— Если есть что-то, что я мог бы сделать. Что угодно…

— Спасибо, сэр, — повторил старик, взял Джека за руку и крепко ее пожал.

Джек узнал эту ноту в голосе. Он хорошо помнил эту интонацию. Сдавленный стон неописуемой и невозместимой потери.

Пережить трагедию Джеку помогли тренировки с Кидом. Он мог на несколько часов сосредоточиться на собственном теле, не опасаясь за свое сердце.

Двенадцатого апреля термометр за окном показал двадцать два градуса.

Пробежав на дорожке милю за тринадцать минут, Джек, уставший как собака, сошел с тренажера, и Кид сказал:

— У нас сегодня небольшой праздник.

С этими словами Кид провел Джека на балкон, где разложил гантели и штанги, которыми они должны были пользоваться в этот день.

— Думаю, на лето мы можем переместить наш спортзальчик сюда, и тренажеры тоже. Под навесом оборудование не промокнет, зато ты сможешь отрабатывать бег, заниматься на велотренажере и поднимать тяжести на свежем воздухе. Лучше потеть здесь, чем в комнате с кондиционером. А пока попробуем позаниматься здесь с гантелями и штангой.

День выдался погожий. Джек дышал городским воздухом, обводил взглядом зеленые просторы парка, тут и там тронутые разноцветными пятнами в тех местах, где высадили первые тюльпаны. Он видел компании гуляющих людей. Одни из них бродили по дорожкам, другие бегали трусцой, третьи дремали на скамейках.

Тренироваться было приятно. Упражнения бодрили Джека, вселяли уверенность. Нагрузка была не так уж велика, но он полностью сосредоточивался на том, что выполнял. Его почти покинули печальные мысли, и он наслаждался теплом солнца и легкостью собственных движений. Он почти не замечал, что Кид нервничает, расхаживает из стороны в сторону. Пока Джек с помощью гантелей разрабатывал бицепсы, Кид улегся под штангу и стал поднимать большой вес. Он не все свое внимание обращал на Джека, а это было для него нетипично. Он напрягался, заставлял себя поднимать четыреста фунтов. Слышались его тяжелые вздохи и стоны. Потом он взял штангу, нагрузил на нее двести фунтов, улегся так, что гриф лег ему на шею, и быстро сделал пятнадцать отжиманий. Но и это Кида не удовлетворило. К тому моменту, когда Джек закончил свой комплекс упражнений, Кид все равно был как туго натянутая пружина, готовая лопнуть.

— Что с тобой происходит? — наконец спросил Джек.

Он успел немного прийти в себя после упражнений.

Мир обрел привычные очертания, и Джек заметил, что Кида что-то не на шутку беспокоит. В этом была не просто необходимость сбросить накопившуюся энергию.

— Есть неприятности.

— Команда?

— Отчасти. Может быть.

— Ошибка.

— Господи, ты ведь ничего не забываешь! Да, все стало еще более странно. Чем больше я узнаю…

Кид не договорил.

— Что еще?

— Да много всякого.

— Например?

— Университет. Последние экзамены. А у меня столько народа тренируется. А… А я хочу принести тебе что-то, мне хочется тебе что-то показать. Я тебе говорил. Диплом о втором высшем, моя идея…

— Пожалуйста, говори. Я сделаю все, что ты захочешь.

Кид сильно нервничал. Он говорил быстрее обычного. И еще Джеку показалось, что пот на лбу у Кида выступил не только из-за сильной нагрузки.

— Я разрабатываю один план. Изложу его на бумаге. Не обязательно, чтобы он тебе понравился и всякое такое. Я хочу сказать: ты можешь все мне сказать честно, но мне бы хотелось, чтобы этот план тебе понравился. Или, по крайней мере, отнесись к нему серьезно, ладно?

— Кид, когда я относился к тебе несерьезно?

Кид шумно выдохнул. Судя по всему, слова Джека его немного успокоили.

— Пожалуй, такого не было. — Он покусал губы, задумался. — Мне понадобится какое-то время, чтобы все подготовить. Несколько недель, а может быть, месяц.

— Принеси свои записи, как только они будут готовы. Когда ты решишь, что все готово. Я отнесусь ко всему серьезно и буду строг. Как тебе это?

— Отлично, — сказал Кид. — Это просто отлично. — Он помедлил. — Только понимаешь, в этом участвую не только я. Еще мой приятель Брайан. Ты помнишь Брайана? Он еще в детстве со мной дружил.

— Здоровый такой. Твоя тень.

— Ага. Сейчас он похудел, перестал принимать стероиды.

— А помнится, он был славным защитником.

— Ну… — Кид снова разволновался. — Может быть, я зайду вместе с ним. После того как ты ознакомишься с планом. Что-то вроде деловой встречи.

— Можешь приводить кого захочешь, — сказал Джек. — Мне было бы приятно снова повидаться с ним. Будет все как в старые добрые времена: вы, ребятки, лопаете за десятерых, а я оплачиваю. Постараюсь быть таким же честным, как тогда. И таким же суровым.

Кид испытал явное облегчение.

— Да, — сказал он. — Очень хорошо. Просто отлично.

Он сделал глубокий вдох, пару раз молча кивнул.

«Он успокаивается», — подумал Джек. Кид отвернулся от него, встал около парапета и с любопытством на что-то уставился. Как только Кид сделал шаг ближе к краю, у Джека премерзко засосало под ложечкой.

— Эй, — окликнул его Кид. — А ты знаешь, что отсюда можно добраться до соседнего дома?

— Нет, не знаю, — отозвался Джек. Он не понял, услышал ли его Кид, но голос у него дрогнул. Кид перегнулся через парапет, а у Джека сдавило горло. — Я никогда…

— Серьезно. Здания соединены. Можно пройти по этому выступу и забраться вон на ту крышу. Конечно, такое придет в голову только чокнутому, но все-таки…

— Кид…

У Джека пересохло во рту. Картина перед глазами: Кид, стоящий около парапета, перегнувшийся через него, — все это поплыло, зарябило, как на экране телевизора при скверном приеме.

