, сам он утверждает, что занимается сочинительством, и. похоже, тратит на него львиную долю свободного времени. Но мне он никогда ничего не показывает. Не думаю, будто он что-то опубликовал. Впрочем, я никогда не задаю ему подобных вопросов.

– Нет, – сказала я, качая головой. – А как же его мать, Бизи? Она тоже родилась и выросла в Дурфе. Но она помогала океке бежать.

Погрузившись в раздумья о своем дружке, она качала головой, не отрывая глаз от небольшого подноса с солеными крендельками, поданными к пиву.

– Верно, – сказала Луйю, морща лоб. – И его учил Сола.

– Он мечтает перебраться жить ко мне, но я ни за что не соглашусь. Если это случится, я просто не смогу работать.

– Некоторые люди злы от рождения, – сказал Мвита.

– И где же он живет?

– Но ведь он не всегда был таким, – сказала Луйю. – Помните, что сказал Сола?

– Переезжает с места на место. На самом деле я никогда не знаю, где его искать, пока он не является сам. Он живет за чужой счет.

– Мне на все это наплевать, – сказал Мвита, сжимая кулаки. – Важно только то, кто он сейчас, и что его надо остановить.

Нам с Луйю пришлось с этим согласиться.

– Тогда почему?.. Слушайте, а как его имя?

В ту ночь мне снова снилось, что я на острове и что Мвита от меня улетает. Я проснулась и стала смотреть на него спящего. Гладила его по лицу, пока он не проснулся. Мне не пришлось ни о чем его просить. Он был рад дать мне то, чего я хотела.

– Найалл.

Утром, выйдя из палатки, я чуть не упала, споткнувшись о корзины. В корзинах лежали помятые помидоры, зернистая соль, склянка духов, масла, вареные ящеричьи яйца и другая снедь.

– Они поделились, чем смогли, – сказала Луйю.

Она произнесла по складам, не желая, видимо, чтобы я переспрашивал.

Видимо, кто-то поделился косметическим карандашом, потому что она подвела глаза ярко-синим и нарисовала на щеке синюю мушку. А еще надела на запястья браслеты из зеленых бусин. Я взяла бутылку с маслом и понюхала. Сильно пахло цветами кактуса. Я втерла немного в шею и подошла к нашему водоуловителю. Включила его.

– Найалл – нахлебник, – продолжала она, – прирожденный паразит. Только поэтому он и оказался во Франции. Люди, у которых он жил в последнее время, собирались в отпуск и – могу вообразить – встали перед выбором: оставить его одного в доме или взять с собой. Они предпочли второе. Так что Найалл получил возможность бесплатно отдохнуть на юге Франции. И вот я еду к нему.

– Надеюсь, это не привлечет лишнего внимания, – сказала я.

– Похоже, вы не в восторге от этого.

– Может, – ответила Луйю. – Но все кругом, а может и в городах Семиречья, знают, что ты вчера сделала. В той или иной версии.

Она посмотрела прямо на меня.

Я кивнула, глядя, как мешок наполняется прохладной водой.

– А это плохо?

– Хотите знать правду? Я страшно обрадовалась, когда Найалл перестал крутиться вокруг меня, но он принялся звонить мне из Франции, – Она допила остаток своего пива. – Не надо мне этого говорить, но… я устала от него. Я знаю его слишком давно. Он паразит, настоящий кровосос, и я мечтаю, чтобы он оставил меня в покое.

Луйю пожала плечами.

– Так бросьте его.

– Это наименьшая из наших проблем. К тому же начала это твоя мама.

– Не так-то просто. Найалл умеет присасываться. Он знает, как добиться своего. Я вышвыривала его десятки раз, но он всегда ухитряется заползти обратно. Я больше не пытаюсь.

– Но что вас с ним связывает. Чем он удерживает вас при себе?

Глава пятьдесят пятая

– Давайте возьмем еще пива.

Она сделала знак проходившему мимо официанту. Тот не подал вида, что заметил, и нам пришлось дожидаться его возвращения с кухни. На этот раз я подозвал его сам и заказал еще две кружки.

