Анастасия Ивановна Цветаева
О чудесах и чудесном
Предисловие к книге А. Цветаевой
Станислав Айдинян
— «О чудесах и чудесном» уникальна.
Не чудо ли, что рукопись ее создана писательницей, которой без нескольких годов — 100 лет?!.
Не чудо ли, что в этом преклонном возрасте писательский талант не иссяк, а продолжает блистать все новыми гранями понимания мира?..
Две первые свои книги Анастасия Ивановна издала еще до революции. С тех пор прошли годы испытаний — бедностью, тюрьмами, лагерями, ссылкой. Но она не теряла веры, веры и воли…
Именно волевое начало сохранило в ней ту духовную пламенность, которая свойственна была и ее сестре — Марине Цветаевой, чье поэтическое наследие стало достоянием мировой литературы. Волевое начало сохранило в А. И. Цветаевой и творческую неиссякаемость.
Произведение, где на многих страницах явлено волевое начало, ее роман — «Амог», опубликованный впервые недавно, в 1990 году. «Амог» написан в сталинском лагере, куда этапом писательница была отправлена из тюрьмы. Там, на папиросной бумаге Анастасия Ивановна писала сцену за сценой и через вольнонаемных передавала главы на волю…
Через годы сохранившуюся часть романа стало возможным дописать и издать.
Несколько раз принималась Анастасия Ивановна за, как она выражалась, «руины романа» и, наконец, книга была доведена до конца (после того, как на протяжении нескольких месяцев более чем 90 летняя писательница «вписывала» в роман новые сцены). Среди сцен есть одна, замечательная тем, что служит ключом к пониманию многого в психологическом строе Цветаевой-младшей, Цветаевой-последней. А описан — конфликт одной из заключенных, представительниц преступного мира, урки-Наташи и главной героини романа, «каэровки», то есть интеллигентки, осужденной за «контрреволюцию».
У урки-Наташи была такая «странность»: растопив в бараке докрасна печь и у печи распарившись, раздеться донага и потом бегать в «первозданном» виде по зоне, пока вохровцы не поймают. Посреди одной такой распарки перед забегом на «голую» дистанцию перед Наташей возникает немолодая уже каэровка и просит: Наташа, не топи так печку! Задохнуться можно! — Урка чуть не задохнулась от злобы. Как это ей, уголовнице, какая-то контреволюционерка приказывать будет! — И Наташа, в ярости, высоко подняв. полено, пошла на маленькую, хрупкую женщину — убить ее.
Но маленькая и хрупкая ступила навстречу, подставила голову под полено, закричала с силою: — Бей! — Выронила полено Наташа, не смогла ударить…
Неведомая сила победила в ней ярость. И та же сила неведомая заставила ее, урку, той каэровке потом с воли написать…
Сильный обезоружен мощью покороности. Готовностью к смерти? И встают над колючей проволокой лагеря невидимые, вечные строки Евангелия: «Если ударят тебя по левой щеке, подставь правую». Анастасия Ивановна, в автобиографическом романе ее имя — Ника, — уверенно, волевым шагом высоты, исполнила одно из заповеданий Христа и — чудо вошло в жизнь — зло отступило…
Все это действительно было, а о том, что было столь возвышенно- мужественно можно, вспомнив самые достойные исторические примеры, сказать стихами Андрея Белого, которого А. И. Цветаева знала в молодости — Все это — было, было Будет — Всегда, Всегда!
«Всегда» — это вечность, то есть высота торжествует, когда точка нравственного отсчета человека — вечность. Кто чувствует вечное, тот не боится смерти.
Вечность, как цель Христианства — путь младшей- Цветаевой.
Роман ее — книга одолении, книга о том, как побороть себя. Если в духовной борьбе одолевает человек собственное несовершенство, тогда, несовершенство внешнее, идущее из жизни, теряет над ним власть, ибо внутренняя высота позволяет видеть все происходящее в иных масштабах, а что такое наш день и час в сравнении с вечностью…
Анастасия Ивановна молится неустанно за многих, верит она в силу молитвы, спасавшей ее в самые тяжелые часы и дни. А на сон грядущий молится на известных ей европейских языках — на французском, немецком, английском и, конечно, русском — читает она «Отче Наш» — христову молитву…
Один из священных заветов Христа: «Будьте как дети и вам откроется Царствие Небесное». — Что именно удивляет в известных «Воспоминаниях» Анастасии Ивановны, это — как она сохранила такую емкую память о детстве, сколь точно передала ощущение детской интонации, детского видения. Перевоплощение в ребенка — удивительное! Хотя бы взять строки из воспоминаний о брате Андрее:
«В Тарусе — лодка, а весла тяжелые. Андрюша умеет грести. Сад так вырос, что с балкона не видно Оки. Пароход кричит, что идет.
На качелях мама не позволяет, чтобы подгибались веревки: «упадешь, голову разобьешь».
Орехи из зеленой шкурки лезут туго, пальцы очень стараются. Кот Вася с нами всегда — в Москве и в Тарусе, а пес остался в Москве».
Мемуары А. И. Цветаевой в русской художественной культуре явление совершенно особенное. В них явь духовно-тонка, часто — импрессионистически-живописна.
Прошлое мастерски приближено чутким видением еле-уловимых оттенков чувства, лиц, красок… В мемуарах живы «вечные» черты цветаевского отношения к жизни, они — прежде всего — в Правде Целого, в том, что мы можем легко, как по хрустальной лестнице сна, войти в «быт и бытие» семьи Цветаевых, посетить начало века. Когда происходит такое «перемещение во времени», мы начинаем догадываться, что детство продолжается в глубине человеческого существа всю жизнь, что оно по-своему «вечно».
Разве наши сны — не продолжение «игры»? Детство — это время еще неполной победы нашего сознания над сказочными глубинами подсознания, где ждет наше истинное, чистое, детское, первозданное «Я», которое знают лишь гении планеты и те, кому оно открывалось во вдохновении, в творчестве. Истинное, чистое «Я» можно еще назвать «искрой Божьей». У тех же, кто раскрыл его — у великих посвященных, такое высокое осознание всего сущего, их «Сверх-Я» зовется уже «Маяком Вечности».
Писатели, художники — стремятся бессознательно, а избранные — осознанно к Вечным маякам, к отблескам неизреченного света.
У Анастасии Ивановны движение к ее Ангелу Хранителю, к внутреннему Свету — в отказе от какой бы то ни было лжи, в аскезе с 27 лет, когда она приняла обет — ни сигарет, ни мяса животных, ни прочих серьезных соблазнов. Однако вера ее не сурова и отреченна, а жива, жизненна: Анастасия Ивановна приветлива, гостеприимна, встречает гостей улыбкой, способна увлечься беседой, заинтересоваться собеседником, его жизнью, его радостями и горестями, его верой, при этом — словом и делом готова помочь. Помочь взволнованно-настойчиво, помочь, преодолев невозможности и преграды. Она — яркая, волевая Личность, в которой талантливость видна невооруженным глазом, в ней — чуткая наблюдательность, проникновенное знание человеческой психологии…
Детство же цветет в ней — например, любовью к птицам — кормит голубей, поет им особую, только ей известную «голубиную» песенку (В скобках вспомним, что голубь — евангельский символ чистоты). Обожает собак и кошек, называет их на Вы — таково ее чудачество — «А как же, — говорит она, — разве мы можем поручиться, что у них в голове?..» Она даже верит, что души животных, тоже, как и человечьи, впадают в бессмертие.
В ее небольшой московской квартире — со стен, со шкафов — фотографии друзей — поэтов, художников, писателей. А над кроватью, скрытой за ширмой — большой иконостас, — лики Христа, Божьей Матери, русских святых.
Бывает — засидишься за срочной работой, вместе с Анастасией Ивановной — за правкой рукописи и она не отпустит в ночь, забеспокоится, уложит в кухне и из комнаты долго слышны тихие слова молитв. Сколько бы раз среди долгой молитвы не задремала, вздрогнет, проснется и продолжит — до конца.
В воскресенье в сопровождении кого-нибудь из друзей — непременно, если не больна — в церковь — причаститься, исповедаться. За советом обращается к своему духовному отцу, священнику.
Однако, при всей приверженности православию, Анастасия Ивановна не идеализирует религиозное образование в гимназиях до революции. В интервью «Московскому церковному вестнику» (№ 8, авг. 1989) она сказала: «- Я думаю, что католики — лучшие воспитатели, чем мы. У нас такого разумного подхода к детям я не видела нигде. Я уверена, что православная вера и есть самая радостная, полноценная, жизнеутверждающая, но воспитание детей у нас в России в начале века было очень скучное. Когда нам в гимназии преподавали богослужение, то очень трудно было что-либо понять».