— А эти горгульи! Просто невероятно. Ну и страшные же чудища! А я их раньше даже не замечал! Господи, ну и здоровенные же они!

— Кид…

А потом это произошло. Кид сделал еще один шаг к парапету и ловким движением вспрыгнул на него.

Джек вскрикнул.

Или ему так показалось. Он попытался вскрикнуть, но с его губ не сорвалось ни звука. Он видел, как Кид стоит на узком парапете, и у него самого ноги стали ватные. Ему хотелось кричать, но он не мог, словно бы кто-то ладонью зажал ему рот. Он смотрел на небо и видел яркое солнце, но солнце вращалось и уползало в сторону, и поворачивалось вокруг облаков, и становилось все ярче, и заливало все вокруг слепящим белым светом. И он видел фигурку, хотя понимал, что этого не может быть, но все же видел фигурку мальчика с оперенными крыльями, летящего к солнцу, а потом камнем падающего вниз, дико размахивающего руками в попытке удержаться в воздухе, но тщетно, тщетно. Он падал все быстрее… Падал…

Джек начал задыхаться. Он никак не мог сделать вдох. И вдруг словно бы кто-то подсказал: «Смотри вниз… Смотри себе под ноги… Схватись за что-нибудь и смотри вниз…»

Джек ухватился за скамейку, на которой сидел, и, с трудом опустив голову, уставился в пол. Потом зажмурился и стал ждать, пока перестанет кружиться голова, отступит тошнота, уйдет страх.

Он услышал, как Кид его окликает. Джек сделал глубокий вдох, еще один, еще. Не поднимая головы и не открывая глаз, он попытался ответить Киду, сомневаясь, что сумеет выговорить хоть слово, но, к собственному изумлению, услышал свой голос.

— Слезь, — выдохнул он. — Слезь оттуда.

Сидя с зажмуренными глазами, он услышал голос Кида, совершенно спокойный и тихий:

— Джек. Джек, все в порядке.

Джек открыл глаза. Головокружение прошло. Но он не оторвал глаз от пола. Его сознание было приковано к парапету. Он представлял, как Кид стоит там и смотрит на город и ничто не мешает ему сорваться, и Джеку казалось, что его сейчас вытошнит. Он снова зажмурился, попытался выбросить эту картину из головы — то, как Кид кувыркается в воздухе, падая с огромной высоты… все ниже… ниже… А потом начал падать уже не Кид, а Джек. И в воображении его глаза были открыты, и он кричал, но ничего не было видно и слышно…

— Джек. — Голос Кида. — Джек, открой глаза.

Джек не пошевелился.

— Ничего не будет, Джек. Я не упаду.

Джек разжал веки, но не поднял головы.

— Упадешь только в том случае, если захочешь упасть, — сказал Кид. — Пожалуйста. Открой глаза и посмотри.

Джек медленно втянул в легкие воздух. Он понимал, как это глупо, он чувствовал себя слабым и беспомощным. Но мозг не управлял его ощущениями. Это был страх в чистом виде, неконтролируемая фобия. Мысль о том, чтобы находиться так близко к краю пропасти…

— Упадешь, только если захочешь упасть, Джек. Пожалуйста. Просто посмотри.

Джек выдохнул. Ему показалось, что он не дышал целую вечность. Он медленно поднял голову. Кид стоял на парапете лицом к нему. Спиной к парку, к городу, к лежащей внизу улице. Весь дрожа, Джек заставил себя смотреть. Он видел небо за спиной Кида, синее с белыми облаками, и силуэт Кида на фоне далекой зелени парка и коричневых пиков зданий Уэст-сайда. У Джека дрожали руки и тряслась правая нога.

— Прости. Я не подумал. Я забыл… обо всем. Но я не боюсь высоты, Джек. Меня это не пугает.

Джек отозвался еле слышным голосом. Его лихорадило, словно какой-то страшный грипп ослабил его тело, не давал управлять мышцами.

— Пожалуйста, спустись, Кид. Пожалуйста, спустись.

На этот раз Кид послушался. Он спрыгнул со стены, ловко приземлился на террасу и шагнул к Джеку. Как только он это сделал, Джек сразу расслабился. Выступивший на шее пот стал холодным и липким, и он стер его. Нога перестала трястись, руки тоже.

— Прости, — повторил Кид. — Я не догадывался… Я не знал, что все настолько плохо.

— Чувствую себя последним идиотом, — вымолвил Джек. — Господи боже. Но я ничего не могу с собой поделать.

— А я не подумал… Мне-то все равно. Мне понравилось стоять на такой высоте. Мне вообще нравится смотреть вниз.

— Кид, — проговорил Джек дрожащим голосом. — Ты сказал, что упадешь, только если захочешь упасть.

— Верно, — кивнул Кид. — В том случае, когда все дело только в тебе. Когда тебя никто не толкает. Тогда все так.

— Что ж… Вот это меня и пугает. Когда я подхожу близко к краю, когда кто угодно подходит близко к краю, я вижу себя… я не просто чувствую это, я это вижу… вижу, как я срываюсь вниз. Я не могу ничего поделать, меня словно магнитом туда тянет. Срываюсь и вижу, как падаю вниз. Падаю, падаю…

— Прости, Джек. Я не понимал.

— Все нормально. — Еще один глубокий вдох. — Теперь я в порядке.

— Хочешь, я принесу тебе чего-нибудь выпить?

— Нет, — ответил Джек и заставил себя встать. Это ему удалось, но силы пока не вернулись к нему. — Давай просто уйдем в комнату.

Кид взял его под руку, толкнул в сторону скользящую дверь, ведущую в гостиную.