Королевство и семь его больших городов: Шасса, Дурфа, Город Солнца, Сахара, Ронси, Ва-ва и Зин. Очень поэтичные названия для такого гнилого места. Каждый город лежит на реке, а все реки встречаются в центре, образуя большое озеро – как паук без одной ноги. Озеро безымянное, потому что никто не знает, кто живет в его глубине. В Джвахире никто не поверил бы, что бывают такие огромные водоемы. Дурфа, родина моего отца, ближе всего к таинственному озеру. Согласно карте Луйю, это первый из городов Семиречья на нашем пути.

– Вы не ответили на вопрос, – сказал я Сью.

Границы Семиречья не защищены ни стенами, ни колдовством и вообще не обозначены. Ты понимаешь, что на месте, когда ты уже там. Сразу чувствуешь пристальное внимание, взгляды. Не солдат, нет, обычных людей. Нуру. Местность патрулируется властями, но люди здесь сами себе надзиратели.

– Какой смысл?! Лучше поговорим о вашей подружке. Той, что сейчас в Канаде. Вы с ней давно знакомы?

Между городами и вдоль рек раньше стояли деревушки океке. К нашему приходу они почти опустели. Немногих оставшихся океке сгоняли с земли. В западной части Королевства Семи рек все деревни были разорены. Продолжался медленный исход на восток, в окрестности Шассы и Дурфы, самых богатых и прославленных городов. По иронии судьбы именно там больше всего нуждались в рабочих руках океке. После изгнания океке их место заняли рабочие-нуру из городов победнее – Зина и Ронси.

– Вы решительно меняете тему разговора, – заметил я.

– Вовсе нет. Так что же, давно? Шесть лет? Я знаю Найатла столько же. Когда встречаешься с человеком так долго, он уже знает тебя как облупленного: знает, как сделать тебе больно, как управлять тобою, как заставить все вокруг обернуться против тебя. Найалл в таких делах – подлинный виртуоз.

Мы сначала услышали, что творится, а потом уже, поднявшись на холм, увидели. Гади, родную деревню Аро, стирали с лица земли. Выглянув из сухой травы, мы увидели ужасное. Справа от нас женщина отбивалась от двоих мужин-нуру, они пинали ее ногами и рвали на ней одежду. То же самое было и слева. Раздался громкий треск, и бегущий мужчина-океке упал. Двое мужчин, нуру и океке, катались по земле, сцепившись в драке. Нуру брали верх. Это было ясно.

Мы переглянулись, вытаращив глаза, раздув ноздри и раскрыв рты.

– Почему же вы не?..

Я сделал паузу, пытаясь представить себе отношения такого рода, вообразить себя в подобной ситуации. С таким я сталкивался впервые в жизни.

Затем бросили всю поклажу и ринулись в гущу. Да, даже Луйю. Из того, что было дальше, я помню не все. Помню, как Мвита бежит, а нуру целится ему в спину. Я бросилась на этого нуру. Он уронил ружье. Попытался схватить меня. Я лягнула его, нырнув в дебри, как в воду. Помню, как он колотит по тому месту, где было мое тело. Мвита убегает. Я помчалась за ним, оставаясь в дебрях. Так что тот мужчина, который чуть его не убил, остался в живых.

– Почему я не делаю что?

Мы с Мвитой не раз говорили, что ни за что не поддадимся соблазну насилия, к которому – как считают и океке, и нуру – эву склонны по природе. Тут мы нарушили все обещания. Стали именно теми, кем нас считают люди. Но причиной проявления насилия было вовсе не наше происхождение. И Луйю делала то же самое – а она чистокровная океке, причем из самых смирных океке, согласно Великой книге.

– Не могу понять, почему вы не прекратите это.

Я помню, что отдала Мвите свою одежду и стала меняться, превращаться в разных существ, отрастила когти и тигриные клыки. Помню, как петляла между материальным миром и дебрями, словно между сушей и водой. Я сшибала мужчин с женщин – их члены не успевали опасть и блестели от крови и влаги. Я билась с людьми, вооруженными ножами и ружьями. Там было много воинов нуру и несколько воинов океке, и я сражалась и с теми, и с другими, помогая всем безоружным. В меня стреляли – я выталкивала пули из себя и неслась дальше. Я заращивала свои раны и укусы. Ноздрями разных зверей я чуяла кровь, пот, семя, слюну, слезы, мочу, дерьмо, песок и дым. Больше я ничего не помню.

