Сказал Демон или решил, что сказал, с хладнокровием и ясностью мышления, которые повергают в транс дубоватых и нагловатых, болтливого маклера и провинившегося школьника. В особенности в момент — когда все катится псу под хвост, к чертям собачьим Йеруна Антнисзона ван Акена^{138} вместе с molti aspetti affascinati[432] его enigmatica arte[433], как пояснил Дэн, издавая последний вздох, доктору Никулину и сиделке Беллабестии («Бесс»), которой завещал полный чемодан музейных каталогов и побывавший разок в употреблении катетер.

– Ну и ну! И все это приготовила ваша мама? – (Элла кивнула.) – Тогда скажите ей, что я готов перейти в иудаизм, но только если смогу на ней жениться!

На столе появились маринованные грибочки, корнишоны, соленые огурцы, квашеная капуста и тончайшие ломтики языка с хреном.

11

– Смотрю, сегодня ты при деньгах? – спросила у брата Индия.

Драконово драже утратило действие: последствия его неприятны своим соединением физической усталости с некой оголенностью мысли, как будто все краски вытекают из сознания. Облаченный на этот раз в серый халат, Демон лежал на серой кушетке в своем кабинете на третьем этаже. Сын его стоял у окна спиной к повисшему молчанию. Точно под ними, в обитой дамастом комнате на втором этаже, ждала Ада, прибывшая вместе с Ваном пару минут назад. Ровно напротив кабинетных окон, в раскрытом окне небоскреба по ту сторону улицы, стоял некто в фартуке и, устанавливая мольберт, водил подбородком в поисках нужного ракурса.

– Еще при каких.

Первым, что произнес Демон, было:

– От вложений в фирму Даймлера?

— Настоятельно прошу смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю!

– Нет, от еще более соблазнительной затеи. От вложений в Калифорнию.

Ван понял, что в отцовском сознании роковой разговор уже, должно быть, начался, ибо данное предуведомление имело отзвук самопрерывания, и, кивнув едва заметно, присел на стул.

– Не та ли авантюра с землей, о чем ты нам все уши прожужжал?

— Однако прежде чем уведомить тебя о двух обстоятельствах, мне бы хотелось знать, как давно это… как давно это случилось… («продолжается», подразумевалось здесь или что-либо равно банальное, хотя, собственно, всякий конец банален — виселица, железное жало старой Нюрнбергской Девы^{139}, пуля в висок, предсмертные слова в сияющей новизной ладорской лечебнице, провал в бездну глубиной в три тысячи футов вместо того, чтоб, рванув дверцу, шагнуть в аэротуалет, яд из рук жены, ожидание толики крымского гостеприимства, поздравления мистеру и миссис Виноземским…)

– Угадала. Только это не авантюра, а разумное вложение. Возможно, оно обеспечит меня деньгами до конца дней.

– Это я уже слышала.

— Почти девять лет, — отвечал Ван. — Я соблазнил ее летом тысяча восемьсот восемьдесят четвертого. За исключением единственного случая, наша любовь прервалась тогда до лета тысяча восемьсот восемьдесят восьмого. После долгой разлуки мы вместе провели зиму. В общей сложности, наверное, я имел ее около тысячи раз. В ней вся моя жизнь.

– Да будет тебе. Неужели у тебя нет ни капли любопытства?

В ответ на это хорошо отрепетированное выступление последовала затянувшаяся пауза, сродни той, что возникает, когда партнер забывает текст роли.

Демон, наконец:

– У меня есть, – сказала Элла.

— Второе обстоятельство скорей всего потрясет тебя более, чем первое. Да, мне оно доставило гораздо более беспокойств — моральных, разумеется, не денежных, — чем в случае с Адой, — о чем ее мать в конце концов известила кузена Дэна, так что в некотором смысле…

Индия улыбнулась. Она видела, как брата распирает от желания рассказать про свою новую затею.

Пауза, где-то в недрах сочится вода.

– Удовлетвори любопытство Эллы.

— Как-нибудь в другой раз расскажу тебе про Черного Миллера; не теперь; слишком банально.

– Все началось, когда я был в Сан-Франциско. Я обедал с одним местным адвокатом. Он-то и навел меня на эту блестящую мысль. От него я узнал об изумительном месте на берегу, к северу от города. Называется это место Пойнт-Рейес. – Уиш подался вперед; его глаза возбужденно сверкали. – Скажу без преувеличения: я нашел рай земной. Такого вы еще не видели. Добраться туда легко. Доезжаете поездом до станции Пойнт-Рейес, а дальше – к берегу. Я нанял повозку и поехал мимо невообразимо зеленых холмов, скотоводческих ранчо, отвесных утесов и заливчиков с водой небесно-голубого цвета. Наконец вы прибываете к заливу Дрейка и оказываетесь на самом краю Америки. Впереди – только море и небо. Возникает ощущение, будто ты достиг конца мира… Нет, я ошибся. Наоборот, начала мира. Это как первый день творения, и ты первый человек в этом мире, где нет ни мерзостей, ни зла. Пока нет. Вокруг – сплошная красота.

(Супруга д-ра Лапинэ, урожденная графиня Альп, не просто кинула его в 1871 году, променяв на Норберта фон Миллера, поэта-дилетанта, переводчика русского языка при итальянском консульстве в Женеве, а по призванию контрабандиста неонегрином (находимым исключительно в Валэ), но также поведала своему любовнику мелодраматические подробности ухищрений, каковые, как полагал отзывчивый лекарь, вне сомнения, отзовутся благом для одной знатной дамы и блаженством для другой. Даровитый Норберт, говоривший по-английски с причудливым акцентом, испытывал неуемное восхищение перед состоятельной публикой и, козыряя знакомством с видной персоной, неизменно с чувством благоговейного восхищения подчеркивал: «голоса-ально богат», откидываясь назад в своем кресле и широко разводя в стороны округленные руки, демонстрируя необъятность огромных капиталов. Был он лыс, как коленка, имел вдавленный, как у черепа, нос, и руки — такие белые, такие мягкие, такие влажные, и пальцы в сверкающих перстнях. Любовница скоро бросила его. Доктор Лапинэ скончался в 1872 году. Примерно тогда же наш фон барон, женившись на целомудренной дочке трактирщика, взялся шантажировать Демона Вина; это длилось лет двадцать, пока стареющего Миллера не пристрелил итальянский полицейский на малоизвестной приграничной горной тропе, которая год от года становилась все круче и все грязней. Из чистой доброты или по привычке Демон наказал своему адвокату продолжать отсылать каждые три месяца Миллеровой вдове — наивно воспринявшей перевод за выплату страховки — сумму, вздувавшуюся с каждой беременностью дюжей швейцарки. Демон часто повторял, что когда-нибудь издаст «Черномиллеровы» четверостишия, украшавшие его записи своей созвучностью стишкам из календаря:

Индия откинулась на спинку стула:

– Надо же! Я еще не слышала от тебя таких речей. Столько вдохновения. Так ты уже купил участок?