— Упадешь, только если захочешь упасть, — медленно повторил Джек. — Ты действительно так думаешь?

— Да, — ответил Кид. — Я действительно так думаю.

— Я не хочу упасть, — сказал ему Джек. — Правда, не хочу. Но не думаю, что смогу устоять.

24

Силачка

Как это могло случиться?

Разве не классный был план? Она-то не сомневалась, что классный.

Чертовски простой и чертовски классный.

Она сама себе удивлялась, что смогла придумать нечто столь простое и столь классное.

До сих пор удивлялась. Чертовски классный план, больше и сказать нечего.

Но он не сработал.

Вот ведь, мать твою.

Ну ладно. Такой уж денек выдался. Ничего, блин, не клеилось. Так что и удивляться особо нечего. Вообще-то дни примерно все такие были, если задуматься. Как раз поэтому ее план и казался таким классным. Если бы он удался, дни стали бы более или менее терпимыми. Или хотя бы один день. Этого бы хватило, правда? Еще как хватило бы. Чертовски. Вот было бы классно. Один терпимый день в этой гребаной Америке…

Стоп. Она подумала и решила, что вчера был не самый отвратный день. Да нет же, вчера день был совсем даже отличный. Она виделась с мистером Милашкой. Так она называла Кида. Он был чудо какой милашка. Такой милашка, что с ним она могла забыть о том, что ее гребаный план провалился.

Она вспоминала, какой могущественной казалась себе, когда они одновременно испытали оргазм. Как потом, когда он вымотался и был готов без чувств повалиться на кровать, она не давала ему отдохнуть. Господи, да. Она обхватила его ногами, она его чуть не задушила, но это не имело значения, потому что он был такой сильный и крепкий. Ну просто жуть какой крепкий. А еще она вспомнила, как он удивился, когда во время этого она вдруг вытащила наручники и приковала его к спинке кровати. «Это кэгэбэшные наручники, — сказала она. — Самые настоящие». Ух как он разозлился. А она хохотала. Сколько дней она так не хохотала? Может, даже несколько месяцев. А он ничего не мог сделать. И никуда не мог уйти. И дал ей еще раз испытать наслаждение. И это было еще круче и дольше. Он вынужден был…

Но почему же план-то не сработал?!

Дело было беспроигрышное.

Куча бабок. Просто куча. Бери — не хочу. Сбылась американская мечта, можно сказать, и все проще пареной репы.

И план потрясный, вопроса нет.

Ну да, да, может быть, капельку рискованно. Блин. Если теперь подумать, даже, пожалуй, маленько опасно. А может, и не маленько. И вроде бы даже глупо.

Хорошо, что мистер Милашка был такой надежный. Надежность — дело хорошее. А он был не просто надежный. Он был сильный. Господи, какой же он был сильный. А это даже лучше, чем надежный. По меньшей мере в этом случае.

Возможно (только возможно), он был достаточно сильным и достаточно надежным для того, чтобы не дать им убить ее, хотя бы потому, что ее офигенный план был такой офигенный. Потому что она таки испортила и этот план, и все остальное тоже.

Господи, ведь все казалось так клево.

А потом лопнуло, как и все прочее в любой из мерзких дней в ее мерзкой, невыносимой жизни.



Гробовщица

Он только что ушел, ее чудесный красивый мальчик. Она провожала его взглядом, пока он шел по дорожке, пока не скрылся за деревьями сада. Потом он мелькнул на подъездной дороге, опять пропал за деревьями и снова появился. Сел в машину. Она стояла у окна и смотрела ему вслед до тех пор, пока не осознала, что его нет уже несколько минут, и, хотя она осталась одна, ей вдруг стало стыдно, как девочке, которая написала в своем личном дневнике что-то непристойное.

Она продолжала ощущать его запах, и от этого запаха по ее телу прошла дрожь возбуждения. Она быстро дошла, вернее, добежала до кровати и бросилась на нее. Зарылась лицом в подушки, сделала невероятно глубокий вдох, почувствовала, как раздулись легкие, и ее захлестнули его запахи: легкий аромат лимонного одеколона «Балмиан», который она ему подарила, сухого дезодоранта и пота, дивный, резкий запах его пота. Они только что занимались любовью — страстно и чудесно, но он был снова готов в бой. Она вспоминала, как провела кончиком ногтя по его руке, как бицепс раздулся и затвердел. Она прикоснулась к повязке, и он поморщился. Ей нравилось, когда он морщился. Она обожала видеть его таким уязвимым. И попросила у него прощения. Сказала, что не управляла собой. Она не обещала ему, что больше так не будет, — не хотела, чтобы он слишком уж расслаблялся, — но он принял ее извинения. Он потянулся к ней и обнял ее, и вот теперь она представила, как лежит у него на груди, как наклоняется и целует его, как ее губы скользят по его мускулистому животу…

Она попыталась думать о другом, но ничего не вышло. Она снова хотела его. Сейчас. Но он не мог быть рядом с ней, и на краткий миг она рассвирепела и возненавидела его за то, что он ее покинул. Она снова сделала вдох, зарывшись лицом в подушки. У нее закружилась голова, и она расхохоталась. Она смеялась над своей страстью и над своей глупостью.

Она пыталась уговорить его остаться пообедать. Но он сказал, что у него еще есть работа. Другие клиенты. Настоящие.

А она напомнила ему о том, что она тоже настоящая клиентка. Она даже предложила заплатить ему за сверхурочную работу, если он останется, и была шокирована собственным поведением, но ей это было безразлично. Она так сильно хотела его и знала, что деньги для него важны. А для нее они были не важны, и она была рада швырять ему деньги, рада отдавать ему все, чего бы он ни пожелал, но он сказал, что должен идти, что чувствует непреодолимое искушение — как он может не чувствовать искушения! — но должен быть сильным. У него был другой клиент, который в нем нуждался, а она стала капризничать и упрашивать, чтобы он сказал ей, что это за клиент, а он ответил, что не может разговаривать о других клиентах — даже с ней. Да, это женщина, сказал он. Да, молодая. Но совсем не такая привлекательная, как она. Нет, между ними ничего нет, она просто клиентка. Если непременно нужно как-то ее называть, можно называть Затейницей. Так он называл ее в разговорах с другими клиентами. Затейница. Потому что она была актриса-танцовщица.