Официант принес наш заказ и убрал со стола пустые стаканы.

Мы не остановили резню, но дали нескольким океке спастись. А еще я швырнула на землю и исцелила столько нуру, сколько смогла подчинить. Эти люди корчились по углам в ужасе от того, что творили несколько минут назад. Потом они начали помогать раненым нуру и океке. Потом пытались остановить других нуру, которые продолжали радостно убивать океке. А затем этих исцеленных нуру убили их обезумевшие от крови сородичи.

Когда я вернулась в свой облик, то обнаружила, что затаскиваю Луйю в хижину. Соломенная крыша горела. Через несколько мгновений Мвита присоединился к нам. Он отдал мне одежду, и я быстро в нее влезла. И у него, и у Луйю в руках было оружие. Недалеко от нас все продолжалось – крики, борьба, убийства. Мы переглянулись, тяжело дыша.

– Я и сама не могу понять, – сказала Сью. – Наверное, все дело в лени. Часто ведь легче просто оставить все как есть. Это только моя вина, нужно быть тверже.

– Мы не можем это прекратить, – сказал наконец Мвита.

– Мы должны это прекратить, – одновременно с ним сказала Луйю.

Я промолчал, откинувшись на спинку стула и делая вид, что наблюдаю за прохожими. Конечно, я познакомился с ней пару дней назад, и все-таки она не казалась мне похожей на такую вот беззащитную жертву, какой себя изображала. Мне хотелось вступить в настоящее мужское соперничество с ее дружком, сказать, что я другой – не липну к женщинам. Не собираюсь обижать ее или запугивать. «Вы встретили, – мысленно обращался я к ней, – совершенно другого человека. Со мной все гораздо проще, и если вы действительно не хотите иметь дело с этим типом, бросьте его и оставайтесь со мной».

Я закрыла глаза и вздохнула.

Где-то рядом закричал мужчина, а другой мужчина завопил от боли. Огонь пожирал крышу над нами.

В конце концов я сказал:

– Когда мы найдем Даиба, мы будем знать, что делать, – сказала я.

– Вы знаете, зачем он хочет вас видеть?

С этого момента мы действовали тайком. Это было непросто. Нуру подавили слабое сопротивление, и теперь просто пытали людей. От криков, мешающихся со смехом и кряхтением насильников, меня начинало тошнить. Но так или иначе, мы миновали все это, и нашим глазам предстало живописное зрелище.

– Да ничего особенного. Вероятно, ему просто стаю скучно, захотелось, чтоб было с кем поговорить и переспать.

Сразу за последними хижинами начинались заросли кукурузы – высокие зеленые стебли. Сотни и сотни стеблей, целое поле. Ему было далеко до захватывающего дух пейзажа, который показала мне мама, но для меня, рожденной в пустыне, это все равно было потрясающе. Мама растила кукурузу в пустыне, а в Джвахире она росла в огородах, но не так масштабно, как тут. Листья зашелестели от ветра. Очень приятный звук. Так звучит покой, растущий урожай, изобилие – и намек на надежду. Каждый стебель венчал прекрасный тяжелый початок, готовый к сбору. Как своевременно пришли нуру. Несомненно, это план Генерала Даиба.

– Не понимаю, как вы согласились ехать. Говорили, что сидите без гроша, и тем не менее готовы ехать через всю Францию, чтобы встретиться с ним. Он – как вы его назвали? – кровопийца и паразит, и все же вы срываетесь с места, только чтобы ублажить его.

Мы бросили все наши вещи. К счастью, у Луйю в кармане остался наладонник. С помощью его карты мы проложили путь через поле. На той стороне лежала Дурфа. Мы шли быстро и остановились только раз – сорвать и съесть початок кукурузы. Около получаса спустя мы услышали голоса. Упали на землю.

– Вы его не знаете.

– Схожу погляжу, – сказала я, раздеваясь.

– Верно, и все же это необъяснимо.

Мвита взял меня за руку:

– Да-да… Так оно и есть.

– Осторожно. В этом поле нас будет трудно найти.

– Брось мою рапу на стебли.

3

Я быстро перекинулась в грифа и улетела. Поле было огромным, но сразу становилось понятно, откуда идут голоса. Ближе чем в полумиле от нас посреди поля стояла хижина. Я как можно тише опустилась на край соломенной крыши. Внутри я насчитала восемь океке, одетых в лохмотья.