Жена дородна, я ж не вышел телом,
Детей печем, что плюшки, между делом.
Пусть приговор не будет ваш суров —
В ту печку столько надо дров!



– В общем… хм… нет. Не совсем.

– А почему? Чего ты ждешь?

– Нужно набрать денег. Сейчас у меня с ними туговато. Все, что было, вложил в «Юнайтед стейтс стил» и «Даймлер». И вдруг появляется это чудо.

Добавим, чтоб завершить сей небесполезный вводный эпизод, что в начале февраля 1893 г. не успел наш поэт скончаться, как уж двое других, менее удачливых шантажистов поджидали в кулисах: Ким, который снова бы наведался к Аде, если б не выволокли его из собственного загородного дома с одним глазом — повисшим на алой ниточке, с другим — утопающим в крови; а также сынок одного из бывших служащих знаменитого агентства по рассылке тайных посланий — уже после закрытия его в 1928 г. правительством США; так что розовые надежды мошенников второго поколения удовлетворились лишь пуком тюремной соломы.)

– Уиш, даже не думай об этом.

– А разве я что-то сказал? – невинным тоном спросил он.

— Непостижимо, с каким спокойствием, Ван, ты выслушиваешь то, что я сообщаю тебе! Не припомню случая, ни в натуре, ни в литературе, чтоб отец когда-нибудь говорил с сыном о таких вещах и в таких обстоятельствах. Между тем ты играешь карандашом с такой, казалось бы, невозмутимостью, будто мы обсуждаем твой карточный долг или притязания обрюхаченной тобой грязной девки.

– Спроси Мод. Или Бинга.

Сказать ему про гербарий, найденный на чердаке? Или о неосторожности (не называя имен) прислуги? О подделке свадебной даты? Обо всем, что с такой радостью подсобрали двое смышленых ребятишек? Скажу. И сказал. Добавив к сказанному:

– Я спрашивал. Они сказали «нет».

— Ей было двенадцать, мне, самцу-примату, четырнадцать с половиной, мы ни о чем не задумывались. А теперь уж задумываться слишком поздно.

– Что вы собираетесь делать с тем участком? – спросила Элла.

— Слишком поздно? — вскричал отец, переходя в сидячее положение на кушетке.

– Я собираюсь построить фешенебельный отель, каких еще никто не строил. Я назову его «Утес». Он станет конкурентом всех отелей по всему миру, включая Ньюпорт, Бат и даже Ривьеру. Вначале я, естественно, куплю сам участок. Потом создам компанию, после чего начну выпуск акций, чтобы собрать деньги, необходимые для строительства. Я уже нашел тех, кто будет строить отель. Еще каких-нибудь три… от силы четыре года, и «Утес» откроется. Я стану миллионером.

— Пожалуйста, папа, не выходи из себя, — сказал Ван. — Как я заметил тебе однажды, природа милостива ко мне. Мы во всех смыслах можем позволить себе не задумываться.

– Потрясающе! – воскликнула Элла, захваченная его энтузиазмом.

— Дело не в семантике… или осеменении. Важно одно и только одно. Еще совсем не поздно прекратить эту низкую связь…

– Вы уверены, что у вас нет еврейских корней? Может, прадедушка с прежней родины? Или дядя? – спросила миссис Московиц, неся к соседнему столу тарелку с брискетом.

— Прошу без крика и без мещанских эпитетов! — прервал его Ван.

Элла застонала.

— Хорошо, — сказал Демон, — беру обратно свое определение, но задаю вместо этого вопрос: неужели слишком поздно воспрепятствовать тому, чтоб твоя связь с сестрой погубила ей жизнь?

– Алоизиус Селвин Джонс, познакомьтесь с моей мамой Сарой Московиц. Уши у нее как у крольчихи.

Ван знал, что такое последует. Я знал, сказал он, что это последует. От «низкой» убереглись; не разъяснит ли обвинитель смысл слова «погубить»?

С этого момента беседа приняла некую неопределенность, оказавшуюся куда страшней предварительного признания вины, за что наши юные любовники уже давно простили своих родителей. Как Ван представляет себе продолжение сестрой ее сценической карьеры? Допускает ли он, что карьера окажется загубленной, если связь их не прекратится? Осознает ли, что придется всю жизнь укрываться в роскошном изгнании? Неужто готов лишить сестру естественных потребностей, нормального замужества? Детей? Естественных человеческих радостей?

– У вас замечательная деловая хватка. Из вас получится замечательный муж, – сказала миссис Московиц, выразительно поглядев на Эллу.

— Не забудь о «естественном прелюбодействе»! — вставил Ван.

– Мама, генуг шойн!^[15] – упрекнула ее дочь.

— Что было бы много предпочтительней! — заметил мрачно Демон, сидя на краю кушетки, подперев кулаками щеки, локтями упершись в колени. — Весь ужас в том, что, чем больше я об этом думаю, тем бездонней кажется разверзшаяся пропасть. Ты вынуждаешь меня вспоминать такие заезженные понятия, как «семья», «честь», «положение», «закон»… Да что там, хоть в необузданной жизни своей я подкупал множество всяких чиновников, все же ни ты, ни я не способны умастить взяткой целую страну, целую культуру! Да и каково мне было услыхать, что вот уж десять лет как ты и это прелестное дитя обманываете родителей…

Миссис Московиц молча удалилась на кухню.

Тут Ван ожидал, что отца повлечет в направлении «это-может-убить-твою-мать», однако у Демона хватило ума удержаться. «Убить» Марину не способно ничто. Если и дошли до нее какие слухи о кровосмесительстве, поглощенность «душевным спокойствием» наверняка помогла бы ей пропустить их мимо ушей — или на крайний случай романтически вычленить из реальной жизни. И отец, и сын знали это. Возникнув на миг, Маринин образ с легкостью улетучился восвояси.

– Уиш, расскажите нам еще про Калифорнию, – попросила Элла.

— Лишить тебя наследства я не могу, — продолжал Демон, — Аква завещала тебе достаточно «деньжат» и недвижимости, чтоб отвести причитающееся тебе наказание. И я не могу донести на тебя властям, не затронув чести собственной дочери, которую намерен защитить любой ценой. Но вот что я могу и должен сделать, я прокляну тебя, и пусть это будет наш последний, наш последний…

Тут Ван, бесконечно водивший взад-вперед пальцем по безгласному, но успокаивающе гладкому краю столика красного дерева, внезапно с ужасом услыхал рыдания, сотрясшие Демона с головы до ног, и вот уж слезы потоком хлынули по его впалым, загорелым щекам. В любительском лицедействе в день рождения Вана пятнадцать лет тому назад Демон, выступая в роли Бориса Годунова, разразился странными, пугающими, угольно-черными слезами, а потом покатился по ступенькам нелепого трона, в смертельном порыве неодолимо притягиваясь к земле.^{140} Может, эти темные струйки из нынешнего спектакля от черной краски у глаз, на ресницах, веках, бровях? Шут, игрок… бледная роковая дева в другой известной мелодраме… В этой Ван сунул исполнителю чистый носовой платок взамен его грязной тряпки. Собственное хладное спокойствие нисколько не удивляло Вана. Сама нелепость совместного с отцом плача блокировала привычное извержение чувств.