«А меня ты как называешь, — кокетливо поинтересовалась она, — когда разговариваешь обо мне с другими клиентками?»

«Никак не называю», — ответил он. Улыбнулся, притянул ее к себе и поцеловал.

А потом вышел в сад, прошел по подъездной дороге, сел в лимузин, и машина увезла его в ту жизнь, которую он вел без нее. В ту жизнь, о которой она знала так мало.

И она решила узнать немного больше о другой его жизни. Она решила, что ей необходимо узнать об этом больше.

Как только она стала думать о последнем поцелуе, голова у нее перестала кружиться. Чем больше она думала, тем более бесстрастным ей представлялся этот поцелуй. Словно попытка ее задобрить. Чтобы отвязалась. Чтобы поскорее уйти.

Она снова зарылась в подушки в надежде еще раз вдохнуть его запах, но запах улетучился. Не осталось и следа.

Она была совсем одна в своей комнате.



Затейница

В это утро с девяти до десяти она занималась на тренажере «Stair Master».[28]

С десяти часов трех минут до десяти двадцати трех она упражнялась на беговой дорожке. Пробежала ровно две с половиной мили.

Пятнадцать минут качала пресс, пятнадцать минут выполняла упражнения на растяжение позвоночника, а потом одолела тысячу метров на гребном тренажере. На это у нее ушло три минуты и пятьдесят две секунды, то есть всего на семь секунд больше ее собственного рекорда.

В женской раздевалке элегантного спортзала «Челси перс» она сняла кроссовки и носки, обтягивающие бриджи и топ и встала перед большим зеркалом. Она смотрела на свое отражение, на то, как по плечам стекает пот. Напрягла трицепс и увидела, как заблестели мышцы в свете флуоресцентных ламп. Провела пальцем от подбородка по шее, между грудями, сунула палец в рот и почувствовала вкус своего пота. Медленно вертя палец, сжатый губами, она стала неторопливо поворачиваться, встав на цыпочки и не отрывая глаз от своего отражения. В раздевалке сейчас было совсем немного женщин. Они принимали душ, одевались, готовились возвратиться кто на работу в офис, кто в студию на фотосессию. Она чувствовала, что на нее начали смотреть, и это ее взволновало. Ей нравилось, когда белые девушки смотрели на ее тело, поэтому она продолжала вертеться перед зеркалом еще какое-то время после того, как увидела все, что хотела увидеть. Они завидовали тому, что видели? Или они возбуждались? Она их забавляла или отталкивала? А ей было все равно, кроме шуток. Лишь бы только они хоть как-то к ней относились.

После спортзала она отправилась за покупками. Ей ничего не было нужно, и в этом как раз была фишка. Она приобрела фривольные вещички. Но элегантные. Она научилась быть элегантной, обзавелась вкусом богатой белой женщины. Ей нравилось изводить мужчин повсюду, в том числе и в спортзале. В итоге те из них, которые ночами мечтали о Мэрайе Кэри, глядели на нее, пыхтя, как паровозы, и обливаясь семью потами на своих тренажерах. Ну и в клубе, ясное дело. Там она обожала разгуливать с обнаженными бедрами — твердыми, как каменные, и на высоченных каблучищах. А в обычной жизни она любила высокий класс. Более того, она понимала, что такое высокий класс. И пока другие девицы ее возраста прочесывали Восьмую улицу и покупали посеребренные сережки, она уверенно ходила по Мэдисон-авеню. На этот раз она заглянула в «Фрателли Розетти» за парой ярко-красных атласных туфелек с открытым мыском и каблучком высотой в один дюйм, а потом в «Прада» за черной сумочкой с красной застежкой, отлично подходившей к туфелькам. Вернее, за двумя черными сумочками с красными застежками, потому что… ну, как тут объяснишь… Просто никогда не знаешь, когда может пригодиться лишняя сумочка.

В три тридцать у нее было назначено прослушивание для участия в «мыльном» сериале, но роль была не ахти, и, кроме того, она здорово устала, поэтому она плюнула на прослушивание, пошла домой и улеглась поспать до четырех. В шесть она взяла такси и поехала на работу.

Ночь получилась отличная. Она скользила по столбу, она танцевала и кувыркалась и выглядела чертовски сексуально. Она заработала тысячу восемьсот долларов чаевых, и никто из тех, перед кем она изгалялась, понятия не имел, что она размышляет о новой обивке для своего диванчика в гостиной или о том, куда задевалась квитанция из химчистки, потому что завтра как раз надо забирать оттуда вещи, или о том, какие книжки она будет читать, лежа на пляже, когда в следующем месяце возьмет отпуск и рванет во Флориду. Один малый спросил, как ее зовут, и глазом не моргнул, когда она решила подшутить над ним и ответила: «Мадре.[29] Мадре Тереза». А он только сказал: «Красивое имя. Испанское?», и она поняла, что понравилась ему, она поняла, что он думает, что теперь она даст ему номер телефона и, может быть, даже согласится с ним поужинать. Тощий такой, маленький, с паршивой стрижкой и гадкой кожей, но она старалась вовсю и свое дело сделала как надо, потому что он отвалил ей сто сорок баксов, а она была готова поклясться, что он зарабатывает не больше пятисот в неделю.