К живому, истинному, от души идущему религиозному чувству стремилась и пришла Анастасия Ивановна Цветаева, у которой тоже как у многих ее современников, в молодости были «отступления», были сомнения, но с достижением зрелых лет сомнения отброшены, религиозность победила на всю жизнь.
Интересно что, как мне рассказывала Анастасия Ивановна, религиозность в зрелые годы ей предсказывал Василий Васильевич Розанов с которым у нее до его смерти от голода в 1919 году длилась переписка.
Сколько бы ни было чудес в мире, самое ценное чудо — сам человек в его духовном порыве — из узкого мирка своего — «Я» — в любовь к людям, к природе, к малому и великому. Бог есть любовь.
Любовью грустной, несколько болезненной — к прошлому полны были сестры Цветаевы в детстве. «С первых лет мы начинаем разговор друг с другом и с мамой с «А помнишь…» у нас (и у мамы, должно быть), сосет тоской по всему, что было, что живет уже только в душе, что — прошло» — читаем в «Воспоминаниях». Романтический взгляд, порыв в нездешние дали мечты восприняты были от матери Марии Александровны. О ней в письме к В. В. Розанову 2 апреля 1914 года пишет Марина Цветаева: «Мамина юность, как детство, была одинокой, болезненной, мятежной, глубоко-скрытой. Герои: Валленштейн, Поссарт, Людвиг Баварский. Поездка в лунную ночь по озеру, где он погиб. С ее руки скользит кольцо — вода принимает его — обручение с умершим королем (…) Весь дух воспитания — германский. Упоение музыкой, громадный талант (такой игры на рояле и на гитаре я уже не услышу), способность к языкам, блестящая память, великолепный слог, стихи на русском и немецком языках, занятия живописью.
Гордость, часто принимаемая за сухость, стыдливость, сдержанность, неласковость (внешняя), безумие в музыке, тоска». Таков портрет матери из-под пера Цветаевой-старшей.
От Марии Александровны в сестрах — особая чувствительность — вчувствованность развитой, разветвленно-чуткой души.
Мне могут возразить, спросить — почему не от отца? А вот почему: «…папа и мама были в церкви. Папа подошел к причастию. «Как зовут сыночка? — спросил батюшка «Сыночка? Имя? — А сыночка-то я и забыл» — ответил папа и, подойдя к маме, спросил: «Как зовут Андрюшу?» — так в отрывке из рукописи «Воспоминаний» Анастасии Ивановны.
Иван Владимирович Цветаев, чей род идет от сельских священников, был профессором, создателем грандиозного музея классического искусства. Мысли его витали чаще всего далеко, в интеллектуальных построениях. Он не был романтичен, хотя слово «романтика» — от слова «Рим», а Риму античному, римским древностям была посвящена его диссертация, шире — искусству Антики — посвящено его детище, музей — дело всей жизни.
Но — от матери — болезненная нежность к знакам прошлого, протянутая в мир любовная причастность к людям, животным, даже к растениям, предметам — такая слитость позволяла сохранять в себе живой образ мира и видеть то, что равнодушный глаз вовек не различит, не заметит. Из того же источника — их фантазии, их сказки, их детство, проведенное на природе — в Тарусе на Оке в пансионах за границей и в таинственно- религиозной, первопрестольной и златоглавой Москве… Чувства, ощущения были воспитаны матерью.
Чудесна была в девочках психологическая близнецовость, — одним и тем же голосом, одними словами, одновременно — в унисон сестры, как сиамские близнецы, отвечали на обращенный к ним вопрос. Сходно-выращенный мир души при явной разнице характеров.
Может быть и таинственное качество — видеть одни и те же сны — от матери-ясновидящей?..
Многие цветаеведы удивленно поднимут брови при таком утверждении, тем не менее, из той трагической кантилены, коей звучит жизнь сестер, этого тайного слова тоже не выкинешь…
Мария Александровна Цветаева действительно была ясновидящей, видела вещие сны, в которых преодолевала время и расстояния.
Тому подтверждением — семейные легенды Цветаевых, которые мне рассказывала не раз Анастасия Ивановна, в перерывах меж часами работы над рукописями. Некоторые из легенд ею кратко записаны:
«Однажды с мамой после того, что она ездила в концерт, случилось удивительное: вернувшись из театра, она увидела, что на ней нет ее любимой броши — слоновая кость тонкой работы в золотой оправе — с рельефом женщины в профиль у рояля.
Мама расстроилась: был дедушкин подарок. Поискав с дворником, несшим фонарь, потерю по Трехпрудному переулку, она легла огорченной. Увидела сон:
Камергерский переулок, утро, первый снежок. Она идет по левому тротуару, перед ней — горбик снега, возле него — желтое. Брошь, — думает мама. «Нет, не может быть. Это осенний лист». Подошла ближе, нагнулась и подняла свою брошь. Подняла — и проснулась. «Я пойду искать мою брошь, — сказала она. И хоть убеждали ее, что тщетно, что поздно, что сто раз успели поднять, она пошла. Одно из сна верно, — сказал ей кто-то вслед, — сегодня первый снег. Мама вернулась потрясенная, с брошью. Явь оказалась точной копией сна: левый тротуар, горбик снега, и — желтое.
Ну теперь-то уж наверняка желтый лист, сказала она себе с горечью. Подошла — на тротуаре, под ногами идущих, в одиннадцатом часу утра лежала ее золотая, желтой кости, довольно крупная, круглая брошь».
«Был еще один удивительный сон в маминой жизни. Мама давно мечтала играть на гитаре. Гитара была куплена, но не было учителя. И в тщетных поисках мама увидела сон, что идет по пустынной улице, входит в высокий дом, поднимается по лестнице в верхний этаж и читает на металлической табличке: «Учитель игры на гитаре Шульман». Мама позвонила. На звонок к ней вышел старик с седой бородкой…
Она проснулась. Погоревала, что это был только сон. Прошло время. Нам взяли на смену гувернантке приходящую учительницу немецкого языка. Ее фамилия была Шульман. В разговоре с мамой она упомянула о муже, с которым жила врозь. «Мой муж — учитель музыки, — сказала она, — он дает уроки игры на гитаре и мандолине».
— «Как адрес Вашего супруга? — спросила мама, — моя давняя мечта — игра на гитаре». Все случилось как с брошью: он жил в той же, приснившейся, но оказавшейся реальной, пустынной улочке, в том же высоком доме, на двери его квартиры в верхнем этаже была металлическая табличка с фамилией. Маме — она еле могла заговорить от волнения — отпер тот самый старик с седой бородкой — и мама стала брать у него уроки».
Удивительное — чудесное — случалось и с бабушкой с материнской стороны, род которой шел от польских магнатов, графов Ланцкоронских. Анастасия Ивановна рассказывает: «Как-то бабушка лежала у себя в комнате, читала только что вышедший тогда третий томик собрания сочинений Пушкина. Задремав, она уронила его. Сразу проснулась от стука книги, пошарила рукой, не достала. Встав, обшарила все кругом. Она была совершенно одна в комнате и никто не входил. Книги она не нашла — так и стояли у мамы все тома этого собрания пушкинских сочинений, за исключением третьего тома. Мама не была суеверной, даже вольнодумна немного.
Мы слушали ее рассказ так же строго, как она передала этот факт».
Свидетельство Анастасии Ивановны действительно чудесно, но не невероятно. Случаи спонтанной дематериализации — исчезновения предметов также как и телекинеза — перемещения предметов в пространстве, известны. Некоторые «объекты», в том числе книги имеют особенную «наклонность» к исчезновениям. Например, в библиотеке Пулковской обсерватории книга прорицателя-ясновидящего Мишеля Нострадамуса «Века» прикована железной цепью к стене. Понятно — почему…
Говоря о чудесном в жизни Анастасии Цветаевой, нельзя обойти молчанием духовную роль в ее судьбе археолога, скульптора, художника, поэта-импровизатора Бориса Михайловича Зубакина.