– Не могу. Слова не способны передать тех красот. Если хотите узнать, что́ она из себя представляет, там нужно побывать. Приглашаю обеих. Через несколько недель я туда возвращаюсь. Поехали со мной.

Демон вернул себе прежний вид (если не моложавость) и сказал:

– Не можем, глупыш. Или ты забыл, что у нас работа? И я слишком бедна для таких путешествий. Мне бы и на пароход не хватило, не говоря уже о поездке через всю Америку.

— Я верю в тебя и твой здравый смысл. Ты не должен позволять старому развратнику отречься от собственного сына. Если ты ее любишь, значит, желаешь ей счастья, а она не будет счастлива по-настоящему, если ты потом ее бросишь. Ступай. Будешь спускаться, скажи ей, чтоб пришла сюда.

– Так ты продолжаешь жить на проценты с тех денег? – нахмурился Уиш.

По лестнице. Мое первое — повозка, в спицы колес которой вплетаются смятые ромашки; мое второе — слово «деньги» на старо Манхэттенском жаргоне, а вместо нутра — сплошная дыра.

Индия кивнула. Дотронувшись до руки Уиша, она сказала Элле:

Проходя по площадке второго этажа, Ван увидел сквозь арочный проем Аду в черном платье — спиной к нему, в глубине будуара у овального окна. Ван сказал лакею, чтоб передал ей просьбу отца и чуть ли не бегом припустил через гулкий, одетый камнем вестибюль.

– Уиш помог мне окончить медицинскую школу. По сути, он помогал, когда мне было неоткуда ждать помощи. Я стала врачом только благодаря ему.

Мое второе еще и место, где сходятся два крутых склона. Правый нижний ящик моего практически ненужного нового письменного стола — размером примерно с отцовский; с приветом от Зига.

– Чепуха! – смутился Уиш. – Я за тебя на занятия не ходил.

Прикинул: в этот час что ловить такси, что пройти пешком десять кварталов до Алекс-авеню обычным своим быстрым шагом — времени примерно одинаково. Он был без пальто, без галстука, без шляпы; сильный, пронзительный ветер слезистой изморозью застлал глаза, привел в горгоно-медузий хаос черные кудри. В последний раз входя в свои дурацки жизнерадостные апартаменты, он сразу же присел за тот самый роскошный письменный стол и написал следующую записку:

Индии пришлось рассказать Элле, что она порвала с родителями и была вынуждена сама платить за обучение. Она продала драгоценности, оставленные ей бабушкой, и картину Гейнсборо, перешедшую к ней от тетки. Так у нее появилось более пяти тысяч фунтов. Часть денег она потратила на переезд в Лондон, наем жилья и плату за первый год учебы. Затем Уиш, узнав, как она обращается с деньгами, отругал ее.


«Сделай так, как он говорит. Логика его преабсурдна, пред(sic!)исполнена туманом „викторианства“, как принято у них на Терре, по „моему неразумению“ [?], хотя в приступе [неразборчиво] я внезапно осознал, что он прав. Да, да, прав, там и сям, не вовсе некстати, как частенько случается. Сама понимаешь, девочка, что и зачем и как быть должно. В том последнем, что видели мы вместе, окне, некто рисовал [нас?], хотя с твоего второго этажа, наверное, тебе было не видать, что он в ужасно заляпанном фартуке мясника. Прощай, девочка!»


– Не смей транжирить основную сумму! – кричал он тогда.

Ван запечатал письмо, нашел именно там, где ожидал, пистолет марки «Громобой», вставил в магазин один патрон, перевел в ствол. Затем, подойдя к зеркалу стенного шкафа, подвел дуло к виску на уровне птериона^{141} и нажал ладно льнущий к пальцу курок. Ничего не случилось — или, точнее, случилось все, и судьба его попросту в тот миг раскололась, как, вероятно, случается иногда по ночам, в особенности в чужой постели, в моменты наивысшего счастья или наивысшего одиночества, когда доводится умереть во сне, но продолжать без ощутимого прерывания мнимого сериала свое земное существование на следующее, аккуратно заготовленное утро при ненавязчиво, но плотно прилепленном сзади фиктивном прошлом. Словом, то, что держал он в правой руке, уже был не револьвер, а карманная расческа, которой он провел по волосам у висков. Уже начавших седеть к тому времени, когда Ада, ей уж было за тридцать, произнесла во время совместного разговора об их добровольном расставании:

Оставшиеся деньги Индии Уиш поместил в свой банк на счет, отличавшийся надежностью и гарантировавший небольшие, но стабильные проценты. Индии приходилось на всем экономить, но проценты более или менее покрывали ее расходы.

— Я бы, верно, тоже застрелилась, если бы увидела, как Роза вьется над твоим трупом. «Secondes pensées sont les bonnes»[434], как другая твоя, беленькая bonne[435] с ее прелестным местным выговором любила повторять. Что до фартука, ты совершенно прав. Но вот чего не подметил ты: ведь тот художник почти закончил большую картину с изображением твоего маленького палаццо, смиренно застывшего меж двух гигантских стражей. Возможно, для обложки журнала, отвергшего предложенную им картину… Но, знаешь ли, об одном я жалею, — добавила она. — О том, что ты с помощью альпенштока собирался избавиться от звериной ярости — не твоей, не Вановой. Зря я рассказала тебе про того ладорского полицейского. Зря ты доверился ему, не надо было с ним вместе сжигать те бумаги — и почти дотла сосновую рощу в Калугано. Это унизительно (it is humiliating).

– И какова твоя финансовая картина сейчас? – спросил Уиш. – Сколько ты получаешь?

– Пять процентов.

— Воздана компенсация, — отвечал тучный Ван с утробным смешком. — Ким моими стараниями в тепле и при уходе содержится в превосходном Доме для инвалидов-интеллигентов, где получает от меня тонны превосходных книг для слепых о новых явлениях в хромофотографии.

– Боже милостивый, ты живешь на двести пятьдесят фунтов в год?! – воскликнул он.

Существуют и иные возможные ответвления и протяжения, свойственные грезящему сознанию, но довольно пока и названного.

– Тише ты! – шикнула Индия, памятуя, что посетители ресторана жили на куда более скромные деньги.

Часть третья

– Прости, – прошептал он. – Но как ты?

– Туго. Правда, теперь станет полегче. Мне уже не надо платить за учебу.

1

– А твое докторское жалованье?

Он странствовал, исследовал, учил.

– Те деньги я не трогаю. Я их откладываю. На больницу. Мы с Эллой хотим открыть больницу в Уайтчепеле.