В четыре утра клуб закрылся, и она ушла. На улице ее поджидало такси. В это время девушек всегда ждали машины. Таксисты любили отвозить их домой; один водитель как-то раз сказал ей, что все они надеются на то, что кто-то из девушек забудет в клубе сумочку с бабками и придется ей расплатиться за дорогу по-другому. Насколько она знала, такого случая еще ни разу не было, но ей нравилось, что таксисты продолжают верит в удачу.

В четыре двадцать она уже сидела за столиком в уютной нише в «Сэкс» — ночном клубе, где к этому времени собирались многие танцовщицы. Она думала, что Кид зайдет туда. Но его там не оказалось. Там был один из его друзей. Очень славненький. Она никак не могла запомнить, как его зовут. Помнила только, что он хочет устроиться на работу в клуб. Вышибалой. Ему, похоже, было до лампочки, что она вечно не может ничего про него вспомнить. Он всегда торчал в клубе или в каком-то ночном заведении. Вечно поджидал Кида, словно был его телохранителем или еще кем-то в этом роде. Ага. Или его тенью. «Интересно, а он и вправду такой клевый, каким кажется? — подумала она. — Или просто тупой как пробка?»

«А может, мне с ним…? — подумала она. — Как это понравится Киду? Заденет ли это его?» Если бы задело, она бы так и сделала. Но чутье ей подсказывало, что Кида мало что может задеть.

Хотя… кое-что может.

Она сунула руку в сумочку и нащупала выкидной ножичек, лежавший под пачкой жевательной резинки, горкой мелочи и тюбиком помады. Ей нравилось прикасаться к ножу, ей было приятно, что он у нее есть. Нож ей подарил один из бывших дружков больше года назад. Сказал — для самообороны. «Все испанские девушки нуждаются в самообороне. Особенно если у них такая фигурка, как у тебя». Сначала она не хотела брать ножик, но все-таки взяла. Легче было взять, чем препираться и отказываться. А потом ей стало нравиться, что он у нее есть. Потом она его полюбила. Полюбила звук, с которым нож раскрывался. Полюбила его гладкость. То, что он такой красивый и такой смертельно опасный. Еще ни разу ей не приходилось им пользоваться, и она порой надеялась, что никогда и не придется. Но порой она смотрела на нож иначе. Совсем иначе. И вот она вынула нож из сумочки под столиком и нажала на кнопку, с помощью которой из рукоятки выскакивало длинное и тонкое лезвие. С-с-с-с-с. Она провела пальцем по плоской поверхности холодной стали.

Эта штучка могла сделать ему больно.

А кто-то уже сделал ему больно. Она видела, как он снимал повязку, видела рваную рану. Почему бы и ей так не сделать?

Прикасаясь к лезвию, она думала: «Этой штучкой ему можно сделать очень-очень больно».

Улыбнувшись, она закрыла нож и убрала в сумочку. Потом послала улыбку приятелю Кида, сидевшему у противоположной стены. И поманила его, едва пошевелив указательным пальцем.

Он принялся говорить. О чем — она не слушала. Она опять задумалась о квитанции из химчистки. Потом — о тесте по психологии, который ей предстояло пройти на следующий день. Один из вопросов она уже знала: «Можете ли вы доказать, что существует такое понятие, как принцип удовольствия?» Да, она могла это доказать. Еще как могла.

А потом она задумалась о том, почему ей так нестерпимо хочется сделать больно Киду.

Она не знала почему. Кроме шуток, не знала.

Но эта мысль заставляла ее улыбаться.



Убийца

Она не могла вспомнить, когда была так счастлива.

Впервые за все время, насколько ей помнилось, в ее жизни воцарился порядок.

Бизнес шел отлично, и она не сомневалась, что все будет замечательно, пока сохраняется стабильность в экономике и котировки на рынке идут вверх. Ей нравилось то, чем она занималась, и она чувствовала, что ей все удается. Она доверяла своему чутью, она была уверена в том, что всегда заметит кого-то или что-то «горяченькое». Другие люди явно разделяли с ней эту уверенность.

Она возвратилась в Нью-Йорк, проведя две головокружительные недели — одну в Париже, вторую в Лондоне. Она встречалась с новыми клиентами, новыми агентами. Это была ее первая заокеанская поездка, и она пребывала в полном восторге. Она прекрасно осознавала, что для нее это большой профессиональный шаг вперед, но шаг ей удался. И не просто удался, а с блеском! В Париже она ужинала в «Л\'Амбруази», самом дорогом ресторане из тех, где ей до сих пор доводилось бывать. За ужин расплачивалась не она, а клиент, но она не смогла удержаться, подсмотрела цифры в счете и быстро подсчитала в уме, что получилось почти по двести пятьдесят долларов на человека. «Наверное, я впадаю в декаданс, — решила она, — потому что мне это нравится и кажется, что это того стоит». Ужин действительно показался ей стоящим этих денег. Она посетила все музеи, на какие хватило времени. У нее выдался один совершенно свободный день, и она провела его в музее д\'Орси, где бродила до закрытия. Ушла только тогда, когда ее об этом настойчиво попросил охранник.

В Лондоне один вечер она просидела в пабе — выпила цистерну пива, весело плясала и слегка утратила контроль над собой. Но все было нормально, никто не имел ничего против. После вечеринки она не поехала в отель. Ей было слишком хорошо, она была навеселе и отправилась домой к одному художнику. Не сказать чтобы он был такой уж профессионал, но он на нее весь вечер пялился, и она решила, что он необыкновенно привлекателен. Это она правильно решила, потому что занятие любовью оказалось необыкновенным. Они еще больше напились и просто голову потеряли друг от друга, и ей безумно понравилась его квартира в доме, стоявшем прямо на Темзе — ну, в восточном районе, с громадными окнами, выходившими на реку и на ту часть города, которая выглядела так, словно тут до сих пор жил Диккенс. На следующий день у нее даже не было похмелья, и кто-то другой повел ее в клуб «Граучо», чтобы обсудить идею выпуска книги: как ей кажется, пойдет ли она в Америке, и если да, то согласится ли она написать введение.