– Все равно надо идти, – говорил один.

Мы провели в Нанси еще одну ночь, затем отправились в Дижон. По дороге погода изменилась. Пока поезд тащился по нескончаемым пригородам, пошел сильный дождь. Перед отъездом мы обсудили наш маршрут, и теперь встал вопрос, стоит ли останавливаться в этом городе, но я уже не спешил на побережье, и все пошло так, как мы решили накануне вечером.

– Нам этого не приказывали, – возражал другой – вид у него был недовольный.

Дижон – оживленный промышленный город, и потому в двух гостиницах, куда мы обратились, не оказалось свободных мест. В третьей – отель «Сантраль» – нам предложили только двухместные номера.

Я снялась и взлетела высоко, чтобы оглядеть землю. С запада поле ограничивала Дурфа, с востока – Гади, а с юга – Безымянное озеро. Взлетев выше, я увидела то, в чем хотела убедиться: холмов больше не было. Отсюда земля была плоской. По лежащей поверх кукурузных стеблей рапе я легко отыскала Луйю и Мвиту.

– Давайте поселимся вместе, – сказала Сью, когда мы отошли от стойки администратора, чтобы посоветоваться. – Возьмем один номер на двоих.

– Повстанцы, – сказала я им, одевшись. – Недалеко. Может быть, они скажут нам, где искать Даиба.

– Вы уверены? Можно поискать еще.

Мвита поглядел на Луйю, а затем на меня – с беспокойством.

Она спокойно сказала:

– Что? – спросила она.

– Я готова разделить помещение.

– Надо попробовать добраться да него самим, – сказал он, игнорируя вопрос Луйю. – Повстанцам я доверяю не больше, чем нуру.

– Ой, – сказала я, вспомнив историю Мвиты с повстанцами океке. – Точно. Я… не подумала.

Нам отвели номер на верхнем этаже в конце длинного коридора. Комната была небольшая, но с балконом и громадным окном, откуда открывался вид на близлежащую площадь и сквер. Ливень не прекращался, листва шумела под дождем. Две кровати были разделены небольшим столиком с телефоном. Как только портье ушел, Сью швырнула свою сумку на постель возле окна и подошла ко мне. Она обняла меня, я положил руки ей на плечи. Ее волосы, спинка жакета, вырез блузки – все было мокрым от дождя.

– Может, я? – сказала Луйю. – Я могла бы…

– Нет, – отрезал он. – Слишком опасно. Мы умеем всякое, но ты…

– Нам недолго быть вместе, – сказала она, – так что не стоит тянуть время.

– У меня есть ружье.

– А у них два, – сказала я. – И они умеют ими пользоваться.

Мы начали целоваться, она отвечала мне с нескрываемой страстью. Мы впервые держали друг друга в объятиях, впервые целовались. Я еще не знал, каково прикасаться к ней, не знал вкуса ее кожи и губ. До этого мгновения я только говорил с ней, только смотрел на нее. Теперь я мог осязать ее, прижимать к себе, ощущал энергию ее тела, сплавлявшуюся с моей. Скоро мы уже нетерпеливо раздевали друг друга и потом упали на ближайшую кровать.

Мы стояли в раздумьях.

– Я не хочу никого убивать без необходимости, – вздохнул Мвита. Он потер потное лицо, а затем зашвырнул свое оружие в кукурузу. – Ненавижу убивать. Лучше умереть, чем убивать дальше.

Лишь когда уже окончательно стемнело, голод и жажда выгнали нас на улицу. Мы сделались физически зависимы друг от друга, мы едва могли разомкнуть объятия. Когда мы шли по мокрой от дождя улице, я тесно прижимал ее к себе и думал только о ней, о том, что она теперь для меня значит. Прежде секс зачастую только удовлетворял любопытство и потребность тела, но близость со Сью открыла для меня совершенно новые грани интимности, пробудила ранее неведомые мне чувства – глубокую привязанность, неутолимое влечение, постоянную потребность в другом человеке.

– Но ведь тут дело не только в тебе и не только в нас, – Луйю была в ужасе.

Она встала, чтобы найти ружье.

– Не трогай, – твердо сказал Мвита.