Обозревал пирамиды Ладораха (посетил которые в основном из-за названия) при полной луне, серебрившей пески, выложенные резкими черными тенями. Охотился на озере Ван с британским губернатором Армении и его племянницей. Стоило хозяину гостиницы на берегу залива Сидра с веранды показать, как догоравший оранжевый закат золотит рыбьей чешуей лавандовую рябь моря, — и это зрелище своей красотой затмило Вану неудобство обитания в тесных и убогих комнатенках, которые приходилось делить с секретаршей, юной леди Скрэмбл. На террасе в ином месте, с видом на другой легендарный залив, любимая плясунья местного шаха Эбертелла Браун (существо, наивно полагавшее, что «муки страсти» и секс — понятия родственные), расплескала утренний кофе при виде длиннющей, в шесть дюймов, усеянной клоками лисьей шерсти гусеницы, qui rampait[436], медленно продвигаясь по балюстраде, и вот замерла, свернувшись, тут Ван ее и подхватил и потом целую вечность, уже после того, как прелестная мохнатка была выдворена в кусты, с мрачным видом извлекал плясуньиным пинцетом яркие волоски, впившиеся жалом в кончики пальцев.

Уиш посмотрел на Индию, потом на Эллу и расхохотался:

Он научился ценить особый легкий трепет блуждания темными проулками чужих городов, заведомо зная, что ничего хорошего там нет, только грязища, тоска, жестянки-«мериканки» из-под пива «Билли» да звяканье завезенного сюда джаза в сифилитичных кафе. Порой Вану казалось, что эти прославленные города, эти музеи, древние камеры пыток и висячие сады — всего лишь вехи на карте его расстроенного сознания.

– Вы собираетесь открыть больницу на свое жалованье? И когда вы рассчитываете это сделать? Когда вам будет по девяносто? Такие деньги по крупицам не собирают. Леди, вам нужна финансовая поддержка. У вас должны быть инвесторы. Нужно выпустить акции больницы. Установить плату за лечение и другие услуги. Это позволит вам выплачивать акционерам дивиденды. Медицина тоже требует делового подхода. И нечего смущаться.

– Мы собираемся делать прямо противоположное тому, что ты сказал, – заявила Индия, сердито глядя на брата. – Мы хотим бесплатно лечить бедняков. Никто из здешних детей не должен страдать только потому, что их матерям не наскрести шиллинг на врача.

Он с удовольствием писал книги («Неразборчивые подписи», 1895; «Живуайеризм»^{142}, 1903; «Укомплектованное пространство», 1913; начатую в 1922 году «Ткань времени») — в горной хижине, в салон-вагоне трансконтинентального экспресса, на верхней палубе белого лайнера, за каменным столом римского публичного парка. Разворачиваясь свернутым в долгом трансе сознанием, Ван мог вдруг с удивлением отметить, что судно движется вовсе не в ту сторону или что пальцы на левой руке расположились в обратном порядке, и если по часовой стрелке, то левая кисть начинается, как и правая, с большого пальца, или что заглядывавший ему через плечо мраморный Меркурий обернулся любопытствующей туей. Он мог вспомнить разом и внезапно: что в первом периоде разлук три года, семь, тринадцать лет, а во втором — четыре года, восемь, шестнадцать лет отделяло его от дней, когда обнимал, любил, орошал слезами Аду.

– Ммм… – промычал Уиш, хрустнув огурчиком. – Тогда вам понадобится сонм ангелов.

– Можно без насмешек?

Цифры, ряды и последовательности — кошмаром и проклятием терзавшие чистоту мысли и времени, — казалось, задались целью превратить его мозг в отлаженную машину. Три стихии: огонь, вода и воздух — погубили, и именно в таком порядке, Марину, Люсетт и Демона. Терра была на очереди.

– Я не насмехаюсь. Я говорю о благотворителях. О меценатах.

Отмахнувшись от несуразной жизни со своим супругом, так кстати перекочевавшим в покойники, и уединившись на по-прежнему ослепительной, дивно оснащенной челядью вилле на Лазурном берегу (той, что когда-то подарил ей Демон), мать Вана семь лет все мучилась разными «непонятными» болезнями, которые окружающие считали надуманными или талантливо разыгранными, но которые, по ее убеждению и отчасти на самом деле, излечивались силою воли. Ван навещал мать реже, чем самоотверженная Люсетт, с которой мельком два-три раза там встречался; а однажды в 1899 году средь лавров и земляничных деревьев сада Виллы Армина он столкнулся со старым бородатым православным попом в черной рясе, на мопеде колесившим с виллы в Ниццу, в свой приход у теннисных кортов. Марина беседовала с Ваном о религии, о Терре, о Театре, но никогда об Аде, и он не догадывался, что она знает про все ужасы и страсти Ардиса, да и кто мог подозревать, какую боль своих кровоточащих недр она пыталась заглушить то магией слов, то «самоуглублением» или обратным ему средством — «саморазжижением». С загадочной и даже самодовольной улыбкой она признавалась, что, как ни милы ей мерные, голубоватые попыхивания кадила, сочные раскаты дьякона с амвона и масляно-бурые иконы, облаченные в защитные оклады, подставленные поцелуям правоверных, все ж душу она, наперекор (in spite of) Даше Виноземской, раз и навсегда отдала индуизму с его высшей мудростью.

– Махэрс^[16], – сказала миссис Московиц, принесшая гостям дочери аппетитные вареники, золотистые котлеты по-киевски и жареную картошку с луком.

– Совершенно верно, – подхватил Уиш. – Посидите с нами, миссис Московиц. Выпейте вина.

Однажды ночью в начале 1900 года, за несколько дней до того, как он в последний раз видел Марину в клинике Ниццы (где впервые и узнал название ее болезни), Вану привиделся «словесный» сон-кошмар, вызванный, быть может, мускусным запахом мирамасской Виллы Венера (Буш Руж-дю-Рон). Два жирных бесформенных прозрачных существа что-то меж собой обсуждали, один все повторял «Не могу!» (подразумевалось «не могу умереть» — задача непростая, если исходить из одного лишь желания, не полагаясь на помощь кинжала, пули или кубка), а другой убеждал: «Сможете, сэр!». Марина умерла через две недели, и тело, во исполнение ее воли, было сожжено.

– Спасибо, дорогой, но меня стряпня на кухне ждет.

Как человек здравомыслящий, Ван отдавал себе отчет, что морально он слабее, чем физически. Ему пожизненно суждено было (вплоть до шестидесятых годов нашего столетия) немалым усилием подавлять в сознании ничтожный, трусливый или глупый поступок (вот-вот, кто знает, быть может, рога, наставленные позже, можно было наставить еще тогда, средь зелени кустов, подзелененных светом зеленых фонарей, у отеля, где остановились Виноземские), скрепя сердце вспоминать, как на пришедшую в Кингстон каблограмму Люсетт из Ниццы («Мама скончалась нынче утром похороны тире кремация тире состоятся послезавтра на вечерней заре») ответил, чтоб сообщила («сообщи, пожалуйста»), кто ожидается на похоронах, и как на ее краткое извещение, что Демон уж прибыл с Андреем и Адой, отозвался каблограммой: «Désolé de ne pouvoir être avec vous»[437].

– И ушки на макушке, – добавила Элла.

– Откуда нам взять этих благотворителей и меценатов? – спросила Индия.