В последний вечер она ужинала одна. Она сама так захотела, то есть заставила себя так поступить, потому что на самом деле немного стеснялась есть на людях одна. Но ей понравилось. Она пошла в одно шикарное местечко в Сохо, в «Шугар-клаб», который дико расхваливали в ресторанном справочнике. Она даже не захватила с собой ни книжки, ни журнала. Просто ела и думала обо всем, что с ней происходит, и позволяла официантам порхать вокруг нее и восторгаться ею, что они и делали.

О господи, какой же утонченной она себя ощущала!

Она даже не слишком расстроилась из-за того, что надо было возвращаться домой. И из-за того, что в аэропорту ее толкали люди, спешившие получить свой багаж. И из-за того, что потом застряла в пробке. И из-за того, что вошла в свою квартиру, которая, кстати, показалась ей теплой и уютной. Она с радостью распаковала вещи, убрала дорожную одежду в корзину для грязного белья и надела мешковатые спортивные штаны и футболку с длинным рукавом с надписью «Марк Энтони». Эту футболку она купила на концерте Марка Энтони в «Гардене».

Единственное, что ей не понравилось, — записи на автоответчике.

Три сообщения от Кида. Он думал, что она уже давно вернулась. Ему очень нужно было с ней поговорить, увидеть ее. Он просил ее позвонить.

Но она не хотела ему звонить. Все было кончено. Она сказала ему об этом еще до отъезда в Европу. А теперь, вернувшись домой после замечательной поездки, она окончательно уверилась в том, что все кончено. Да, было хорошо. Да, ей нравилось. И для нее было полезно. Ее психоаналитик так ей и сказал. Но теперь все кончено. Нужно двигаться вверх и вперед. Настало время отказаться от себя прежней. Настало время стать такой, какой она стремится стать.

Она думала, что ясно все ему объяснила. Не сомневалась в том, что все объяснила яснее ясного. И ей не хотелось снова с ним встречаться, чтобы вновь и вновь повторять то же самое. Она ведь отлично знала, что будет: она даст слабину. Он ей опять понравится (а он ей всегда нравился), и ее к нему потянет (а ее всегда к нему тянуло), и она начнет думать обо всем, что ему о ней известно. Она начнет понимать, как он может снова сделать ее жизнь такой… нежелательной.

Мысль про автоответчик заставила ее злиться. По-настоящему злиться. Она уж было подумала, не позвонить ли психоаналитику, но решила: «Нет, я все смогу сделать сама. Смогу. Я только что вернулась из Парижа и Лондона, я утонченная и умная женщина. Я сама справлюсь».

Она решила, что самое лучшее — игнорировать Кида. Не станет она ему звонить. Да, это будет самое лучшее. Иначе она еще сильнее разозлится.

А собственная злость пугала ее. И это вводило ее в тоску.

Заставляло вспоминать о слишком многом, что давным-давно пора было забыть.



Цель

Странно было снова оказаться так близко к нему. Она знала, где он живет, она начинала кое-что узнавать о его новой жизни; порой ей казалось, что она ощущает его присутствие. Что она чувствует его.

Разумеется, он понятия не имел о том, что она здесь. И хорошо. Только так и могло быть; она это понимала. Увидеться с ним было бы ошибкой. Катастрофой. Он бы не захотел о ней думать. Он бы не захотел ее видеть. Он бы даже не захотел узнать о том, что она жива.

Она повернулась на кровати. Медленно провела рукой по спине лежавшего рядом мужчины. Тот пошевельнулся и проснулся. Не надо было ему говорить. Она совершила ошибку. Но она почему-то подумала, что ему это понравится, что это их сильнее сблизит. Но нет. Это его испугало. Он ничего не сказал, однако она прочитала это в его глазах. Это его встревожило, будто в этом было что-то нездоровое, почти извращенное.

Ну ладно. Теперь все равно слишком поздно, так ведь?

Она часто думала о том, что где-то должно быть такое место, где отстоишь в очереди и получишь билет, с помощью которого можно будет заново прожить какие-то кусочки своей жизни. Переделать их. Сыграть заново, как товарищеский матч по теннису.

Но в жизни ничего переиграть нельзя, верно? И она была тому живым доказательством. И боль в сердце. Она гадала, исчезнет ли когда-нибудь эта боль.

Она уже была склонна думать, что эта боль — ее неотъемлемая частица. Физический придаток. «Встретимся и попьем чаю? О да, меня легко узнать. Мой рост пять футов и шесть дюймов, у меня короткие черные волосы, серые глаза и огромная дырка в сердце».

Мужчина открыл глаза и улыбнулся. Ему нравилось легкое прикосновение ее ногтей к его спине.

Он был красивым парнем, Кид Деметр. Ей нравилось лежать с ним в постели. Ей нравилось быть с ним — нравилось, нравилось, нравилось. Только нравилось, не больше.

Но любила она Джека Келлера.

И как обычно, она гадала, сумеет ли хоть когда-нибудь что-нибудь с этим поделать.

25

Был понедельник, шла последняя неделя чудесного мая, и Дом занимался тем, чем обычно занимался в полдень по понедельникам. Или в одиннадцать утра по средам, или в четыре пополудни по пятницам. Он работал. Рубил на части тушу теленка — одну из двух, заказанных самым лучшим шеф-поваром города для приватного банкета. Дом пребывал в замечательном расположении духа: он не просто получал удовольствие от работы, но и содрал с шеф-повара двойную цену за этих красавчиков, даже торговаться не пришлось. Он бросил взгляд на человека, старательно разделывавшего вторую телячью тушу справа от него, и улыбнулся.

— А ты не разучился, Джеки-бой.

Джек оторвал взгляд от туши, довольный своей работой. Он положил на стол разделочный нож. Острое как бритва лезвие блестело, с него капала кровь.