Зубакин, по матери Эдварс, потомок старинного ирландского рода, в котором из поколения в поколение переходили мистические традиции. Судя по хранящимся в одной московской семье остаткам архива, Б. М. Зубакин был оккультистом. Известно также, что он считал себя учеником астролога фон Кордига, в круг которого попал еще в юности. Фон Кордиг обладал большой реализационной силой, властью над материальным планом и, умирая от белокровия, продлил на несколько месяцев — волевым усилием — срок своей жизни, — срок этот был нужен ему для решения одной сложной метафизической задачи. К тому же оккультному кругу до революции был близок и Г. О. М., автор «Курса энциклопедии оккультизма», в котором раскрыты некоторые тайны Великих Арканов Таро, одной из грандиознейших универсальных систем древности. Г. О. М. — Георгий Оттонович Мебиус в советское время был арестован и в тюрьме, как рассказывает Анастасия Ивановна, принес «неприятность» следователю. Будучи поставлен на «поток» (то есть на непрерывный допрос, когда следователи сменялись, а арестованный сидел за столом по 48, по 50 часов), Георгий Оттонович, видимо, стал пользоваться для поддержания своих сил иными, тайными источниками энергии, которые известны людям, знакомым с сокровенными знаниями Планеты. Проявилась эта энергетическая подпитка случайно и довольно забавным образом: в здании НКВД шел ремонт, на столе у следователя лежали электрические лампочки; Георгий Оттонович взял во время разговора одну из них, вертел ее в руках. Внезапно лампа, никуда не включенная, вспыхнула ярким светом.
Г. О. М. сказал «Извините!» и положил лампу на место. Можете представить себе состояние следователя! — заключила свой рассказ Анастасия Ивановна.
Вот к какому кругу принадлежал Б. М. Зубакин, который обладал развитыми гипнотическими способностями. О них помнит и знает сын Анастасии Ивановны, Андрей Борисович Трухачев, с которым в жизни тоже случалось немало таинственного.
Андрей Борисович рассказывал, что Зубакин однажды находился в гостях у одной знакомой дамы, у которой с детства была атрофирована рука. Посреди общего разговора, между прочим, Зубакин попросил ее принести ему стакан воды. Та взяла стакан… всю жизнь недвижной, как плеть висящей, атрофированной рукой, сделала это совершенно для себя незаметно, бессознательно, выполняя «приказ» посланный на расстоянии гипнотизером и донесла его до Зубакина, который не отрывал настойчивого, волевого взгляда от безжизненной руки, несущей воду. Но в момент, когда он готов был принять у хозяйки стакан, кто-то отвлек его и, так и не донесенный, стакан упал на пол…
Гипнотический дар Зубакин проявлял не раз и при разных обстоятельствах. К примеру, Анастасия Ивановна описала, как он заставил певца, Глинку-Измайлова забыть о том, что он на выступлении сфальшивил, «дал петуха». И старый певец радостно уехал из Москвы в счастливом неведении относительно происшедшего, гордым тем, что концерт его был на редкость удачным.
Интеллигенция любила Зубакина, круг московской профессуры был для него открыт. О нем говорили, как о блестяще-образованном собеседнике. Восхищались им как поэтом-импровизатором.
Ему как то на одном из выступлении — по рассказу Анастасии Ивановны — бросили из зала слова — «сберкасса», «черт», «берет»… Он их не записал, запомнил; вот он побледнел и — началась импровизация, свободная, как полет птицы над далекой землей:
«Кто — куда, а я в сберкассу
Не отправлюсь никогда,
Лучше я отправлюсь в Лхассу,
Или черт знает куда.
Кто куда, а я в сберкассу
Отдаленных звонких лет
Положу мою кирасу
И мой рыцарский берет!»
«Кто — куда, а я в сберкассу
Не отправлюсь никогда,
Лучше я отправлюсь в Лхассу,
Или черт знает куда.
Кто куда, а я в сберкассу
Отдаленных звонких лет
Положу мою кирасу
И мой рыцарский берет!»
Бывало, Борис Михайлович в минорном строе сочинял импровизацию в прямом порядке брошенных ему слов, а потом мог сразу сказать другую, мажорную, на те же слова, но употребленные в обратном порядке.
Нет случайности в том, что мы специально остановились на рассказе об этой яркой и почти забытой личности. Ведь Б. Зубакин, как было сказано, имел на Анастасию Ивановну духовное влияние.
Мистик-Зубакин был близок православию. Патриарх Тихон, имевший с ним беседу, высоко оценил его духовные качества, его красноречие. Ему был дан патриархом чин благовестника. Чин этот позволял, не будучи священником, проповедовать в церквах.
Известно, что на несколько дней в месяц Зубакин полностью уединялся, уходил от всякого общения, известно, что неустанно молился. Существует легенда о том, что он в левитационном подъеме зависал на несколько сантиметров над полом во время молитвы. Он был, как и Анастасия Ивановна, вегетарианец. И он Анастасии Ивановне посоветовал взять на себя на довольно большой срок обет молчания. Когда человек долго молчит, его духовная и душевная энергия возрастают. Как то давно, несколько лет назад, я взял за руку 17-тилетнюю девушку, которая молчала четыре дня, обещала, что не проронит ни слова — хотела себя испытать. И что же? От прикосновения меня ударило током! Мы редко задумываемся о том, сколько силы у нас уходит в речь. Не знаем, не ценим силу слова… Анастасия Ивановна исполнила этот обет в 20-ых годах, когда работала в музее, основанном ее отцом. Работа была спокойная, позволяла поступать по словам Христа:
Набоков Владимир
«Но да будет слово ваше «да, да», «нет, нет» а что сверх того, то от лукавого».
Встреча
Сколь многое изменил Борис Михайлович в жизни своей духовной сестры, понятно даже из такого, казалось бы малозначительного эпизода: — Я как-то чертыхнулась, — рассказывает Анастасия Ивановна, — а Борис Михайлович сказал, — Вы, Анастасия Иоановна, сами не знаете, что творите. Ведь в русском языке падеж именительный есть одновременно, и падеж звательный. Вы не в шутки шутите, Вы на помощь своей ярости его (сатану) вызываете! Вы же при этом чертыхании, в этот миг можете умереть. В каком же состоянии вы перейдете в другой мир!? — С тех пор дурную привычку Анастасия Ивановна решительно отбросила…
В словах Зубакина действительно скрыта истина, исток ее таков: пространство фиксирует все происходящее, подобно воде, бывшей в сосуде и помнящей его форму; ругательство помогает разрушающим силам фиксировать в пространстве отрицательный импульс, выраженный в слове. Звук ведь может как созидать, так и разрушать. Тем более — звук осмысленный, ритмически организованный. Ответственность за каждое слово — удел человека духовного. Биоэнергетически слова влияют и на среду и на человека. Слово — ритм, а ритм сопряжен с волновым миром, который всегда невидимо вокруг нас. 3а пределами элементарных частиц — царство волновых функций и есть волны такой метрики, что могут в единый миг донести информацию Земли в любую точку Вселенной. С точки зрения такого знания еще яснее, сколь важны были советы Зубакина.
Владимир Набоков
О самых высоких вещах беседовали поэт-импровизатор и писательница. Зубакин говорил: «- Никогда Люцифер не придет к Богу, никогда, потому что он закрутил мироздание в обратную сторону и сделал это с божественной силой… Прежде всего Сатана — сумасшедший, он не может выйти из этого…»
Встреча
На протяжении семи лет Анастасия Ивановна записывала за Б. Зубакиным философские лекции отвлеченного, тонко-метафизического характера — для этой записи она специально освоила стенографию. Лекции читались для узкого круга людей, в котором была подруга Анастасии Ивановны Нэй Мещерская, Л. Ф. Шевелев и другие.
Преданно записывая все лекции Зубакина, Анастасия Ивановна была, тем не менее, нелюбопытна к сеансам гипнотического плана, которые для друзей устраивал Зубакин и, сам понимая некоторую несерьезность этих легких выходов мысли из тела по волнам воли, Зубакин говорил, что ценит в своей духовной подруге именно ее нелюбопытность ко внешним проявлениям чудесного, а углубленность, напротив, в христианское осознание мира как чуда творения Божьего.
У Льва был брат Серафим, Серафим был старше и толще его,-впрочем весьма возможно, что за эти девять, нет, позвольте, десять, Боже мой -- десять с лишком лет, он похудел, кто его знает,-- будет известно через несколько минут. Лев уехал, Серафим остался,-- и то и Другое произошло совсем случайно,-- и даже, если хотите, именно Лев был скорее левоват. Серафим же, только что окончивший тогда Политехникум, ни о чем, кроме как о своем поприще, не думал, боялся политических сквозняков, странно, странно, странно,-- через несколько минут он войдет. Обняться? Сколько лет, сколько зим? Спец. О, эти слова с отъеденными хвостами, точно рыбьи головизны... спец...
Однако, конечно, жить рядом с Зубакиным и не сопричаствовать чудесному, было нельзя, потому для Анастасии Ивановны и для сына ее Андрея Борисовича было совершенно естественным, что если хочешь Б. М. увидеть, надо подумать о нём, вызвать в воображении его образ и вскоре — звонок в дверь — на пороге — Зубакин:
Утром был телефонный звонок, чужой женский голос по-немецки сообщил: приехал, хотел бы сегодня вечером зайти, завтра уезжает. Неожиданность,-- хотя Лев уже знал, что брат в Берлине. У Льва был знакомый, у которого был знакомый, у которого, в свою очередь, был знакомый, служивший в торгпредстве. Командировка, закупает что-нибудь. Он в партии? Десять с лишком лет.
— Вы меня звали, Анастасия Иоановна? — так он называл А. И. Цветаеву. Так проявлялось качество — телепата, одно из многих «необычных» его паранормальных качеств…
Все эти годы они не сносились друг с другом, Серафим ровно ничего не знал о брате. Лев почти ничего не знал о Серафиме. Раза два имя Серафима просквозило в серой, как дымовая завеса, советской газете, которую Лев просматривал в библиотеке. \"А поскольку -- писал Серафим,-- основной предпосылкой индустриализации является укрепление социалистических элементов в нашей экономической системе вообще, коренной сдвиг в деревне выдвигается, как одна из особо существенных и первоочередных текущих задач\".
Потом Зубакин был арестован, но вызволен друзьями. За него хлопотал М. Горький, у которого в 1927 году Зубакин и Цветаева были в гостях в Сорренто, в Италии.
Лев, с простительным запозданием доучившийся в пражском университете (диссертация о славянофильских течениях в русской литературе), теперь искал счастья в Берлине, и все не мог решить, в чем оно, это счастье,-- в торговле всякими пустяками, как советовал Лещеев, или в типографской работе, как предлагал Фукс. К слову сказать, Лещеев и Фукс с женами собирались его навестить как раз в этот вечер, было русское Рождество, Лев на последние деньги купил подержанную елочку, ростом в поларшина, пяток малиновых свечек, фунт сухарей, полфунта конфет. Гости обещали позаботиться о водке и вине. Но, как только сделано было ему конспиративное и невероятное сообщение о желании брата повидаться с ним,-- Лев поспешил гостей отменить. Лещеевых не оказалось дома,-- он передал через прислугу: непредвиденное дело. Конечно, беседа с братом, на юру, сглазу на глаз, будет крайне мучительной, но еще хуже, если... \"...Это мой брат, из России\".-- \"Очень приятно. Ну, что,-- скоро они подохнут?\"-\"То есть кто-- они? Я вас не понимаю\". Особенно горяч и нетерпим был Лещеев... Нет, нет, отменить.
Взаимоотношения А. И. Цветаевой, Б. Л. Пастернака, Б. М. Зубакина и М. Горького — особая тема.
Теперь, около восьми вечера, он похаживал по своей бедной, но чистенькой комнате, стукаясь то о стол, то о белую грядку тощей кровати,-- бедный, но чистенький господин, в черном костюме с лоском, в отложном воротничке, слишком для него широком. У него было безбородое, курносое, простоватое лицо, с маленькими, слегка безумными глазами. Он носил гетры, чтобы скрыть дырки в носках. Недавно он разошелся с женой, которая совершенно неожиданно изменила ему,-- и с кем, с кем... с пошляком, с ничтожеством... Он теперь убрал ее портрет,-- иначе пришлось бы отвечать на вопросы брата (\"Кто это?\" \"Моя бывшая жена\". \"То есть как-- бывшая?..\"). Убрал он и елку,-- выставил ее, с разрешения квартирной хозяйки, на хозяйский балкон,-- а то, кто его знает, еще посмеется над эмигрантской чувствительностью. Нечего было покупать. Традиция. Гости, огоньки. Потушите свет, чтобы только она горела. Зеркально играющие глаза госпожи Лещеевой.
Горький был очарован Зубакиным, его сверхспособностями и даром импровизатора, но потом, убедившись окончательно в его идеализме и мистичности, — испугался, отстранился. Были и другие причины, но — внешние. И все же хранится в архиве Горького письмо, о котором долго намеренно не упоминали, ибо то, что в письме сказано, парадоксально. В нем рукою Горького начертано следующее:
О чем же говорить с братом? Рассказать вскользь, беззаботно, о приключениях на юге России, в пору Гражданской войны? Шутливо пожаловаться на сегодняшнюю (нестерпимую, задыхающуюся) нищету? Притвориться человеком с широкими взглядами, стоящим выше эмигрантской злобы, понимающим... что понимающим? Что Серафим мог предпочесть моей бедности, моей чистоте -- деятельное сотрудничество... с кем, с кем! Или напротив,-- нападать, стыдить, спорить, а не то-- едко острить: Термин \"пятилетка\" напоминает мне чем-то конский завод.
«Я знал трех гениев за свою жизнь, это — Л. Толстой, В. Ленин и Б. Зубакин».
Он вообразил Серафима, его мясистые пологие плечи, огромные галоши, лужи в саду перед дачей, смерть родителей, начало революции... Никогда не были они особенно дружны,-- еще в гимназии у каждого были свои товарищи, свои учителя... Летом семнадцатого года был у Серафима довольно неказистый роман с соседкой по даче, женой присяжного поверенного. Истошные крики присяжного поверенного, мордобой, немолодая, растрепанная женщина с кошачьим лицом, бегущая по аллее, и где-то на заднем плане скандальный звон разбитого стекла. Однажды Серафим, купаясь в реке, чуть не утонул... Вот наиболее яркие воспоминания о нем,-- не Бог весть какие. Кажется, что помнишь человека живо, подробно, а подумаешь, и получается так глупо, так скудно, так мелко,-- обманчивый фасад, дутые предприятия памяти. А как-никак, родной брат. Он много ел. Он был аккуратен. Что еще. Как-то раз вечером, за чайным столом...
Горький очаровывался людьми. Горький разочаровывался, но известно, по свидетельству долго жившего в доме Горького поэта Вл. Ходасевича, что в политически сомнительных случаях писатель осторожно отходил, не совершал опасного шага и говорил, вздыхая: «Нельзя, биографию спортишь!»
Пробило восемь часов. Лев нервно посмотрел в окно. Моросило, расплывались в глазах фонари. Белели остатки мокрого снега вдоль панели. Подогретое Рождество. Напротив с балкона свешивались, вяло трепеща в темноте, бледные бумажные ленты, оставшиеся от немецкого Нового Года. Внезапный звонок с парадной был как электрическая вспышка где-то под ложечкой.
Мне кажется, именно данный мотив возобладал и в отношении к Б. Зубакину и А. Цветаевой, которые оба были религиозны и не подходили к материалистическому «светлому завтра».
Что до Б. Пастернака, который взял под защиту А. Цветаеву после одного эпистолярного недоразумения, то тут, видно, у Горького, сработал тот же «испуг»:
Еще крупнее, еще толще, чем прежде. Он делал вид, что страшно запыхался. Он взял Льва за руку. Оба молчали, одинаково осклабясь. Русское ватное пальто с небольшим каракулевым воротником, застегивающимся на крючок, серая заграничная шляпа.
М. Горький хотел материально помочь сестре Анастасии Ивановны — Марине Цветаевой, помочь, конечно, анонимно, ведь речь шла о жене бывшего представителя белого движения, белой армии. А тут об этой помощи упомянули открыто в переписке… И — ответно — у Алексея Максимовича вырвалось: «А о сестре ее Вы не должны были писать того, что написали» (в прощальном, разрывающем отношения письме М. Горького Б. Пастернаку от 7 октября 1927 г. «Известия АН СССР сер. лит и яз». т. 45, № 3, 1986).
-- Вот сюда,-- сказал Лев.-- Снимай. Давай, я сюда положу. Ты сразу нашел?
И все же, несмотря на отрицательные высказывания о Зубакине, Горький помог, когда тот был арестован. Именно в благодарность за эту помощь Анастасия Ивановна опубликовала в 1930 году в журнале «Новый мир» часть своей погибшей потом при аресте книги о Горьком [1].
-- Унтергрундом,-- сказал Серафим, пыхтя.-- Ну-ну, вот значит как...
То же последовало и при первом аресте Анастасии Ивановны. По крайней мере при втором ее аресте следователь сказал ей: «Горького больше нет, теперь Вам никто не поможет». Из этого Анастасия Ивановна заключила, что при первом аресте помощь была. Первая жена Горького Е. П. Пешкова, которую Анастасия Ивановна хорошо знала, много хлопотала, помогала арестованным. Помощь возможно была и от нее…
С преувеличенным вздохом облегчения он сел в кресло.
Анастасия Ивановна рассказывает, что когда она была еще в гостях у Горького в Италии, Алексей Максимович сам проявлял некоторые чудесные свойства. Иногда мог читать мысли. Например, Анастасия Ивановна его спрашивает: «Алексей Максимович, а Вы читали…» Он хитро смотрит на нее — Люиса Кэроля?! Читал!»
-- Сейчас сделаем чай,-- суетливо сказал Лев, возясь со спиртовкой на умывальнике.
Или — подтверждением — в книге В. Лебедева «Тайны психики без тайн», есть фрагмент посвященный Горькому и говорящий сам за себя: «Живя на острове Капри, Максим Горький работал над второй частью повести «Город Окуров». В ней есть эпизод, когда муж в припадке ревности убивает ножом свою жену. Когда он описывал эту сцену, жена его Мария Федоровна Андреева услышала, как он вскрикнул в кабинете и как что-то тяжелое упало там на пол. Когда она вбежала туда, то увидела следующее: «На полу около письменного стола во весь рост лежит на спине, раскинув руки в стороны, А. М. Кинулась к нему — не дышит! Приложила ухо к груди — не бьется сердце! Что делать?.. Расстегнула рубашку… чтобы компресс на сердце положить, и вижу — с правой стороны от соска вниз тянется у него по груди розовая узенькая полоска… А полоска становится все ярче и ярче и багровее…
-- Погодка,-- сказал Серафим, потирая руки. В действительности было на дворе не холодно.
— Больно как! — шепчет…
— Да ты посмотри, что у тебя на груди-то!
Спирт помещался в медном шаре; если повернуть винт, спирт просачивался в черный желобок. Надо было чуть-чуть выпустить, завинтить опять .и поднести спичку. Загорался мягкий желтоватый огонь, плавал в желобке, постепенно умирал, и тогда следовало открыть кран вторично, и с громким стуком -- под чугунной подставкой, где с видом жертвы стоял высокий жестяной чайник с родимым пятном на боку,-- вспыхивал уже совсем другой, матово-голубой огонь, зубчатая голубая корона. Как и почему все это происходило. Лев не знал, да этим и не интересовался. Он слепо следовал наставлениям хозяйки. Серафим сперва смотрел на возню со спиртовкой через плечо, поскольку ему это позволяла тучность,-- а потом встал, подошел, и некоторое время они говорили о машинке, Серафим объяснил ее устройство и нежно повертел винт,
— Фу, черт!.. Ты понимаешь… Как это больно, когда хлебным ножом в печень!..
-- Ну, как живешь? -- спросил он, снова погружаясь в тесное кресло.
С ужасом думаю — заболел и бредит!..
-- Да вот -- как видишь,-- ответил Лев.-- Сейчас будет чай. Если ты голоден, у меня есть колбаса.
Несколько дней продержалось у него это пятно. Потом побледнело и совсем исчезло.
Серафим отказался, обстоятельно высморкался и заговорил о Берлине.
С какой силой надо было переживать описываемое?»
-- Перещеголяли Америку,-- сказал он.-- Какое движение на улицах. Город изменился чрезвычайно. Я, знаешь, приезжал сюда в двадцать четвертом году.
Горький до такой степени ярко представил боль, ее ощущение, рану этой женщины, что у него образовалась стигма» [2].
-- Я тогда жил в Праге,-- сказал Лев.
-- Вот как,-- сказал Серафим.
Этот удивительный случай говорит об исключительной чувствительности Горького, о связи образа, возникшего в мышлении с отпечатком этого образа на материальный, физический план.
Молчание. Оба смотрели на чайник, точно ожидая от него чуда.
Итак, после смерти Горького Анастасия Ивановна была арестована, Б. Зубакин сослан в Архангельск, там написал книгу о резьбе по кости, создал серию скульптурных портретов потом был брошен в лагерь и расстрелян. Имя своего друга не раз помянула Анастасия Ивановна, упомянут он и в новелле «Статуя», вошедшей в книгу «О чудесах и чудесном». Книга эта собралась из отдельных небольших главок-рассказов, близких к новеллам, если под новеллой, как говорил Гете, понимать небольшой рассказ о необычайном происшествии. Необычайные происшествия у Анастасии Ивановны неизменно имеют духовный смысл, они свидетельствуют художественно о том, что существует запредельный, высокий мир, о котором в гностическом евангелии сказано, что он «вне нас и внутри нас».
-- Скоро закипит,-- сказал Лев.-- Возьми пока этих карамелек.
Серафим взял, у него задвигалась левая щека. Лев все не решался сесть: сесть значило расположиться к беседе,-- он предпочитал стоять или слоняться между кроватью и столом. На бесцветном ковре было рассыпано несколько хвойных игл. Вдруг легкое шипение прекратилось.
О запредельных явлениях — новеллы «Вещунья», «Зайка».
-- Потух немец,-- сказал Серафим.
Первая о том, что старуха, явившаяся далекой от веры коммунистке Раисе Мамаевой, оказалась призраком, она давно умерла… Схожих примеров в истории человечества больше чем достаточно. В известной книге Г. Дюрвиля «Призрак живых», изданной в 1915 г. в Петрограде и недавно переизданной, показано, как выделяется астральный двойник у жвых людей. Каким образом выделять этот двойник практически, какие психические упражнения йогического характера необходимы для выделения двойника, можно узнать из других книг, где формализованы приемы раджа-йоги, где описаны конкретные, засвидетельствованные многими примеры астральных «выходов».
Астральные тела, призраков видят люди, если они «природны», если они обладают гибкой психикой. Что до конкретного случая, то когда появляется существо уже ушедшее за пределы жизни, то это, бывает, последствие того, что еще при жизни человек — вольно или невольно — выработал в себе способность выходить из тела, и возвращаться в него как это удавалось; например, известному ясновидцу Эммануилу Сведенборгу.
-- Это мы сейчас,-- заторопился Лев,-- это мы сейчас.
Тот, кто при жизни был праведен или знал тайны жизни, он из «новой» астральной сферы может возвратиться снова к «грустным берегам» Земли, принять вновь сброшенный в могилу облик, показаться группе лиц или отдельному человеку. Надо только оговориться, что все это возможно до определенного временного предела, потому что со временем духовная монада человека после смерти, то есть после перехода в новое состояние, обретает новые качества, которые отдаляют все больше от Земли. Одна за другой сбрасываются «оболочки», «тела». Сбрасывается перед очередным «порогом» и «лептонное» тело, которое было недавно открыто, а точнее — подтверждено профессором Б. Н. Исхаковым. Лептонный слой или тело — всего лишь один из наиболее материальных составов «невидимого» человека. Приборы его улавливают после смерти тела физического.
Но спирта в бутылке больше не оказалось. \"Какая история... Я, знаешь, попрошу у хозяйки\".
Рассказ «Зайка» говорит фактически о том же — т. е. о том, что в первое время после смерти человек может, коль найдет восприимчивого, медиумичного помощника, передать живым свои чувства и желания, как это случилось в «Зайке» с мужем М. А. Галуновой.
Еще — из под пера Анастасии Ивановны — новелла «Верочка Молчановская» — опять подтверждение того, что существует не только жизнь, но и бытие, что смерть — это лишь порог, за которым — nova vita — как сказал Данте — новая жизнь.
Он вышел в коридор, направляясь в сторону хозяйских апартаментов. Идиотство. Знал, что нужно купить... Дали бы в долг. И забыл. Он постучал в дверь. Никого. Ноль внимания, фунт презрения. Почему она вспомнилась, эта школьная прибаутка. Постучал еще раз. Все темно. Ушла. Он пробрался к кухне. Кухня была предусмотрительно заперта.
В «Зайке» умершая приходит во сне к Анастасии Ивановне поблагодарить за отпевание, за обряд, гармонизирующий посмертный путь человека. Пришла поблагодарить ровно в свой 40-й день. По профессору Исхакову происшедшее чудо — подтверждается: «…период полураспада лептонного поля души равен примерно 9-и суткам! Затем плавно идет дифференцирующее рассеивание и период 99 % распада равен примерно 40 суткам. Вы чувствуете аналогии? Названные сроки совпадают со временем поминок по усопшим в христианской религии!» («Путь к себе», № 5, 1991, с. 10). Таково мнение современного представителя науки.
Лев постоял в темном коридоре, думая не столько о спирте, сколько о том, какое это облегчение побыть минуту одному и как мучительно возвращаться в напряженную комнату, где плотно сидит чужой человек. О чем говорить? Статья о Фарадее в старом номере немецкого журнала. Нет, не то. Когда он вернулся, Серафим стоял у этажерки и разглядывал потрепанные, несчастные на вид книги.
Сходной, но иной природы случай описан в новелле «Девочка». Перед нами пример «порчи» или, другими словами — отрицательного внушения. Старая женщина, каких и по сей день довольно много в украинских и русских деревнях, знающая деревенскую практическую магию, (то есть обладающая развитым комплексом сенсорных и парапсихологических качеств), повлияла на девочку. Она словом, о котором мы уже говорили как о большой силе, поселила в физическом теле девочки, в ее психике направленный деструктивный ритм. И природа более слабого психически существа была искажена. Ритм разрушающий, однако, был выбит ритмом положительным, когда ребенок выпил святую воду — воду над которой в церкви прочитана была молитва.
-- Вот история,-- сказал Лев.-- Прямо обидно. Ты ради Бога прости. Может быть...
Слова молитвы — тоже ритм — но ритм, связанный с высочайшими сферами Универсума.
(Может быть, вода была на краю кипения? Нет. Едва теплая.)
Слова молитвы были прочитаны и запомнены водою на уровне элементарных частиц; на уровне волны. Ритм отрицательный побежден, побежден замысел злой старухи.
-- Ерунда,-- сказал Серафим.-- Я, признаться, небольшой любитель чаю. Ты что, много читаешь?
Припадки прекратились, девочка выздоровела.
(Спуститься в кабак за пивом? Не хватит, не дадут. Черт знает что, на конфеты ухлопал, на елку.)
И — о «Воспоминаниях о мощах Иоасафа Белгородского (Горленко)». Так уж устроен мир, что когда человек умирает, уходит, его физическое тело распадается. В разных случаях распадение идет по-разному. Святые, люди гармонической жизни, осветлявшие жизнь до последнего дня постом и молитвами, уходя, земной дом свой — физическое тело — оставляют в гармонии, как навсегда уходящие из дома аккуратные хозяева. Духовный склад человека святого остается долгое время отпечатком на покинутом теле, и тело не подвергается долгое время разрушению, оно продолжает излучать положительную энергию. Излучение может исцелять болезни живых. Так было с могилой знаменитого юродивого Корейши в Москве и с другими православными и католическими святыми христианами. В Индии в этом отношении показателен пример Вивекананды, он оставил свое тело на земле, а сам не вернулся из высочайшей медитации; тело осталось сидеть в позе лотоса, просто ссохлось.
-- Да, читаю,-- сказал он вслух.-- Ах, как это неприятно, как неприятно. Если бы хозяйка...
Что касается мощей св. Иоасафа, которые в эпоху «воинствующего атеизма» выставили в музее, то при кончине святого, конечно, включились совсем иные механизмы биологические, чем при смерти фальшивомонетчика, душа которого ни просветленной, ни высоко-духовной не была. Отого не вышло никакого доказательства «ложности» святости, ложности, канонов религии.
И остальные рассказы из книги — «Явление», «О блаженной старице Евфросинье», «Грабители»,
-- Брось,-- сказал Серафим.-- Обойдемся. Вот, значит, какие дела. Да. А как вообще? Здоровье как? Здоров? Самое главное -- здоровье. А я вот мало читаю,-- продолжал он, косясь на этажерку.-- Все некогда. На днях в поезде мне попалась под руку...
«Ёлка» и другие — все они — свидетельства духовные, все они — маленькие вести и вестники «новой жизни» и возрождающейся веры, на которой, как на стержне, держится Жизнь в самом высшем смысле этого чудесного и таинственного слова. 1991 г.
Из коридора донесся телефонный звон.
1. Под псевдонимом — А. Мейн.
2. В. Лебедев «Тайны» психики без тайн, М, 1977, с. 83–84.
-- Прости,-- сказал Лев.-- Ешь,-- вот тут сухари, карамели. Я сейчас.-- Он поспешно вышел.
-- Что это вы, синьор?-- сказал в телефон голос Лещеева.-Что это, право? Что случилось? Больны? Что? Не слышу. Громче. \"Непредвиденное дело,-- ответил Лев.-- Я же передавал\". \"Передавал, передавал. Ну что вы, действительно. Праздник, вино куплено, жена вам подарок приготовила\". \"Не могу,-- сказал Лев.-- Мне очень самому...\" \"Вот чудак! Послушайте, развяжитесь там с вашим делом,-- и мы к вам. Фуксы тоже здесь, Или, знаете, еще лучше, айда к нам. А? Оля, молчи, не слышу. Что вы говорите?\" \"Не могу, у меня... Одним словом, я занят\". Лещеев выругался. \"До свидания\",-- неловко сказал Лев в уже мертвую трубку.
(источник — Мария Костюкевич «Легенды и были трех сестер»,
«Московский комсомолец» 27.09.1999, стр. 8)
Теперь Серафим разглядывал не книги, а картину на стене.
-- По делу. Надоедливый,-- проговорил морщась Лев.-Прости, пожалуйста.
«ВЕРОЧКА МОЛЧАНОВСКАЯ»
-- Много у тебя дел?-- спросил Серафим, не сводя глаз с олеографии, изображавшей женщину в красном и черного, как сажа, пуделя.
Мне именно так, кратко, хочется назвать воспоминания о ней, моем друге, дружба с кем длилась полвека — со дня встречи и до ее смерти. Чтобы еще раз прозвучало ее имя, в моем сердце живущее — как в те дни.
-- Да, зарабатываю, статьи, всякая всячина,-неопределенно ответил Лев.-- А ты,-- ты, значит, ненадолго сюда?
Высокая, стройная, светловолосая. Очки, через которые весело смотрят большие серые глаза, — весело и чуть иронично, словно этой дружественной иронией она хочет потушить, от застенчивости, слишком явное, неудержимое дружелюбие, льющееся из щедрого источника доброты, непривычно щедрого. В век, когда эгоцентризм и сатира овладели людьми, когда доброта — отжившее, устарелое, просто смешное дело! — в ней, в Верочке зажжен светлый иронический огонек, несмыкание с современностью! Ее застенчивое чувство иронии — прежде всего — к себе.
-- Завтра, вероятно, уеду. Я и сейчас к тебе ненадолго. Мне еще сегодня нужно...
Мы встретились с Верочкой Молчановской на курсах английского языка, на курсах не начальных, а повышения квалификации, ибо начали изучать этот прелестный язык — задолго. Место встречи — Сретенский бульвар, угловой дом, Комбинат иностранных языков, осень 1928 года. Как шло Верочке изучать и далее — преподавать именно этот язык: в ее наружности было что-то английское, скандинавское, чуть-чуть сказочное, хотя она, происходя из ученой семьи, киевской, знала как и я, с детства, и французский и немецкий. Может быть и это сближало нас — та свобода беседы, когда под рукой — с русским — четыре языка, по которым идет мысль, в которых растворяется чувство, располагающее языковым богатством четырех стран, из них три с детства свои, а четвертый с каждым днем зацветает новшествами и открытиями, догоняя три первых. Да, счастье постижения английского было той зоной, в которой цвела наша дружба.
Жила Верочка возле Главпочтампта, в Сверчковом переулке, в маленьком домике, с матерью и мужем, ей совсем неподходящим. Муж ходил по квартире совсем как чужой, казалось попав туда случайно, был сух, отстранен, партиен. В доме рос мальчик лет девяти — Водя, сын умершей сестры Верочки, которого она взяла почти с рождения (должно быть Водя называл себя так в младенчестве по неумению выговорить «Володя»). Своих детей у Верочки не было. Мать — высокая, как и дочка, но с проседью, темная; молчалива, скромна. Одна Верочка в этой семье светла, весела, радостна, напоминая не русскую, а какую-то английскую, скандинавскую? заморскую птицу, сверкающую — из клетки взлетающими между стен заточения, крыльями. Видя меня, а я у нее часто бывала, говорила с веселой ужимкой мое имя удваивая «с» — «Асся!» Приглашая к шутливости, вызывая веселье, отстраняя окружающее, как призрак.
-- Садись,-- что же ты...
Так прошло несколько лет. Бывая у меня, она молча обходила взглядом иконы, распятие, никогда не задела вопросом тему религии, увы, ей чуждую. Но это не мешало нашему сближению, как с другими неверующими.
Серафим сел. Помолчали. Обоим хотелось пить.
В какой-то нежданный час — жизнь ее изменилась, она встретилась с приехавшим из-за границы преподавателем, как и она, английского, веселым дружелюбным Борисом Реймерсом. Но природный оптимизм Реймерса был окутан тяжестью его биографии: в Сиднее, куда он давно прибыл из старой России, он имел дом, жену и двух дочек, но надумал вернуться на родину, и, уговорился с фирмой, что будет ее русским представителем, переедет в Москву, где ему обещали квартиру для жены и детей. Но въезда семье не дали, как и ему — возврата в Сидней. И мы нежно жалели Бориса…
-- Насчет книг,-- сказал Серафим.-- То да се. Нет времени. Вот в поезде... случайно попалась... От нечего делать прочел. Роман. Ерунда, конечно, но довольно занятно, о кровосмесительстве. Ну-с...
А Верочка пожалела его всей своей жизнью: в 1935-ом легко распался брак с мужем, и она поселила Бориса у себя. Потом появился, точно его только и ждали, голубоглазый Федя, одновременно и в отца и в мать, веселый, толстый, за что прозван был — Пудя. Пудя рос, как цветок в родительском саду и был так мил, что нежданно даже обрел любовь холодного, старого мужа Верочки, что жил в другой квартире в том же доме. Бывший муж любовался Пудей и играл с ним, видя его на руках матери во дворе. И так шла жизнь этой необычной семьи и, казалось, шла бы вечно, не наступи революционные и контрреволюционные времена, когда напропалую арестовывали людей. В какой-то нелепый час оторвали от семьи Бориса Реймерса, долго допрашивали откуда он приехал: из Австралии? Почему? Зачем? Из Сиднея? А откуда туда попал? И шли имена городов, как череда грибов, и запарился следователь, переспрашивая, отстраняя рассказ, что Борис был представителем фирмы и по делам ездил, создав свою версию, что Борис — явно шпион, росчерком пера изъял его из нашей жизни — и канул Борис — бесследно. Но беда, говорят, не приходит одна, — и Верочка почти сразу и меня потеряла, взяли меня в 1937 году.
Он обстоятельно рассказал содержание. Лев кивал, смотрел на его солидный серый костюм, на большие гладкие щеки, смотрел и думал: \"Неужели надо было спустя десять лет опять встретиться с братом только для того, чтобы обсуждать пошлейшую книжку Леонарда Франка?
Осталась она одна с Пудей и с матерью в том же сверчковом домике.
Пошли годы разлуки… Долгие! Ибо я, 10 лет прожив в дальневосточном сталинском лагере, одолев их, после полутора лет у сына была снова взята и отправлена «навечно» в ссылку, в Сибирь. Но ссылка кончилась через семь лет. Я снова оказалась у сына, и туда (как узнав адрес мой?) — пришло мне письмо от Верочки Молчановской. Я читаю — ее почерком, вольным, легким как она, французские стихи, где-то ею пойманные, к нашему случаю — о радости обрести после разлуки друга — и мимовольно падают на письмо — слезы волнения, сочувствия.
Ему вовсе не интересно об этом говорить, и мне вовсе не интересно слушать. О чем я хотел заговорить? Какой мучительный вечер\".
В ее семье горе — Пудя шести лет упал в колодец и утонул, а Водя погиб на войне, и мать умерла… Москва стала для нее пустой. Но однажды встретился ей когда-точный киевский друг, потерявший жену, вдовец с сыном и дочерью — и Верочка входит в их дом, взяв семью на руки, дружит с пасынком, но не может никак подружиться с падчерицей — уголек горя в ее жаждущем вздохнуть сердце. На письмо Верочки, где все эти вести, летит мой быстрокрылый ответ.
Идут годы. Я в гостях у Верочки и ее мужа, под Ленинградом, на даче. По странной прихоти судьбы мужа зовут Борис… Еще годы, и, старые оба, мы сидим в Москве в ресторане Пекин и празднуем встречу, едим немыслимую еду, чокаемся рюмка о рюмку, и наша молодость полыхает над нами, живет еще сердце… Но я не сказала, что в мои тяжелые годы Верочка мне все десять лет шлет, аккуратно, как пенсию, помощь.
-- Помню, читал. Да, это теперь модная тема. Ешь конфеты. Мне так совестно, что нет чаю. Ты, говоришь, нашел, что Берлин очень изменился. (Не то. Об этом уже было.)
Жизнь идет дальше. Верочка работает у себя в саду, увлекшись в старости садоводством. Под жарким солнцем, отметая свои годы.
Болезнь приходит внезапно и падчерица кладет Веру в свою хирургическую больницу, подозревая опухоль. Больную держат ходячей, — опухоли нет, и Верочка радостно звонит Борису Петровичу, что на днях будет дома. Но войдя в палату, где все ее любят, ощущает боль в сердце. Медсестра, вызванная соседками, делает ей укол. — О, как мне хорошо стало! — говорит Верочка, — я, наверное, сейчас усну. Она ложится и засыпает, но уже более не проснется — это пришла милостиво, во сне — смерть. Вскрытие показывает две сердечные болезни, незамеченные врачами, и в дом к Борису Петровичу, другу ее юности, она не вернется. Я все это узнала из его письма, и на мой вопрос, отпел ли он ее, и его ответ, что нет, ибо они — неверующие, я отпеваю ее и то, что мне дали в церкви, я везу на Ваганьково и закапываю в садочек у папиной могилы пакет с землей и молитвами. Ведь это тут только есть верующие и неверующие, Там — все верующие..
-- Американизация,-- ответил Серафим.-- Движение. Замечательные дома.
Идет 1966 год. Мне 72 года. Верочке на 5 лет меньше. В эту осень умирает моя старшая сестра Лера, Валерия (в августе), затем Маруся Мещерская, моя подруга, затем — в октябре — Верочка. И в ноябре — вторая жена моего мужа, с кторой я дружила; умирает держа мою руку. После похорон я просыпаюсь от сна о Верочке.
Пауза.
Удивленная. Почему сон — о Верочке, когда я, засыпая плакала о Марусе? Я, усталая, не записала сон, как обычно, была не в силах! Засыпаю опять и под утро опять вижу сон о Верочке. Она стоит передо мной высокая и светлая, и, хотя я знаю, что это сон, я как наяву говорю ей — Верочка, теперь, когда вы сами в Том мире — вы поверили в Него, или вы по-прежнему… — но она прерывает меня: — ну, конечно, Ася, раз я в Нем, то я знаю, что Он есть… И она, как и в том первом сне, начинает благодарить меня, за что-то, и я думаю: за что она благодарит меня, когда это она 10 лет мне помогала, а я ей — никогда. Но жадность узнать у нее о Том мире снедает меня: — Верочка, — говорю я, — вы теперь так далеко, что наверное, уже не любите меня, как прежде? — Нет, я вас очень люблю, Ася… И, тут же — по-английски: — I love you!.. И я задаю ей один за другим вопросы и радостно думаю: проснусь и запишу все, что она мне отвечает… Когда я все спросила, и она все ответила, и я проснулась, — я помнила одни вопросы свои и ни одного ответа, — ответы остались во сне, в явь они не допущены…
-- Я хотел спросить тебя,-- судорожно сказал Лев.-- Это не совсем твоя область, но вот -- здесь, в журнале... Я не все понял. Вот это, например. Эти его опыты.
Счастливая от пережитого общения с Верочкой, я хочу понять: почему в эту ночь она дважды ко мне прорывалась? В ночь, когда я уснула, о Марусе плача… И я начинаю считать и досчитываю: это Верочкин сороковой день… А благодарила она меня за единственное, что я для нее сделала — за то, что я отпела ее… Значит, им это Там нужно…
Серафим взял журнал и стал объяснять. \"Что же тут непонятного? До образования магнитного поля,-- ты знаешь, что такое магнитное поле? -- ну вот, до его образования существует так называемое поле электрическое. Его силовые линии расположены в плоскостях, которые проходят через вибратор. Заметь, что, по учению Фарадея, магнитная линия представляется замкнутым кольцом. Между тем как электрическая всегда разомкнута,-- дай мне карандаш,-- впрочем, у меня есть,-спасибо, спасибо, у меня есть\".
«ВЕЩУНЬЯ»
Он долго объяснял, чертил что-то, и Лев смиренно кивал. О Юнге, о Максвелле, о Герце. Прямо доклад. Потом он попросил стакан воды.
У меня была подруга Раиса Мамаева, с которой я подружилась в тюрьме в 1937 году.
-- А мне, знаешь, пора,-- сказал он, облизываясь и ставя стакан обратно на стол.-- Пора.-- Он вынул откуда-то из живота толстые часы.-- Да, пора.
Ей посвящено несколько стихотворений, написанных мною прямо в памяти — ни карандаша, ни бумаги там не было. Мамаева была китаистка. Неверующая. Их обоих — с мужем ее, делавших революцию в Китае, осудили за то, что не так сделали как полагалось. Муж более не увидел света, а она попала в нашу камеру, где чувствовала себя, среди нас, названных контрреволюционерами — «не в своей тарелке». Но мое знание английского языка и внимание к ее трагической участи повернуло Мамаеву ко мне, и через 20 лет мы нашли друг друга.
Она продолжала быть неверующей. Работала председателем Союза ветеранов в своем районе. Мы виделись, дружили. Однажды она позвонила: — «Приходи, мне надо поговорить с тобой». И когда я пришла, — вот что я услыхала:
-- Что ты, посиди еще,-- пробормотал Лев, но Серафим покачал головой и встал, оттягивая книзу жилет. Его взгляд снова уставился на олеографию: женщина в красном и черный пудель.
«Я шла с похорон очень ценного товарища, теперь таких мало. Горевала. И еще я была расстроена вестью, что мой внук — я его растила — стал пить. Я вызвала его для разговора и спешила домой. Уже подходила к дому. Вдруг, преграждая путь, протянулась ко мне из-за голых кустов худая рука старухи. За кустами стояла высокая старая женщина с удивительным иконописным лицом.
-- Ты не помнишь, как его звали?-- сказал он, впервые за весь вечер непритворно улыбнувшись.
— Бабушка, — спросила я, — (она была явно старше меня) — почему ты тут просишь?
-- Кого? -- спросил Лев.
Тут же пусто, никого нет…
-- Помнишь,-- Тихотский приходил к нам на дачу с пуделем. Как звали пуделя?
— А она мне ответила: «Тебя ждала, касатка…»
Ты знаешь, я не люблю такие шутки — никакой мистики! И вдруг… Ты подумай! Я сказала: — «Бабушка, помолись за новопреставленного раба Божия Василия!
-- Позволь,-- сказал Лев.-- Позволь. Да, действительно... Я сейчас вспомню.
Я это сказала!
А она, скрестив пальцы, подняла глаза, помолилась и ответила:
-- Черный такой,-- сказал Серафим.-- Очень похож. Куда ты мое пальто... Ах, вот. Уже.
— Ему теперь — хорошо…
Я опасалась, что внук может прийти до меня — и уйти, и, положив ей в руку сколько-то денег, заспешила домой. Но старуха остановила меня — Никогда больше не поступай так с твоими близкими — это к добру не приведет! С ними надо совсем иначе!
-- У меня тоже выскочило из головы,-- проговорил Лев.-- В самом деле, как его звали?
Я поразилась: как она могла знать, что на днях я очень резко поступила с моими сыновьями узнав, что они сотворили на даче. Откуда — …, но мысль о внуке, может быть ждущим меня у двери перекрыла все и я бросилась к дому.
-- Ну, черт с ним. Я пошел. Ну-с... Очень был рад тебя повидать...-- Он ловко, несмотря на свою грузность, надел пальто.
Он пришел через 2–3 минуты.
-- Провожу тебя,-- сказал Лев, доставая свой потасканный макинтош.
— Ваня! — сказала я, — ты шел по Пятой просеке* вслед за мной! Ты видел старуху?
Оба одновременно кашлянули, это вышло глупо. Потом молча спустились по лестнице, вышли на улицу. Моросило.
Ты должен был ее видеть!
— Никакой старухи нигде не было! — ответил Ваня — Совершенно пустая улица!
-- Я на унтергрунд. Но как все-таки его звали? Черный, помпоны на лапах. Вот удивительно... Память тоже.
Я строго поговорила с ним; обещал не пить — но что эти обещания! И после него позвонила тебе. А пока ты ехала, я зашла к соседям спросить их — видели ли они тут эту старуху. Они отвечали, что — да, давно уже живет поблизости, зовут ее «Вещунья»…
-- Буква \"т\",-- отозвался Лев,-- это я наверное помню. Буква \"т\".
Но мы ее мало знаем, и назвали мне дальних соседей, которые с нею общаются. И ты представляешь, я, которая никогда не хожу по соседям — сходила к ним. Они отвечали:
Они перешли наискось на другую сторону улицы.
— Да, Вещунья, ее так называли. Она предсказывала… Имя ее — Анастасия… Но почему Вы сегодня пришли о ней спрашивать? Она, ведь, уже года два как умерла!..
-- Какая мокрядь,-- сказал Серафим.-- Ну-ну... Так неужели мы не вспомним? На \"т\", говоришь?
Ну, тут, знаешь, я уж совсем встала в тупик…
Свернули за угол. Фонарь. Лужа. Темное здание почтамта. Около марочного автомата стояла, как всегда, нищая старуха. Она протянула руку с двумя коробками спичек. Луч фонаря скользнул по ее впалой щеке, под ноздрей дрожала яркая капелька.
— Удивительная история, — сказала я, — но тебе она ещё удивительнее, чем мне…
-- Прямо обидно,-- воскликнул Серафим.-- Знаю, что сидит у меня в мозговой ячейке, но невозможно добраться.
Ты, ведь, не веришь в Тот Мир а я — верю.
-- Как ее звали, как ее звали,-- подхватил Лев.-Действительно это нелепо, что мы не можем... Помнишь, она раз потерялась, Тихотский целый час стоял в лесу и звал. Начинается на \"т\", наверное.
[*] Название улицы в Марьиной Роще, в Москве.
Дошли до сквера. За сквером горела на синем стекле жемчужная подкова -- герб унтергрунда. Каменные ступени, ведущие в глубину.
«ВОСПОМИНАНИЯ О ПАТРИАРХЕ ТИХОНЕ
-- Ну, ничего не поделаешь,-- сказал Серафим.-- Будь здоров. Как-нибудь опять встретимся.
(1922- 23?)»
Тогда Патриарх Тихон находился в Донском монастыре (Москва) в не совсем понятном для его паствы положении, но в определенные часы дня. он выходил на прогулку по длинному возвышению над двором, — и верующих, приехавших увидеть его, он, обходил сверху — благословлял.
-- Что-то вроде Тушкана... Тошка... Ташка...-- сказал Лев.-- Нет, не могу. Это безнадежно. И ты будь здоров. Всех благ.
Вот и я с моим тогда десятилетним или одиннадцатилетним сыном поехала в Донской монастырь. Мы (москвичи) не знали как Патриарха кормят и кто мог старался что-нибудь привезти ему: годы в стране были нелегкие, после гражданской войны, революции и разрухи, начинался, должно быть НЭП (Новая Экономическая Политика, введенная после голода, Лениным). Потому я (после лет, когда я с сыном питалась подолгу сушеной картошкой — живые овощи были недостижимым лакомством) раздобыла где-то 400 грамм сахарного песку. А еще, не зная, как Патриарх там живет, есть ли у него иконы, я взяла с собой цветную, на картоне — см. 30х20, икону Божьей Матери с младенцем, за ее плечом была даль и, мелко — Голгофа, 3 креста, осиянные светом. Двор был полон народом.
Я передала икону вместе с мешочком сахару, радуясь его радости этой Иконе. Но… разочарование, огорчение! Мне вернули Икону. Но в одно мгновение огорчение стало — счастием! На обороте, на картоне было написано: БЛАГОСЛАВЛЯЮ.
Серафим помахал растопыренной рукой, его широкая спина сгорбилась и скрылась в глубине. Лев медленно пошел обратно,-через сквер, мимо почтамта, мимо нищей... Вдруг он остановился. В памяти, в какой-то точке памяти, наметилось легкое движение, будто что-то очень маленькое проснулось и зашевелилось. Слово еще было незримо,-- но уже его тень протянулась -- как бы из-за угла,-- и хотелось на эту тень наступить, не дать ей опять втянуться. Увы, не успел. Все исчезло,-- но, в то мгновение, как мозг перестал напрягаться, снова и уже яснее дрогнуло что-то, и, как мышь, выходящая из щели, когда в комнате тихо, появилось, легко, беззвучно и таинственно, живое словесное тельце... \"Дай лапу, Шутик\". Шутик! Как просто. Шутик...
Он невольно оглянулся, подумал, что Серафим, сидя в подземном вагоне, тоже, быть может, вспомнил. Жалкая встреча.
Патриарх Тихон.
Лев вздохнул, посмотрел на часы и, увидя что еще не поздно, решил направиться к дому, где жили Лещеевы,-- похлопать в ладони, авось отопрут.
Сын Андрей тянул Икону к себе. Я прикладывалась, приложился за мной и сын. Он держал Икону, к нам шли люди и, один за другим, в очередь, люди прикладывались — под подписью, и смотрели на Икону Божьей Матери, которую держал мальчик с детской челкой русых волос, серыми большими глазами, правильными чертами и радостью на лице. Он был похож на Отрока Варфоломея (с картины Нестерова), которому было Видение Ангела в образе старца.