Он бродил по кингстонскому парку Каскадилья средь будоражащей сладкой суеты весенних сумерек, таких по-неземному покойных после шквала каблограмм. В последний раз, когда он видел ссохнувшуюся мумией Марину, когда сказал ей, что ему пора возвращаться в Америку (хоть особой спешки не было — просто запах стоял в палате такой, что никаким ветром не выветришь), та спросила, глядя на него по-новому светло, близоруко, взглядом в себя: «Может, не сейчас, а когда меня не станет?»; а Ван сказал: «Вернусь двадцать пятого. Нужно готовить выступление: „Психология самоубийства“»; а она сказала, подчеркивая, когда уж все истинное в родстве было tripitaka (надежно запаковано): «Так расскажи им про глупую твою тетку Акву», на что он с дурацкой ухмылкой кивнул, не удостоив ее даже ответным: «Да-да, матушка!». Съежившись в последнем луче догоравшего солнца на той самой скамье, где недавно миловал и осквернял одну из любимых студенток — долговязую и неуклюжую негритяночку, Ван изводил себя укорами в скудной сыновней любви — бесконечным раскаянием в невнимании, насмешливой пренебрежительности, физической антипатии и привычном отмахивании. Он озирался вокруг, в своем истовом раскаянии желая, чтоб дух ее подал ему недвусмысленный, этакий все по местам расстанавливающий знак, будто продолжается существование за завесой времени, за плотными пределами пространства. Но не было ему ответа, ни единый лепесток не упал на скамью, ни единая мошка не присела на руку. Он не понимал, что ж все-таки не дает ему умереть на ужасной Антитерре, если Терра — миф, а все искусство — игра, если все утратило значение с того дня, как он смазал Валерио по теплой, колючей щеке; и откуда, из какого кладезя надежд он до сих пор черпает дрожащую звезду, если все обрывается агонией отчаяния, если другой повсюду с Адой в ее спальне.

– Они к вам не явятся. Сами ищите, – бросила миссис Московиц, вновь удаляясь на кухню.

– Ваша мама права, – сказал Уиш. – Вам нужно выстроить четкий план. Решить, где именно вы собираетесь открыть больницу, ее размеры, какие болезни там будут лечить, примерная численность персонала. Все это должно у вас от зубов отскакивать. Потом стучитесь в двери ваших состоятельных друзей. Если среди них есть родственники королевской семьи, это повысит ваши шансы. Обещайте этим людям, что память об их помощи останется. Дайте им что-нибудь взамен.

2

– Но у нас ничего нет!

Ветреным парижским утром, где-то между весною и летом 1901-го, когда Ван — в черной шляпе, одной рукой в кармане пальто поигрывая теплой, сыпучей мелочью, другой, в лайковой перчатке, помахивая сложенным английским зонтом, — проходил как раз мимо самого неприглядного из множества вытянувшихся вдоль Гийом Питт-авеню^{143} уличных кафе, лысый упитанный господин в мятом коричневом костюме и жилете с цепочкой, поднявшись, его окликнул.

– Будет. Пообещайте им бронзовую табличку в вестибюле. Назовите их именем палату. Здесь простор для вашего воображения.

Мгновение Ван озирал незнакомые румяные круглые щеки и темную эспаньолку.

— Не узнаешь (You don\'t recognize me)?

– Именные скамейки в саду, – сказала Индия.

— Грег! Григорий Акимович! — вскричал Ван, срывая перчатку.

— Прошлым летом я оброс настоящей vollbart[438]. Ты бы ни за что меня не узнал. Пива? Как тебе, Ван, удается так молодо выглядеть?

— Шампанское пью, не пиво! — сказал профессор Ван, надевая очки и махнув официанту изогнутой ручкой «дзонто». — От лишнего веса не уберегает, зато scrotum[439] крепит.

— Что, и я растолстел по-твоему?

— А как Грейс? Вот уж ее никак толстой представить не могу!

— Такая уж близнецов участь. Жена моя тоже полновата.

— Так ты женат (so you are married)? He знал я ране. Давно ли?

— Около двух лет.

— На ком?

— На Мод Суин.

— Дочери поэта?

— Нет, нет, матушка ее из семейства Брум.

Мог бы «на Аде Вин» сказать, не окажись г-н Виноземский проворней с предложением. Где-то я кого-то из «грумов» встречал. Переменим тему. Безотрадный, видно, союз: дородная, властная половина и он, зануда пуще прежнего.

– Именные таблички на койках, – добавила Элла.

1886 г. Октября 10—20? Я. П.

— Последний раз мы видались тринадцать лет назад, ты приезжал на вороном пони — нет, на черном «силенциуме». Боже мой!

— Да уж, Боже мой, иначе не скажешь! Полные прелести страсти в прелестном Ардисе! Ах, я был абсолютно безумно (madly) влюблен в свою кузину!

– Вам ведь могут оказывать не только финансовую помощь, – продолжал Уиш. – Попросите кондитерскую фабрику отдавать вам ломаное печенье и помятые сухари. То же у чаеторговцев. Пусть отдают вам порванные пачки и мятые коробки. На ткацких фабриках бывает брак, который обычно режут на ветошь, а вам пригодится для постельного белья.

Сейчасъ принесъ мнѣ Исаакъ Борисычъ¹ ваше письмо, дорогая Лизавета Владиміровна. Очень понимаю то, что вы не можете дойти до той отвлеченности при к[оторой] не больна смерть близкихъ.² Но какихъ близкихъ и почему больно? Дѣло все въ томъ чтобы любить прежде Бога, т. е. добро истину, а потомъ людей. Любить Бога значить дѣлать дѣло Бога, т. е. добра и истины, и въ успѣхъ этаго дѣла класть свою жизнь. Если такъ любить Бога, то непременно будешь любить людей всѣхъ, но особенно горячо тѣхъ, к[оторые] дѣлаютъ дѣло божье, и будешь болѣть объ ихъ потерѣ, но не такъ, какъ болѣютъ о людяхъ не любя Бога, п[отому] ч[то] любишь людей за то, что они работники божьи, а работниковъ у него много и есть кого любить, и самъ послѣ потери однаго работника невольно постарается замѣстить его. Для меня эта не мысль, а чувство, служить не то что утѣшеніемъ, а совершенно уничтожило болѣзненность потери близкихъ и страхъ, несогласіе съ своей смертью. Да вы и сами говорите: Будемъ крѣпко держаться другъ за друга. Въ этомъ то и Богъ, и добро, и истина, и сила.

– Откуда вы это знаете? – удивилась Элла.

— Ты говоришь про мисс Вин? Не знал я ране. Давно ль…

Дай вамъ Богъ всего хорошаго. Здоровье мое совсѣмъ хорошо. Только ходить еще не могу безъ костылей.

— Так и она не знала! Я был ужасно…

– Одно время я работал в банке. Среди наших клиентов были сиротские приюты, музеи, школы, больницы и так далее. Они обращались к нам за советами и подсказками в таких делах. И мы им помогали.



— Давно ль ты обосновался…

– Так помоги нам, – попросила Индия. – Мы тебе заплатим… со временем.

Печатается по копии Е. В. Викер, хранящейся в AЧ. Публикуется впервые. Датируется на основании упоминания о болезни Толстого. См. вводное примечание к письму № 560.

— …ужасно робок, потому что, конечно, понимал, что не могу соперничать с многочисленными ее поклонниками.

Письмо Е. В. Винер, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

Многочисленными? Двумя? Тремя? Возможно ли, чтоб о главном-то он никогда и не слыхивал? Все розовые кущи, все горничные знали, во всех поместьях. Благородное умолчание тех, кто стелил нам постель.



– Вам мои услуги не по карману. – (Индия сникла.) – И потому я буду помогать вам бесплатно. Я стану вашим… как это называется?.. директором по развитию. – Уиш довольно улыбнулся. – Как вам мое предложение?

¹ Исаак Борисович Файнерман.

— Долго ли намерен пробыть в Люте? Нет, Грег, эту заказываю я! Заплатишь за вторую. Скажи…

– Удивительно! – ответила восхищенная Элла.

² О ком здесь идет речь, выяснить не удалось.

– Уиш, мы не смели и просить тебя о такой помощи, – призналась Индия.

*562. А. М. Кузминскому.

— Как это странно, вспоминать! Безумства, фантазии, реальное в степени «икс»! Клянусь, голову готов был отдать татарину на отсечение, лишь бы ножку ее поцеловать. Ты кузен ей, почти что брат, тебе не понять этой одержимости. А пикники! А Перси де Прэ, похвалявшийся мне на ее счет, я с ума сходил от зависти и досады, и д-р Кролик, который, говорят, тоже любил ее, и гениальный сочинитель музыки Фил Рак — все, все, все уж покойники!

– Вы и не просили. Я сам предложил.

1886 г. Октября 20—30? Я. П.

– Но почему? Это потребует много времени и сил, а тебе своих дел хватает.

— Право же, в музыке я мало что смыслю, но когда приятель твой взвыл, не скрою, испытал большое наслаждение. Увы, через пару минут у меня встреча. За твое здоровье, Григорий Акимович!

Милая тетя Таня, у папа дрейнаж совсем на всегда, вынули, но он еще плохо ходит.¹ Я учусь с мама всякий день; я хорошо помню «Парус»,² но в таблице не тверд. Вот мы и написали Васе,³ я думаю что он рад этому. Благодарю за письмо твое. Целую тебя крепко и всех.

— Аркадьевич! — машинально поправил Вана Грег, в начале ему это спустивший.

Взгляд Уиша потеплел.

Твой Андрюша.

— Ах да! Глупая неувязка со славянской речью! А как Аркадий Григорьевич?

Александру Михайловичу.

— Скончался. Незадолго до твоей тетушки. Надеюсь, газеты достойно воздали дань ее таланту? А где ж Аделаида Даниловна? Вышла она замуж за Кристофера Виноземского или за его брата?

– Моя милая и чересчур серьезная малышка Инди, – засмеялся он, – неужели ты не знаешь? Совсем не знаешь? – (Индия покачала головой.) – Потому что у тебя, старая землеройка, доброе сердце. Я очень хотел бы походить на тебя. Но… – Уиш дьявольски улыбнулся. – Не могу. Не получается быть добродетельным, когда вокруг столько хорошеньких женщин и отменного вина. И потому ангельский труд я передаю тебе и Элле. А я на шлейфах ваших одежд въеду на небеса.

Исполняя требованіе малышей,⁴ пишу тебѣ, милый другъ Саша, хотя признаюсь нахожусь въ затрудненіи, что именно спеціально тебѣ сказать. Мой интересъ въ жизни и въ людяхъ все одинъ и тотъ же и нетолько не ослабляется, но усиливается съ каждымъ часомъ моей жизни, интересъ въ томъ, чтобы быть полезнымъ другимъ людямъ и не оскорблять, и не огорчать ихъ своими неумѣлыми попытками это дѣлать. Я боюсь, что тебя я такимъ образомъ огорчилъ. Желаю, чтобъ этаго не было, и учусь тому, чтобы этаго не было. Болѣзнь меня перенесла совсѣмъ въ другой міръ, замкнутый матерьяльно и очень вслѣдствіе того расширившейся духовно, и я увидалъ многое новое, чего я не видалъ прежде. Желаю тебѣ не болѣзни, но того же освобожденія на время отъ суеты житейской, заслоняющей самое важное и дорогое, т. е. вѣчный смыслъ нашей жизни, неуничтожаемый смертью и видимый только при свѣтѣ любви ко всѣмъ — больше чѣмъ къ самому себѣ, къ самымъ близкимъ (по духу), спокойной къ равнодушнымъ и сострадательной къ заблудшимъ.

— Она то ли в Калифорнии, то ли в Аризоне. По-моему, супруга Андреем зовут. А может, и нет. Вообще-то я с кузиной не слишком близок: в Ардисе гостил всего дважды, недели по две — по три, да и было это давным-давно.

– Дорожка может оказаться ухабистее, чем вы думаете, – сказала миссис Московиц, водружая на стол еще корзинку с хлебом.

— Я слышал, она в кино снимается?

То то ты подумаешь, отъ нечего дѣлать разводить лясы. Не взыщи — написалъ, что пришло въ голову усталую — я много работалъ нынче.

– Сражение за меценатов ничуть не отличается от прочих сражений, – изрек Уиш, намазывая масло на аппетитный кусок хлеба. – Не стану тешить вас иллюзиями. Не ждите, что деньги прольются на вас дождем. Придется побегать и попотеть.

— Понятия не имею. Никогда не видел на экране.



Слова Уиша вернули Индию на землю.

Печатается по автографу (представляющему собою приписку к письму А. Л. Толстого к Т. А. Кузминской), хранящемуся в ГТМ, в арх. Т. А. Кузминской. Публикуется впервые. Датируется на основании упоминания о болезни Льва Николаевича в письме А. Л. Толстого (см. прим. 3 к письму № 538 и вводное примечание к письму № 560).

– Элла, нам это по силам? Откуда мы время возьмем?

— О, это было бы ужасно, клянусь, включаю доротелик — и тут она! Как пред утопающим предстает все прошлое — и деревья, и цветы, и таксик в венке. Должно быть, на нее ужасно подействовала ужасная смерть матери.



¹ См. прим. 3 к письму № 538.

– Если хотите, чтобы ваши мечты исполнились, нечего спать, – ответила ей появившаяся и тут же исчезнувшая миссис Московиц.

Ей-богу, с эпитетом «ужасный» у него перебор. Ужасный костюм, ужасная опухоль. К чему мне все это? Отвратительно — хотя в каком-то диком смысле и забавно: моя словоохотливая тень, мой шаржированный двойник.

² «Парус» (1832 г.)—стихотворение М. Ю. Лермонтова.

– И как твоя мать услышала? Она же была в другом конце зала!

³ Василий Александрович Кузминский, второй сын А. М. и Т. А. Кузминских.

Ван уж готов был уйти, как вдруг подошел в элегантной униформе шофер сказать «милорду», что леди ждет в автомобиле за углом рю-Сайгон и требует милорда.

– Я с самого детства пытаюсь это понять, – ответила Элла.

⁴ Толстой, вероятно, разумеет своих сыновей Андрея и Михаила Львовичей.

— Ага! — заметил Ван. — Я вижу, ты именуешь себя британским титулом. Отец твой предпочитал слыть по-чеховски полковником.

– И сколько времени нам понадобится? – спросила у брата Индия.

563. Н. Н. Ге (отцу).

— Моди англо-саксонского происхождения и, в общем, ей так больше нравится. Считает, что за границей титул вызывает больше почтительности. Кстати, от кого-то я слыхал — ну да, от Тобака! — что Люсетт здесь, в «Альфонсе Четвертом». Я ведь не спросил про твоего отца! В добром ли он здравии? (Ван кивнул.) Ну а как гувернантка-беллетристка?

– Трудно сказать. Лет пять… или шесть… Все зависит, какие суммы вы сумеете вытрясти из людей и как быстро.

1886 г. Октября 31—Ноября 1? Я. П.

Индии снова стало грустно.

— Последний ее роман называется «L\'ami Luc»[440]. Только что получила за эту тягомотную дребедень премию Академии Бонеля.^{144}

Оставилъ письмо вамъ подъ конецъ, дорогой другъ, и теперь усталь, боюсь, что много не напишу. Но нужно сказать: 1) что картина каящагося грѣшника вѣроятно будетъ прекрасна, но.... это, мнѣ кажется, не та картина по сюжету, к[оторая] будетъ нравиться и продастся, а напротивъ... мистицизмъ... фантазія... суевѣрія и т. п. Кромѣ того сюжетъ Каящ[агося] Грѣшн[ика] мало извѣстенъ. Извѣстенъ только, какъ католический или въ русскомъ пересказѣ «Повѣсть о бражникѣ». Такъ мнѣ кажется. Вы возложите надежды, а надежды не сбудутся.

– Пять лет, – повторила она, сразу представив, сколько жизней бедность и болезни унесут за эти годы. Она напрягала ум, пытаясь найти другой способ. – А как же Калифорния? Ты говорил, что ищешь партнеров.

– Я не шутил. Я готов сделать тебя своим партнером.

Они со смехом расстались.

Вамъ будетъ досадно, a мнѣ больно. — А впрочемъ, кто ее знаетъ, эту дуру публику, а вдругъ всѣ мои дурныя ожиданія окажутся неправдивыми. Дай Богъ. Главное, чтобы вы не досадывали. 2-е) Не гнѣвайся и прелюбодѣяніе прекрасно, но клятва не такъ ярко; но не могу себѣ представить иначе.¹ О, помогай вамъ Богъ въ этомъ великомъ дѣлѣ. — У насъ все хорошо, божья благодать. Радостей мнѣ Богъ даетъ слишкомъ много. Въ семьѣ доброе сѣмя хотя медленно, но несомнѣнно ростетъ. Людей братьевъ по вѣрѣ все прибываетъ. Нынѣ уѣхалъ одинъ лейбъ-уланскій блестящій офицеръ Джунковскій,² ѣдетъ къ Хилкову;³ Хилковъ же еще болѣе блестящей богатый князь 22 лѣтъ, полковникъ, к[оторый] бросилъ все и живетъ на крестьянскомъ надѣлѣ, работая съ мужиками. Человѣкъ болышаго ума и образованія и большей силы добра, по всему, что я о немъ знаю. Джунк[овскій] тоже ясный, чистый и твердый человѣкъ. Фейнерманъ нынче уѣзжаетъ отбывать воинскую повинность; уѣзжаетъ веселый, добрый и твердый. Я теперь хожу свободно, только прихрамывая и началъ художественную работу,⁴ к[оторая] очень меня занимаетъ. Обнимаю васъ и Петрушу и мой привѣтъ Аннѣ Петровнѣ и Катѣ,⁵ цѣлую дѣтей. Получила ли Анна Петровна письмо жены.⁶ Соня очень проситъ искренно передать вамъ всѣмъ свою любовь. И говорить, что написала бы вамъ, да ей очень некогда.

Индия задумалась.

Буквально через минуту, как то всегда случается в фарсе или в большом незнакомом городе, Ван наткнулся еще на одно знакомое лицо. И испытал прилив радости, завидев Кордулу в узкой алой юбке, склонившейся с детским сюсюканьем над двумя несчастными пудельками, привязанными к столбику у колбасного магазина. Ван коснулся ее кончиками пальцев, та возмущенно выпрямилась и обернулась (тут возмущение тотчас сменилось веселым узнаванием), а Ван процитировал избитые, но весьма уместные стишки, ему уж с детства памятные по раздражавшим выкрикам одноклассников:

Л. Т.

– Серьезно?



Вин — что ни слово, то «Тобак».
Ну а Тобак — все про собак!



Чертковъ женатъ и писалъ счастливое письмо.⁷



С годами Кордула стала еще привлекательней, и хоть с 1889-го мода столько раз менялась, в момент этой их встречи прически и юбки на короткий миг (новый, гораздо более элегантный образ уже влек Кордулу вперед) вернулись к стилю двенадцатилетней давности, и уж будто ничто не отделяло обоих от прежних приверженностей и увлечений. Кордула обрушила на него поток любезных расспросов — но Вану нетерпелось, пока пламя не потухло, поскорей покончить с решением куда более важной проблемы.

Печатается по автографу, хранящемуся в ИЛ. Впервые опубликовано в «Книжках Недели» 1897, VІ, стр. 216 (отр.); полностью В. И. Срезневским в ТГ, стр. 82—83. Датируется на основании пометки карандашем рукой не Толстого: «4 ноября 86» (дата получения письма?).

– Почти гарантированно.



— Не будем на пустые слова тратить накат возвращенного времени. У меня, к твоему сведению, такой подъем энтузиазма! Знаешь, пусть это глупо и дерзко, но потребность моя не терпит отлагательств. Не хочешь ли вместе со мной наставить рога своему муженьку? Немедля!

– И доход больше пяти процентов?

¹ В своих письмах Н. Н. Ге рассказывал Толстому проекты своих задуманных картин, о которых последний дает свои отзывы. «Кающийся грешник» — композиция на сюжет легенды Толстого, носящей то же название; была написана в том же году. Некоторые из других многочисленных сюжетов, которыми Ге делился с Толстым, также были использованы. Так, в скором времени за «Кающимся грешником» появилась — «Не гневайся» и др.

— Но позволь, Ван! — гневно воскликнула Кордула. — Ты переходишь границы! Я счастлива в замужестве. Мой Тобачок меня обожает. У нас уж было бы с десяток детей, если бы я не проявляла осмотрительность с ним и с другими!

² Николай Федорович Джунковский (1862—1916) О нем см. в т. 64.

– Гораздо больше.

— Тебе приятно будет узнать, что данный другой, как выяснилось, абсолютно стерилен.

³ Князь Дмитрий Александрович Хилков (1858—1914). О нем см. в т. 64.

– Что я должна сделать?

⁴ Толстой работал в то время над драмой «Власть тьмы». Содержание

– Стать моим деловым партнером. Помоги мне купить участок. Одолжи деньги, которые лежат у тебя в «Баринге». Когда я сделаю компанию публичной и ко мне хлынут деньги, я отдам тебе со щедрыми процентами. Втрое больше, чем занимал.

— М-да, чего не скажешь обо мне. По-моему, взгляда моего достаточно, чтоб мула ожеребить! К тому же сегодня я приглашена на ленч к Голям!

ее было взято из действительной жизни, по рассказу Н. В. Давыдова; была написана в две с половиной недели. Об этом см. в Б, III; см. также: Н. В. Давыдов, «Откуда Лев Николаевич почерпнул сюжет драмы «Власть тьмы?» — ТЕ, 1912.

– Втрое? Это же…

⁵ Екатерина Ивановна Ге.

– Пятнадцать тысяч фунтов.

— C\'est bizarre[441], такая обольстительная девочка, столько нежности к пуделькам, а пузатому бедолаге Вану — от ворот поворот!

Индия изумленно моргала, потом нахмурилась:

⁶ Письмо С. А. Толстой к А. П. Ге от 15 октября 1886 г. (ГТМ). Отрывок из него напечатан в книге В. А. Жданова «Любовь в жизни Льва Толстого» II, М. 1929, стр. 73.

— Вины куда резвей собачек!

– Но в таком случае я должна буду отдать тебе все свои деньги?

⁷ Письмо В. Г. Черткова без даты (А. К. Черткова предположительно относит его к 25 октября), из Москвы, где он остановился на несколько дней проездом, после свадьбы, в Лизиновку (см. прим. к письму № 120, т. 85).

– Да, все. Тебе придется жить на свое жалованье.

— Раз любишь всякие изречения, — не отставал Ван, — позволь привести одно арабское: от кушака красавицы до рая путь к югу длиной в один ослиный вскрик. Eh bien?[442]

* 564. Н. Л. Озмидову.

– Уиш, пойми, у меня же нет других денег.

1886 г. Ноября 4. Я. П.

— Ты невозможен! Где, когда?

– Идущий на риск побеждает. Ты по-прежнему хочешь получать свои жалкие пять процентов? Или ты хочешь больницу?

Получилъ ваше письмецо, дорогой....,¹ и письмо....,² и дневникъ, изъ котораго вижу отчасти и внутреннюю, и внѣшнюю жизнь вашу. Завидую вашей внѣшней жизни, но жизнь внутренняя представляется мнѣ несчастливой, и потому предполагаю, что въ ней что-нибудь неправильно. Простите меня, если я ошибаюсь. Я, по крайней мѣрѣ, всегда былъ благодаренъ и мнѣ были на пользу сужденія любящихъ меня людей, а что я васъ точно люблю, а не говорю только.

У Индии в квартире на письменном столе стояла банка из-под варенья, куда она складывала деньги на больницу. Много ли там прибавлялось каждую неделю? Крохи. Ей вспомнилось предложение Сида Мэлоуна. Но от его грязных денег она отказалась. Сколько времени понадобится, чтобы набрать пожертвования? А доктор Гиффорд будет и дальше жестоко, по-скотски обращаться с пациентами-бедняками. И тогда она сказала Уишу:

— Где? Да хоть в этой дрянной меблирашке напротив. Когда? Прямо сейчас! Как раз коня-качалки в наших играх не хватало, ведь таков tout comfort[443], что нас ждет — большего не обещаю!

Самый неотступный соблазнъ, отъ котораго никогда и не отдѣлаешься, и котораго избѣгнуть нельзя, но который надо умѣть поправлять, это соблазнъ предпріятій жизни въ будущемъ внѣшнемъ. Безъ него нельзя, какъ будто, жить. Я начинаю писать письмо и загадываю, что я кончу его и то-то скажу; я печатаю книги «Посредника», я строю домъ и т. п. Безъ этого нельзя, но какъ....³ говоритъ — человѣкъ дороже полотна, т. е. человѣческія отношенія дороже задуманнаго, начатаго. И писаніе книги, пахота поля, постройка дома — все это только формы жизни, а жизнь сама — только въ сложной игрѣ отношеній людей въ этихъ формахъ жизни. Положимъ, разсудительные люди рѣшатъ, что ваша поѣздка на Кавказъ и форма жизни тамъ неправильна, ошибочна. Допустимъ это. Но жизнь ваша въ продолженіи 3—4 мѣсяцевъ, всѣ сложныя отношенія съ людьми, взаимное духовное вліяніе на людей, оно-то никакъ не можетъ быть ошибочно: оно сама жизнь, самая сущность жизни, никогда не прекращающаяся ни на желѣзной дорогѣ, ни на Кавказѣ и нигдѣ, и ни въ какихъ условіяхъ. Ошибочность можетъ быть для формъ, но жизнь, происходящая хотя бы въ самыхъ ошибочных формахъ, всегда можетъ быть свята и потому полна и плодотворна.

– Хорошо. Я согласна. Завтра ты получишь деньги.

— Мне надо быть дома не позже половины двенадцатого, а сейчас почти одиннадцать!

Напишите мнѣ еще про себя. Я васъ очень люблю и жалѣю. Напишите про всѣхъ и про М[арью] А[лександровну]⁴ въ особенности. Она мнѣ всегда представляется очень слаба здоровьемъ и сильна самоотверженіемъ несоразмѣрно.

– Умница ты моя, – похвалил ее Уиш. – Мой адвокат подготовит контракт, где ты будешь названа моим деловым партнером. А пока мы будем действовать в других направлениях. Нужно собирать пожертвования и добавлять их к деньгам на Пойнт-Рейес. В «Баринге» я открою отдельный счет. Нужно придумать ему название. Тогда благотворители будут отправлять пожертвования прямо на счет больницы. Как мы ее назовем?

— Всего-то пять минут! Прошу!

Индия с Эллой несколько раз переглянулись.

Я совсѣмъ здоровъ, хожу и радостей много. Нынче уѣхалъ гвардейскій блестящій офицеръ Джунковскій⁵ къ Хилкову,⁶ еще болѣе блестящему и бывшему богатому офицеру. Онъ отдалъ все, что имѣлъ, живетъ съ мужиками на надѣлѣ, и по разсказамъ Дж[унковскаго] долженъ быть прелестный человѣкъ. Самъ Дж[унковскій] тоже замѣчательно сильный по духу и ясности, чистотѣ человѣкъ.

– Уайтчепельская больница? – предложила Элла.

Верхом она была похожа на девчонку, храбро осваивавшую первую в жизни карусельную лошадку. В вульгарной контрпозиции рот ее исказился квадратной moue[444]. Смурные, угрюмые уличные проститутки проделывают это с плотно сжатыми губами, без всякого выражения. Она пускалась вскачь дважды. Их стремительный обхват вместе с повторением продлились не пять, пятнадцать минут. Весьма собой довольный, Ван прошелся с нею напоследок сквозь буро-зеленую сень Буа де Бейё в ту сторону, где был ее особнячок (small mansion).