— Люблю эти ножи, — признался Джек и посмотрел на восемь ножей разных размеров, разложенных Домом в линеечку на одном из столов.

Этим ножам было лет по сорок, ими тут работали со времен детства Джека. Толстые, темные деревянные рукоятки, грубо сработанные, стесавшиеся, но при этом по-своему элегантные и приятные на ощупь. Лезвия, которые точили каждый день. Они легко разрезали мышцы, хрящи и даже кости. Джек подошел и выбрал тесак. Повертел, любуясь им со всех сторон.

— Настоящее произведение искусства, правда?

— Ну, это ты загнул, — усмехнулся Дом. — Ножи хорошие, это верно. Главное, чертовски острые и дело свое делают как надо. Но мне приятно, что они тебе так нравятся. Если захочешь вернуться на работу…

— Все забываю, с кем говорю, — сказал Джек и посмотрел на часы. — Я же ему велел не опаздывать.

— Кид никогда не приходил вовремя. С тех самых пор, как ему было двенадцать, — заметил Дом. — Расслабься.

— Но это…

— Да, да, я знаю, что это такое. Это значит, что ты не бывал в ресторане с тех пор, как… — Он остановился, заметив страх в глазах Джека, но решил все же закончить начатую фразу. — С тех пор, как она погибла, и поэтому ты психуешь. Имеешь полное право психовать, приятель. И знаешь что? Какое-то время ты будешь чувствовать себя дерьмово, а потом тебе станет легче. Надо же когда-то это сделать, так что можно и сейчас. И не думай, что я просто пытаюсь тебе зубы заговаривать, но я должен сказать: ходишь ты уже почти нормально. И выглядишь отлично. Ну кто бы подумал, что Кид знает, что делает, а?

— Я все слышал.

Это был Кид. Его голос донесся откуда-то из-за подвешенных на крюках кусков мяса, но его самого пока не было видно. Раздались шаги, потом приглушенные удары, как будто кто-то стукнул по тяжелому мешку кулаком. Джек увидел, как качнулась в сторону свиная туша, и из-за нее вышел Кид, потирая кулак правой руки. Он кивком указал на тушу.

— Парень задал мне перцу, но я знал, что к седьмому раунду он выдохнется. Прошу прощения за опоздание.

Дом фыркнул, и Кид взглядом спросил у Джека: «Что это с ним?» Джек пожал плечами.

— Так что это за колоссальная идея насчет бизнеса, которую ты желаешь обсудить? — спросил Дом. — И надо ли мне в этом участвовать?

— У тебя будет такой шанс, — ответил Кид. — Если Джек решит, что в этом что-то есть.

— Не поверю, что ты отдаешь ему решающий голос. Я научил этого парня всему, что он знает про бизнес.

— Верно, — кивнул Джек. — Вот почему можно считать чудом, что мне удалось заработать хоть грош.

— Одни огорчения от вас, — пробормотал Дом. — Одни огорчения.

Затем они с Джеком уставились на Кида, стоявшего посреди цеха с задумчивым видом. Но вот он вопросительно посмотрел на Джека. Тот снял белый фартук, в котором разделывал телячью тушу, и торжественно кивнул.

— Я даже не сообразил, когда назначил тебе встречу здесь… Подумал, тебе это понравится.

— Я бывал тут с тех пор, — отозвался Кид. — И мне тут нравится. Я не всегда об этом думаю. Но сегодня… Не знаю, просто… Сегодня мне вдруг стало не по себе. — Он посмотрел под ноги. — Это ведь здесь случилось, да?

— Он нес говяжий бок к погрузочному выходу, — сказал Дом. — Как шел, так и рухнул. Даже вскрикнуть не успел.

— Просто умер, — тихо проговорил Кид. — Сорок четыре года — и умер от инфаркта. — У него перехватило горло, и он с горечью добавил: —Совершенно не заботился о себе. Пил и ел всякую гадость. Жирный боров с пузом, как пивная бочка! Какой же он был глупый!

— Твой отец был хорошим человеком, — сказал Дом.

— Точно, был, — согласился Кид. — Он был жирным и тупым ублюдком, но хорошим человеком.

Джек швырнул на пол окровавленный фартук и надел спортивную куртку.

— Ты готов перекусить? — спросил он и обнял Кида за плечи. — Пошли. У нас сегодня будет денек, битком набитый призраками.



Странно было появиться в «У Джека», но не так страшно, как он боялся.

Персонал немного поменялся, но он узнал большинство официантов и даже многих завсегдатаев. Декор не изменился — по крайней мере, не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Ресторан больше не принадлежал ему, он стал частью гигантского синдиката, но все же атмосфера «У Джека» сохранилась. И Джек подумал, как же замечательно снова оказаться здесь, с призраками или без них.

— Мне всегда казалось, что тут очень стильно, — признался Кид, когда их повели к столику.

— Потому что интерьером занималась Кэролайн, — сказал Джек.

Из кухни вышел шеф-повар, увидел Джека и бросился к нему с объятиями.

— Ненавижу все это, — вот были первые слова, которые он прошептал Джеку на ухо. — Они уже суют нос ко мне в кухню и интересуются, как это получается, что у меня уходит на десять фунтов больше репчатого лука, чем в Чикаго. И что мне, спрашивается, делать?

— Сам решай, — сказал ему Джек. — Меня тут нет.

— А я думал, ты консультант.

— Ну да. «Консультант» — это так говорится вместо «меня тут нет».

— Мы скучаем по тебе, Джек.

— Я тоже по вам скучаю, ребята.

— Хочешь, я приготовлю вам что-нибудь особенное?

— Что угодно, но с фирменной картошечкой.

Шеф-повар бросил вопросительный взгляд на Кида, и тот сказал:

— Что угодно, только не мясо.

Джек пожал плечами, словно хотел сказать: «Что я могу поделать?», а Кид проговорил:

— Послушайте, между прочим, тело — это храм.

Выслушав такое заявление, шеф-повар развернулся и поспешил в кухню.

Через минуту появилась официантка, и тут Джек впервые увидел Кида, так сказать, в действии. Он заказал всего-навсего газированную минералку, но как это выглядело!

— «Пеллегрино» подойдет? — спросила официантка, и Джек подумал: если бы Кид ответил отрицательно, девушка залилась бы слезами или бросилась в магазин за бутылочкой «Перье».

— «Пеллегрино» — отлично, — ответил Кид и одарил официантку улыбкой.

Она кивнула и застенчиво улыбнулась в ответ.

— Принести вам что-нибудь еще?

— Например? — осведомился Кид.

— Не знаю, — смутилась официантка. — Шеф уже принял у вас заказ?

— Принял, — ответил Джек, но на него девушка даже не взглянула.

— Если нам что-то понадобится, я вам скажу, — пообещал официантке Кид. — Непременно.

И она заскользила по полу, несколько раз оборачиваясь, чтобы посмотреть на Кида, пока не добралась до барной стойки и не отдала бармену заказ на напитки.

— Что ж, я сражен, — признался Джек. — Меня тошнит, но я сражен.

— Не стоит, — усмехнулся Кид. — Я подумываю завязать с Командой.

— Ой-ёй-ёй, что это там за звон раздается? Неужели сердца разбиваются вдребезги?

— Я вполне серьезно, — сказал Кид.

— Сомневаюсь, — покачал головой Джек. — Я видел, как ты вел себя с этой девушкой.

Кид наклонился к столу и заговорил тише.

— Послушай, — сказал он. — Кое-что изменилось.

— Что именно?

— Цель. Думаю, мне стоит рассказать тебе о ней.

Джек не стал его прерывать, он лишь кивнул, давая Киду понять, что тот волен рассказывать о чем угодно.

— Она мне кое в чем призналась, и это меня, можно сказать, потрясло.

— Трудновато представить то, что могло бы тебя потрясти.

— Да, понимаю. Но это потрясло. Она открыла мне тайну.

— Наверное, это была та еще тайна.

— Да. И не только об этом мне надо тебе рассказать. Ошибка… Мне надо выяснить, где была Ошибка…

— Что-то я не улавливаю.

— Понимаю, я говорю непонятно. Дай мне еще несколько дней, мне совсем немножко осталось.

Глаза Кида сверкнули. Он смотрел в сторону входа в зал ресторана. Усмехнулся, медленно качнул головой и приветственно помахал рукой. Посмотрел на Джека и объяснил:

— Мой партнер прибыл.

Джек взглянул в ту сторону и сдержанным жестом поприветствовал идущего по залу молодого человека.

— Послушай, — сказал Кид, и в голосе его прозвучала приглушенная тревога, отчего Джек невольно прищурился. — Я ей тоже раскрыл тайну.

— Ошибке?

Кид явно изумился, но ответил просто:

— Нет. Цели. Теперь она знает много всяких разностей.

— Каких разностей?

— Самых разных. Я просто хочу, чтобы ты об этом знал. Парочка из них в курсе.

— Кид, ты здоров? Мне кажется, ты…

— Да нет, у меня все отлично. Но не забывай о том, что я тебе сказал. Парочка из них в курсе…

Джек не успел задать следующий вопрос: к ним уже подошел распорядитель. Джек обернулся и поздоровался с лучшим и самым старым другом Кида. Он не видел Брайана Бишопа с тех пор, как тому исполнилось двадцать лет, то есть уже около пяти лет. Но парень не слишком изменился внешне. Его лицо осталось мальчишеским, сохранило дружелюбное, открытое выражение, которое Джек узнал, как только увидел Брайана. Кид был прав: Брайан здорово похудел. В колледже он был настоящим гигантом, главным защитником в футбольной команде. Кид что-то говорил насчет стероидов; даже теперь спортсменов продолжали ими пичкать. Но видимо, дни, когда Брайан принимал стероиды, миновали, и он приближался к нормальному весу, хотя и был крупнее и мощнее Кида. Брайан подходил все ближе, и Джек вспоминал, что этот парень всегда производил впечатление верного спутника — не слишком интеллигентного, совсем не такого способного, как Кид. Но при этом Брайан был смекалист и необыкновенно обаятелен. Ни одного из этих качеств он вроде бы не лишился. Брайан выдвинул стул, помедлил, потом неловко протянул Джеку руку.

— Вы, наверное, не помните меня, мистер Келлер, — проговорил Брайан почти извиняющимся тоном во время рукопожатия. — Но…

— Конечно, я тебя помню, Брайан, — сказал Джек. — Как сейчас вижу тот блок, который ты сделал, пропуская Кида. В той игре чемпионата…

— Против Мэллоя, — подсказал Брайан и прямо-таки засветился, когда Джек кивнул.

— Колоссальный блок, — сказал Джек.

— Знаете, вы мне всегда нравились, мистер Келлер, — сказал Брайан, и Джек подумал, что ни разу в жизни не видел ни у кого такой довольной улыбки.

— Мужлан, — заметил Кид, глядя на Брайана. — Я же тебе сказал: надень галстук.

Брайан осмотрел себя. Джинсы, кроссовки, футболка в обтяжку с логотипом «Фитнес-центр „Хэнсон“» на груди, слишком большая спортивная куртка из искусственного твида. Осмотрел и пожал плечами.

— А я решил, что нормально выгляжу.

— Отлично выглядишь, — заверил его Джек, и Брайан смущенно улыбнулся.

Джек подождал, пока Брайан сделает заказ (официантка была только рада новой возможности подойти к их столику), а потом положил перед собой конверт из плотной оберточной бумаги, до того лежавший в стороне. Из конверта он вынул стопку листов бумаги. Хлопнув по стопке ладонью, он сказал: