Ранчо «Мекка» располагалось на западной стороне шоссе номер тридцать три. На него указывала надпись — железные буквы были прибиты к сосновой табличке, стоявшей среди кактусов и травы. Мы свернули налево по дороге с раскрошившимся асфальтом, украшенной тощими, словно вылинявшими, кустами, а примерно через пятьсот ярдов оказались среди невысоких холмов, которые растянулись на пару акров и заканчивались песочного цвета плоским холмом.

Справа находился загон, окруженный деревянным забором с железными столбиками — слишком большой для пяти лошадей, которые там паслись. Гладкие, ухоженные животные не обратили на нас никакого внимания. Сразу за загоном мы увидели несколько трейлеров для перевозки лошадей и кормушки. В конце дороги те же кусты стояли ближе друг к другу и производили впечатление более ухоженных, а их сине-оранжевые цветы притягивали взгляд и отпускали его только у маленького розового дома с плоской крышей и зеленой деревянной отделкой. Перед домом стояли десятилетний коричневый джип и пикап «додж» такого же точно цвета и возраста. Легкая тень скользнула по загону — ястреб так низко пронесся над землей, что я успел разглядеть изогнутый клюв.

Я выключил двигатель, выбрался из машины и вдохнул аромат сосен, смешанный с запахом сухого навоза, который почему-то напомнил мне запах кленового сиропа и гниения. Вокруг царила мертвая тишина. Я прекрасно понимал Пирса Швинна, считавшего, что таким должен быть райский уголок. Но если он, как Майло и множество других людей, насквозь пропитан шумом и пороками большого города, сколько времени пройдет, прежде чем очарование этих мест начнет тускнеть?

Майло громко хлопнул дверью, но никто не вышел нас встретить, а в незанавешенных окнах не появилось любопытных лиц.

Мы подошли к двери, Майло нажал кнопку звонка, и мы услышали мелодию, которая звучала целых пятнадцать секунд. Какой-то знакомый мотив, который, однако, мне никак не удавалось вспомнить, — впрочем, в памяти почему-то всплыли лифты в универмагах Миссури.

Одна из лошадей в загоне заржала, однако мы по-прежнему не слышали ничего такого, что указывало бы на присутствие людей.

Ястреб улетел.

Тогда я принялся разглядывать лошадей. Сильные, цвета красного дерева, с блестящими, тщательно расчесанными гривами — два жеребца и три кобылы. Вход в загон украшал полукруг из железных букв, отдаленно напоминающих арабские.

Мекка.

Неожиданно на ватном небе появился голубой треугольник, и я увидел, что зеленые холмы, окружающие ранчо, являются его естественной границей. Мне было трудно представить, что «Книга убийств» отправилась ко мне из этого пропитанного тишиной и покоем места.

Майло снова позвонил, и мы услышали женский голос:

— Минутку!

Через пару мгновений дверь открылась.

На пороге стояла крошечная, но сильная женщина. Определить ее возраст на первый взгляд оказалось трудно: от пятидесяти до шестидесяти лет. Она была в сине-желтой клетчатой рубашке, заправленной в обтягивающие джинсы, которые демонстрировали всем желающим плоский живот, осиную талию и мальчишеские бедра. Старые, но идеально чистые рабочие сапоги выглядывали из-под джинсов. Седые волосы, сохранившие свой прежний золотистый оттенок, собраны в короткий хвост.

Сильные черты лица, привлекательные в зрелом возрасте, у девушки, наверное, казались простыми и ничем не примечательными. Зеленые с коричневатым оттенком глаза, скорее зеленые, чем карие. Выщипанные, словно две запятые, брови, но ни грамма косметики. И кожа — яркий пример всего, что может сделать с ней солнце: сморщенная, потрескавшаяся, неровная и такая жесткая, как будто со временем стала деревянной. Несколько неприятного вида темных пятен пристроились под глазами и на подбородке. Когда женщина улыбнулась, нашим глазам предстали ослепительно белые зубы здоровой девственницы.

— Миссис Швинн? — спросил Майло и потянулся за своим жетоном.

Но, прежде чем он успел его вытащить, женщина сказала:

— Я Мардж, и мне известно, кто вы такой, детектив. Я получила ваше сообщение.

Она не посчитала необходимым извиниться за то, что не перезвонила. Как только улыбка погасла, на лице Мардж не осталось никаких эмоций, и я подумал, что, видимо, именно поэтому у нее такие спокойные лошади.

— Мне знаком взгляд копа, — объяснила она.

— И какой же он, этот взгляд?

— Страх, смешанный с яростью. Всегда ждать худшего. Мы с Пирсом иногда катались верхом, а когда в кустах неожиданно раздавался какой-нибудь незнакомый звук, у него появлялся такой взгляд. Значит… вы были его последним напарником. Он о вас рассказывал.

Она посмотрела на меня, и между нами повисло прошедшее время.

Мардж прикусила губу.

— Пирс умер. В прошлом году.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже. Я ужасно по нему скучаю.

— А когда…

— Он упал с лошади семь месяцев назад. С самого смирного из моих коней. Его звали Акбар. Пирс, конечно, не был ковбоем, да и не ездил верхом, пока не познакомился со мной. Вот почему я отдала ему Акбара, и они очень подружились. Наверное, Акбара что-то испугало. Я нашла его на берегу озера Каситас, он лежал на боку, и у него были сломаны две ноги. Пирса я увидела в нескольких ярдах, он упал и разбил голову о камень, мне не удалось нащупать пульс. Акбара пришлось пристрелить.

— Мне очень жаль, мэм.

— Ничего, я потихоньку справляюсь. Самое страшное — это ощущение утраты. Человек постоянно находится рядом и вдруг… — Мардж Швинн щелкнула пальцами и оглядела Майло с головы до ног. — Примерно таким я вас себе и представляла, учитывая, сколько времени прошло с тех пор. Вы ведь приехали не за тем, чтобы рассказать мне что-нибудь плохое про Пирса, правда?

— Нет, мэм, с какой стати, я…

— Называйте меня Мардж. Пирс любил свою работу, ему нравилось быть детективом, но к самому управлению он относился плохо. Говорил, что на протяжении многих лет они пытались до него добраться, потому что он был индивидуалистом. Я продолжаю получать его пенсию, но мне не нужны проблемы, и я не хочу нанимать адвокатов. Вот почему я вам не позвонила. Не знала, что вам нужно.

Выражение лица Мардж говорило о том, что она по-прежнему пытается понять.

— Пенсия Пирса меня совершенно не интересует. Более того, я здесь не как представитель управления. Просто я работаю над одним делом.

— Над которым вы работали вместе с Пирсом?

— Над которым мы должны были работать вместе, но он ушел на пенсию.

— На пенсию, — повторила Мардж. — Можно и так сказать… ну, это приятно. Пирс был бы рад, что через столько лет вы приехали с ним посоветоваться. Заходите, кофе еще не успел остыть. Расскажете мне о том времени, когда вы служили вместе с Пирсом. Что-нибудь хорошее.



Дом был просторный, с низким потолком, стены из некрашеных сосновых панелей и песочного цвета ткани из волокна рами — анфилада крошечных полутемных комнатушек, обставленных простой, очень старой мебелью, модной в пятидесятых годах, за которую на аукционе подержанных вещей какая-нибудь двадцатилетняя кинозвезда отвалила бы хорошие деньги.

Из гостиной мы попали на кухню, расположенную в задней части дома, и уселись за светлый овальный столик, а Мардж Швинн принялась разливать в кружки кофе с цикорием. На стене из рами висели портреты коней и кадры из вестернов. Стоящий в углу комод для трофеев был заполнен золотыми кубками и лентами. В противоположном углу я увидел на кронштейне старый телевизор «Магнавокс» с большими ручками и выпуклым зеленоватым экраном. На нем стояла фотография в рамке — мужчина и женщина, но я сидел слишком далеко, чтобы рассмотреть детали. Окно кухни выходило на горы, но все остальные смотрели в сторону загона для лошадей, которые с момента нашего появления так и не пошевелились.

Мардж закончила наливать кофе и уселась на стул с прямой спинкой, который объяснял ее великолепную осанку. Молодое тело, лицо пожилой женщины. Ее руки были так сильно испещрены желтыми пятнами, что сквозь них едва проглядывала чистая кожа, жесткая, с выступающими венами.

— Пирс был о вас высокого мнения, — сказала она Майло.

Майло удалось почти сразу же избавиться от удивления, появившегося у него на лице, но Мардж его заметила и улыбнулась.

— Да, я знаю. Он рассказывал мне, что плохо с вами обращался. Последние годы в полиции стали настоящим испытанием для Пирса, детектив Стеджес. — Она на мгновение опустила глаза, и улыбка исчезла. — Вы знали, что, когда вы с ним работали, он уже был наркоманом? Майло смущенно прищурился и скрестил ноги.

— Я помню, что он принимал лекарства от насморка.

— Именно, — подтвердила Мардж. — Но не для того, чтобы избавиться от насморка. Эти препараты он принимал открыто. А потихоньку от всех баловался амфетаминами. Сначала он стал к ним прибегать, чтобы не заснуть на работе или за рулем, когда возвращался домой в долину Сайми-Вэлли. Он жил там со своей первой женой. Пирс довольно крепко подсел. Кстати, вы знали Дороти?

Майло покачал головой.

— Пирс очень хорошо к ней относился. Дороти тоже умерла, почти сразу после того, как Пирс вышел на пенсию. Сердечный приступ. Она была заядлой курильщицей, не выпускала сигарету изо рта, да еще имела лишний вес, не просто лишний, а катастрофически лишний. Именно из-за нее Пирс впервые попробовал амфетамины — Дороти прописывали кучу всяких лекарств, чтобы похудеть, и он начал их у нее брать. Наркотик, как это всегда и происходит, одержал над ним верх. Он говорил мне, что у него испортился характер, он стал подозрительным, у него часто менялось настроение, он не мог спать. И вымещал свое дурное настроение на напарниках, особенно на вас. Потом Пирсу было стыдно, ведь он считал вас умницей и не сомневался, что вы далеко пойдете…

Она замолчала.

Майло подергал молнию своей ветровки.

— А Пирс много говорил о работе?

— Он не говорил о каких-то отдельных делах, если вас это интересует. Только о том, что в управлении все прогнило. Лично я думаю, что работа отравила его не меньше наркотиков. Когда мы познакомились, он скатился практически на самое дно. Это произошло почти сразу после смерти Дороти, и Пирс перестал платить за дом в Сайми-Вэлли — они его так и не купили, просто снимали. Пирс жил в грязном мотеле в Окснарде и получал гроши за то, что подметал полы в лавке Рэндалла «Одежда для ковбоев». Там я его впервые и увидела. Я приехала в Вентуру на выставку и зашла в лавку за сапогами. Пирс выносил мусор, и мы с ним налетели друг на друга. Представляете, я плюхнулась прямо на задницу, и мы расхохотались. Он замечательно смеялся. А еще он вызвал у меня любопытство. Человек в его возрасте обычно подобную работу не делает. Такое скорее для молодых мексиканцев.

В следующий раз, когда я зашла в лавку, мы немного поговорили. Мне понравилось, что он сильный и немногословный. Вы уже, наверное, поняли, что я болтушка, ведь большую часть жизни я прожила одна, разговаривая со своими лошадьми. И сама с собой, чтобы не спятить.

Эта земля принадлежала моему деду. Я унаследовала ее от родителей. Я была самой младшей в семье и осталась здесь, чтобы о них заботиться. Лошади делают вид, что слушают меня. Пирс тоже умел слушать. Вскоре я начала придумывать причины, по которым мне требовалось съездить в Окснард. — Мардж улыбнулась. — Я накупила огромное количество штанов и сапог. А он больше ни разу меня не ронял.

Она потянулась к кружке с кофе.

— Мы поженились через год знакомства. Приняли такое решение, потому что оба были ужасно старомодными и не могли без официального документа начать жизнь вместе. Но главным образом нас связывала дружба. Пирс был моим самым лучшим и верным другом.

— А когда Пирс излечился от наркозависимости? — спросил Майло.

— Когда мы познакомились, он уже начал от нее избавляться. Вот почему он перебрался в этот клоповник. Чтобы наказать себя. У Пирса имелись кое-какие сбережения и пенсия, но он жил как нищий бродяга. Потому что таким себя считал. Когда мы стали встречаться, он уже полностью покончил с наркотиками, но был уверен, что их употребление не прошло для него даром. «Мозг, как швейцарский сыр», так он говорил. А еще: если бы его голову просветили рентгеновскими лучами, там бы обнаружились такие огромные дырки, что в них можно было бы засунуть палец.

Главным образом это сказывалось на чувстве равновесия и памяти — Пирсу приходилось все записывать, иначе он тут же забывал, что должен сделать. Я твердила, что дело в возрасте, но он мне не слишком верил. Когда Пирс сказал, что хочет научиться ездить верхом, я встревожилась. Немолодой человек, никакого опыта, да еще плохо держит равновесие. Однако Пирсу удавалось оставаться в седле, пока… Лошади его любили, он действовал на них успокаивающе. Может, из-за всего, что ему пришлось испытать, когда он ступил на путь очищения. А может, он оказался на более высокой ступени благодаря тому, что страдал. Вам, вероятно, в это трудно поверить, детектив Стеджес, но когда мы жили вместе, Пирс был удивительно спокойным и умиротворенным человеком.

Мардж встала, взяла фотографию, стоявшую на телевизоре, и протянула нам. Она и Швинн прислонились к столбикам загона. У меня имелось весьма невнятное описание грубоватого жителя Окленда, которое предоставил мне Майло, и я ожидал увидеть потрепанного жизнью старого копа. У мужчины на снимке были длинные седые волосы ниже плеч и белоснежная борода во всю грудь. Кожаная куртка цвета арахисового масла, голубые джинсы, черепаший браслет и серьга в ухе.

Престарелый хиппи за руку с прокаленной на солнце женщиной, едва достигающей его плеча. Я увидел, как Майло от удивления вытаращил глаза.

— Он был мой Дедушка Цветок, — сказала Мардж. — Вы его знали совсем другим, верно?

— Немного другим, — не стал спорить Майло. Мардж положила снимок на колени.

— Ну и какой совет вы хотели получить у Пирса по поводу дела, которое расследуете?

— Я хотел выяснить, помнит ли он свои старые дела.

— Вы работаете над таким делом? Кого убили?

— Девушку по имени Джейни Инголлс. Пирс когда-нибудь упоминал ее имя?

— Нет, — ответила Мардж. — Я уже вам сказала, он мало говорил о работе.

— А после него остались какие-нибудь бумаги?

— Какого рода?

— Имеющие отношение к его службе в полиции — газетные вырезки, фотографии, записки?

— Нет, — сказала Мардж. — Когда Пирс уехал из своего дома в Сайми-Вэлли, он от всего избавился. У него даже машины не было. Когда мы с ним ходили на свидания, мне приходилось его подвозить.

— Когда я его знал, — проговорил Майло, — Пирс увлекался фотографией. Он не вернулся к своему хобби?

— Вернулся. Он любил гулять среди холмов и снимать природу. Даже купил дешевенький фотоаппарат. Когда я увидела, какое он получает удовольствие от этого, то подарила ему на шестидесятивосьмилетие «Никон». Он делал красивые снимки. Хотите посмотреть?



Мардж провела нас в единственную спальню в доме, скромную, обшитую сосновыми панелями, почти все пространство которой занимала огромная кровать с ярким покрывалом и двумя разными тумбочками. Стены украшали фотографии в рамках. Холмы, долины, деревни, ручьи, высохшие и полноводные, восходы и закаты солнца, зимний снег. Удачная композиция, прекрасные цвета. Но ничего, что стояло бы выше растений на эволюционной лестнице. Даже птиц в небе.

— Красиво, — похвалил Майло. — А у Пирса была комната, где он проявлял пленку и печатал фотографии?

— Мы переделали под лабораторию половину ванной комнаты. Правда, он был талантлив?

— Да, мэм. Когда мы с ним работали вместе, Пирс любил читать книги о науке.

— Правда? Ну, я таких книг у него в руках не видела, но он часто погружался в размышления. Мог часами сидеть в гостиной и смотреть в окно. Если не считать полицейского взгляда и кошмаров, которые его иногда посещали, Пирс обрел мир. Девяносто девять процентов времени в его душе царил покой.

— А оставался еще один процент. Пирс говорил, что его беспокоит? — спросил я.

— Нет, сэр.

— В течение последнего месяца перед несчастным случаем какое у него было настроение?

— Прекрасное, — ответила Мардж и вдруг помрачнела. — О нет, не нужно так думать. Это был несчастный случай. Пирсу исполнилось шестьдесят восемь лет, и он не слишком уверенно сидел в седле. Мне не следовало отпускать его надолго одного, даже с Акбаром.

— Надолго? — спросил Майло.

— Его не было полдня. Обычно он уезжал на пару часов. Пирс взял с собой «Никон», сказал, что хочет поснимать пейзажи в лучах солнца.

— Он фотографировал?

— Нет, не успел. Пленка в фотоаппарате была чистой. Он, наверное, упал в самом начале и пролежал довольно долго. Мне следовало раньше отправиться его искать. Правда, доктор сказал, что от такой раны на голове Пирс умер мгновенно. По крайней мере он не страдал.

— Ударился о камень, — сказал Майло.

Мардж тряхнула головой:

— Не хочу больше об этом говорить.

— Извините, мэм. — Майло подошел к снимкам на стене. — Они действительно очень хороши, мэм. А Пирс хранил альбомы с диапозитивами или пробными отпечатками?

Мардж обошла кровать и остановилась около левой тумбочки. На ней лежали женские часы и стоял пустой стакан. Выдвинув ящик, она достала два альбома и положила на кровать.

Два голубых кожаных альбома. Отличный сафьяновый переплет. Альбомы как две капли воды похожи на тот, что получил я.

Никаких этикеток. Мардж раскрыла один и начала переворачивать страницы. Фотографии в жестких пластиковых кармашках, закрепленные черными уголками.

Зеленая трава, серые скалы, коричневая земля, синее небо. Страницы, заполненные картинами мира, увиденного глазами Пирса Швинна.

Мы с Майло издавали восхищенные восклицания. Во втором альбоме было то же самое. Майло провел пальцем по корешку.

— Хорошая кожа.

— Это я их купила для Пирса.

— Где? — спросил Майло. — Я бы тоже хотел такой купить.

— «О\'Нил и Чапин», чуть дальше по дороге — за «Небесным кафе». Они продают все для рисования и разные дорогие аксессуары. Эти альбомы прибыли прямо из Англии, но таких больше нет, я купила последние три.

— А где третий?

— Знаете, Пирс так и не успел заполнить его снимками. Слушайте, давайте я вам его отдам. Мне он теперь не нужен, а когда я думаю, что Пирс мог бы его использовать, мне хочется плакать. Да и он был бы рад, что я вам подарила альбом. Пирс очень хорошо о вас отзывался.

— Послушайте, мэм…

— Нет-нет, я настаиваю, — сказала Мардж, быстро пересекла спальню и вошла в маленькую кладовую, но уже через несколько минут появилась снова, с пустыми руками. — Могу поклясться, я его там видела, правда, некоторое время назад. Может, он где-нибудь в другом месте… или Пирс отнес альбом в комнату, где проявлял пленки. Давайте посмотрим.



Часть ванной комнаты, превращенной в фотолабораторию размером пять на пять футов, находилась в конце коридора. В крошечной клетушке без окна воняло химикатами, рядом с раковиной стоял узкий деревянный комод. Мардж начала открывать ящики, где лежала фотобумага и куча разных бутылочек, но голубого альбома там не оказалось. Как, впрочем, диапозитивов или пробных отпечатков.

— Похоже, Пирс навел тут порядок, — заметил я.

— Похоже, — не стала спорить Мардж. — Но третий альбом… такой дорогой, будет обидно, если он потеряется… он должен где-то быть. Знаете что, если я его найду, я вам пришлю. Какой у вас адрес?

Майло протянул ей визитку.

— Отдел убийств, — прочитала Мардж. — Да, это слово на вас буквально написано. Я старалась не думать о том, как Пирс жил до нашего знакомства. Не хотелось представлять, сколько времени он проводил с трупами — только не обижайтесь, пожалуйста.

— Да, мэм, такая работенка не всякому подойдет.

— Пирс внешне казался сильным, но он был очень мягким и чувствительным. Он нуждался в красоте.

— И кажется, он ее нашел, — заметил Майло. — Кажется, он обрел настоящее счастье.

В глазах Мардж заблестели слезы.

— Вы очень добры. Было приятно с вами познакомиться и поболтать. Не часто попадаются такие благодарные слушатели. — Она улыбнулась. — Наверное, у вас это профессиональное.

Мы прошли за ней к двери, и Майло вдруг спросил:

— А к Пирсу кто-нибудь приезжал?

— Никогда, детектив. А мы с ним очень редко покидали ранчо, разве что отлучались за продуктами — примерно раз в месяц, когда закупали все необходимое в Окснарде или Вентуре. Правда, иногда мы отправлялись в Санта-Барбару в кино или на спектакль в театр в Оджае, но с другими людьми не общались. Я вам открою одну тайну: мы оба были ужасно асоциальные типы. Вечерами сидели на крыльце и смотрели в небо. Нам хватало.

Мы втроем направились к машине, а Мардж повернулась к лошадям и сказала:

— Потерпите, ребята, скоро я вами займусь.

— Спасибо за то, что уделили нам время, миссис Швинн, — поблагодарил ее Майло.

— Миссис Швинн, — повторила она. — Я и думать не думала, что когда-нибудь буду миссис Кто-то, но мне нравится, как это звучит. Наверное, я могу навсегда остаться миссис Швинн, правда ведь?

Когда мы сели в машину, она заглянула в окно и сказала:

— Вам бы понравился тот Пирс, которого знала я, детектив. Он никого не осуждал.

Мимолетно прикоснувшись к руке Майло, она повернулась и зашагала в сторону загона.



ГЛАВА 14

Когда мы снова выехали на шоссе номер тридцать три, я сказал:

— Итак, теперь мы знаем, откуда взялся альбом.

— Он проколол себе ухо и стал мистером Умиротворение, — проворчал Майло.

— Это Калифорния.

— «Он никого не осуждал». Ты же понял, что она имела в виду, ведь понял? Швинн признал мое право быть геем.

Как я счастлив. Я получил официальное разрешение заниматься чем хочу.

— Когда вы с ним были напарниками, он высказывался по этому поводу?

— Открыто — нет. Просто ужасно себя вел. Но какой мужчина его поколения любит голубых? Я был постоянно взвинчен, когда находился рядом с ним. Да и со всеми остальными.

— Чудесные были времена, — заметил я.

— О да, замечательные. Я постоянно чувствовал, что он мне не доверяет. Наконец он сказал об этом вслух, но не объяснил, почему не верит мне. Теперь, когда мы кое-что про него узнали, можно предположить, что он страдал от паранойи, навеянной наркотой. Но лично я так не думаю.

— Слушай, как ты считаешь, в управлении знали про то, что он употреблял наркотики?

— Когда меня допрашивали, про наркотики речи не шло, только про то, что он использовал шлюх.

— Знаешь, что меня удивляет больше всего? Они без скандала отпустили его на пенсию вместо того, чтобы предъявить обвинение по полной программе, — сказал я. — Может, боялись, что, если они начнут говорить вслух о копе, который принимает наркотики и путается со шлюхами, на свет выйдут похожие истории? Или его отставка имела отношение к делу Инголлс?

Мы проехали несколько миль молча, потом Майло проговорил:

— Представляешь, он принимал амфетамины. Этот урод страдал бессонницей, был тощим, точно бритва, поглощал галлонами кофе и сироп от простуды, как вампир кровь. Добавь сюда паранойю и резкую смену настроения. Это же сто первая статья — употребление наркотиков. А я ничего не заметил.

— Ты все свое внимание сосредоточил на работе, а не на его вредных привычках. В любом случае оказывается, что, несмотря на неприязнь Швинна к тебе, твои профессиональные качества он ценил высоко. Вот почему он попросил кого-то отправить тебе книгу.

— Кого-то! — возмутился Майло. — Швинн умер семь месяцев назад, а альбом появился только сейчас. Как ты думаешь, этот кто-то может быть милой старушкой Мардж?

— Мне показалось, что она была с нами откровенна, но кто знает? Она прожила большую часть жизни одна, у нее могло развиться обостренное чувство самосохранения.

— Если это она, в таком случае с чем мы имеем дело? Последняя воля Швинна, выполненная женушкой? Все равно непонятно, почему альбом послали тебе, а не прямо мне.

— По той же причине, — ответил я, — Швинн заметал следы. Он, конечно, проколол ухо, но полицейские привычки все равно сохранил.

— Иными словами, до самого конца оставался параноиком.

— Иногда паранойя бывает полезна, — заметил я. — Швинн создал для себя совершенно новую жизнь, у него наконец-то появилось что терять.

Майло задумался над моими словами.

— Ладно, давай забудем на время о том, кто прислал проклятый альбом, и перейдем к главному вопросу: зачем? Швинн что-то скрывал по делу Джейни целых двадцать лет, но его вдруг начала мучить совесть?

— По большей части в эти двадцать лет голова у него была занята совсем другим. Обида на управление, смерть жены, пристрастие к наркотикам. Он постепенно опускался все ниже и ниже — так сказала Мардж. Потом постарел, сумел справиться с наркотиками, снова женился, начал строить другую жизнь, учиться сидеть на крыльце и смотреть на звезды. Наконец у него появилось время подумать.

Когда-то у меня была пациентка, заботливая дочь, которая ухаживала за своей тяжелобольной матерью. За неделю до смерти мать подозвала дочь и призналась, что большим мясницким ножом зарезала во сне ее отца. Моей пациентке тогда было девять лет, все прошедшие с тех пор годы семья верила в миф о том, что в дом забрался ночной грабитель. Всю свою жизнь она прожила в страхе и вдруг услышала признание восьмидесятичетырехлетней убийцы.

— Ты хочешь сказать, Швинн знал, что должен умереть? Он же упал с лошади.

— Я хочу сказать, что возраст и размышления могут стать интересной комбинацией. Возможно, Швинн задумался о не доведенном до конца деле. Решил связаться с тобой по поводу Джейни, но не хотел делать это напрямую. Вот и послал альбом мне. Если бы я не передал его тебе — что ж, старина Швинн выполнил свой моральный долг. А если бы передал и ты сумел бы его разыскать, он бы с тобой поговорил. Ну а если бы ты решил ему угрожать, он вполне мог все отрицать.

— Он собрал целый альбом фотографий, только чтобы напомнить мне о Джейни?

— Возможно, альбом появился на свет как своего рода извращенное хобби — может, таким способом Швинн надеялся изгнать своих демонов. Не случайно, что на его последних снимках нет людей. Он навидался людей в их самых худших проявлениях.

Дальше мы некоторое время ехали молча.

— Получается, он был очень непростым человеком, — сказал я.

— Швинн был ненормальным, Алекс. Крал фотографии из дел и вклеивал в альбом ради собственного удовольствия. Может, он получал сексуальное удовлетворение, листая страницы. Потом постарел, и снимки перестали его возбуждать, вот он и решил их отдать. — Майло нахмурился. — Не думаю, что Мардж знала про «Книгу убийств». Вряд ли Швинн хотел, чтобы она считала его извращенцем. Значит, ее прислал кто-то другой. По словам Мардж получается, будто они создали что-то вроде уютного гнездышка, но я думаю, что она сильно ошибается.

— Другая женщина? — предположил я.

— А почему бы и нет? Он навещал ее, когда ему хотелось немного отдохнуть от нирваны на вершине холма. Не забывай, этот тип трахался с проститутками на заднем сиденье полицейской машины. Лично я не слишком верю в то, что человек может так сильно измениться.

— Если была другая женщина, — сказал я, — возможно, она живет далеко от Оджая. Это маленький городок, и здесь все на виду. В таком случае понятно, почему на посылке стояла марка Лос-Анджелеса.

— Ублюдок! — тихо выругался Майло. — Он мне никогда не нравился, а теперь даже из могилы пытается дергать меня за веревочки. Давай предположим, что он чувствовал моральную вину в связи с делом Джейни. Что означает альбом? Куда я должен его отнести? Да будь оно все проклято, не желаю я играть в эту игру!

Мы больше не разговаривали, пока я снова не выехал на автостраду. В районе Камарильо я поехал по скоростной полосе, и моя «севилья» помчалась вперед на скорости восемьдесят миль в час.

— Чтоб ему пусто было! — пробормотал Майло. — Ублюдка замучила совесть, а я, точно дрессированная блоха, должен плясать под его дудку.

— Ты ничего не должен, — заметил я.

— Точно, не должен, я же проклятый американец. Имею право на жизнь, свободу и быть несчастным.

Мы пересекли границу штата Калифорния примерно в середине дня, остановились в кафе в Тарзане, купили пару гамбургеров, выехали на бульвар Вентура, потом свернули направо около газетного киоска у Ван-Найс и направились дальше в сторону Вэлли-Виста и Беверли-Глен. По дороге Майло позвонил мне домой по своему мобильному телефону и выяснил, что Робин так и не объявилась.

Когда мы добрались до моего дома, Майло по-прежнему был не в настроении разговаривать, но я все равно сказал:

— Я все время думаю про Кэролайн Коссак.

— Почему?

— Знаешь, отравить собаку — это не невинная шуточка. Про ее братьев в газетах полно всякой дребедени, а про нее ни слова. Ее мать организовала бал для девушек — ну там, первый выход в свет и все такое, — так вот, Кэролайн в списках не значилась. Она даже на похоронах матери не присутствовала, по крайней мере ее имя не упомянуто. Если бы ты не рассказал мне историю про собаку, я бы вообще не знал, что она существует. Такое ощущение, будто семья ее просто вышвырнула и забыла. Вполне возможно, что у них имелись веские причины.

— Соседка — сумасшедшая старая докторша Шварцман — вполне могла все придумать. Она не слишком жаловала Коссаков.

— Но хуже всего относилась к Кэролайн.

Майло даже не пошевелился, чтобы выйти из машины.

— Девушка, прибегающая к помощи яда, что тут необычного? Яд не требует физических усилий, поэтому большинство отравителей — женщины. Думаю, тебе не нужно говорить, что психически больные убийцы начинают с животных, но, как правило, это мужчины, которых возбуждает вид крови. То, что юная девушка совершила такой поступок, должно было стать для ее родных предупреждением. Я бы не удивился, если бы оказалось, что все эти годы она провела в каком-нибудь заведении для душевнобольных. Возможно, из-за гораздо более серьезного преступления, чем убийство собаки.

— Или она умерла.

— Должно быть свидетельство о смерти. Майло потер глаза и посмотрел на мой дом.

— Яд — тайное оружие. То, что сотворили с Джейни, было слишком откровенным. Вспомни, как ее тело бросили у дороги. Девушка на такое не способна физически.

— А я и не говорю, что Кэролайн сама убила Джейни, но она могла быть соучастницей — например, заманила Джейни к тому, кто ее зарезал. Многие убийцы использовали женщин в качестве приманки. Вспомни, например, Чарли Мэн-сона. Кэролайн могла стать отличной приманкой для Джейни и Мелинды — их ровесница, не представляющая никакой опасности, симпатичная, богатая. А потом Кэролайн стояла и наблюдала, как кто-то другой делал грязную работу, или участвовала в развлечении, как подружки Мэнсона. Может, их была целая группа, как в деле Мэнсона, а дальше все пошло наперекосяк. Женщины обладают сильно развитым стадным чувством — даже убийцы. В группе они гораздо чаще склонны забывать о моральных запретах.

— Сахар и перец, — заметил Майло. — Родители узнали, заставили управление замять дело, а ненормальную Кэролайн заперли в какой-нибудь клинике — вот вам и скелет в шкафу.

— Большие деньги могут сделать этот шкаф весьма уютным местом.



Майло вошел со мной в дом, я занялся почтой, а он стал названивать в службу социального обеспечения и в архив округа. Свидетельства о смерти Кэролайн Коссак не было; а также она не получала водительских прав и не имела номера социального обеспечения.

Мелинда Уотерс получила карточку в возрасте восемнадцати лет, но никогда не водила машину в Калифорнии, не работала, не платила налогов. Что неудивительно, если она умерла молодой. Но свидетельства о ее смерти тоже не было.

— Она исчезла, — заметил я. — Наверное, Мелинда умерла той же ночью. Кэролайн либо надежно спрятана, либо тоже умерла, а ее семья все замяла.

— Спрятана в том смысле, что госпитализирована?

— Или за ней тщательно присматривают. Она же из богатой семьи, у нее наверняка есть собственный доверительный фонд, вот она и живет на вилле где-нибудь в Средиземном море, где ее охраняют двадцать четыре часа в сутки.

Майло начал расхаживать по комнате.

— Маленькая Мисс Неизвестность… но ведь до определенного момента, когда она была ребенком, у нее имелась собственная личность. Интересно установить, когда она ее потеряла.

— Школа, — сказал я. — Поскольку они жили в Бель-Эйр, ее могли отдать в «Палисейдс» или школу при университете, если, конечно, Коссаки выбрали государственную школу. Беверли, если они сообщили фальшивый адрес. Если же Кэролайн училась в частной школе, тогда, возможно, «Гарвард-Уэстлейк» — которая в те времена называлась «Уэст-лейк», — «Мальборо», «Бакли», «Джон Томас Дай» или «Кросс-роудс».

Майло открыл блокнот и что-то записал.

— Или, — добавил я, — школа для трудных детей.

— Ты имеешь в виду какую-нибудь определенную?

— Я как раз тогда проходил практику и могу вспомнить три очень дорогих заведения. Одно находилось в западном Лос-Анджелесе, два других — в Санта-Монике и в Долине, Северный Голливуд.

— А как они назывались?

Я ответил, и Майло вернулся к телефону. Школа в Санта-Монике закрылась, но «Школа успеха» в Шевиот-Хиллз и Учебная академия в Северном Голливуде продолжали работать. Он дозвонился до обеих школ, но довольно быстро повесил трубку.

— Они не желают со мной разговаривать. Конфиденциальность и все такое.

— На школы не распространяется закон о конфиденциальности, — сказал я.

— А ты имел дело с каким-нибудь из этих заведений? — спросил Майло.

— Один раз был в «Школе успеха», — ответил я. — Родители мальчика, с которым я работал, постоянно угрожали, что отправят его туда. «Если ты не исправишься, мы отдадим тебя в \"Школу успеха\"». Мне показалось, такая перспектива его пугает, и потому я решил посмотреть, в чем дело. Поговорил с социальным работником, и мне устроили пятиминутную экскурсию. Школа размещалась в бывшем жилом доме и была очень маленькой — там жили двадцать пять или тридцать учеников. Значит, обучение стоило целое состояние. Никаких карцеров и ничего такого я не видел. Позже я поговорил со своим пациентом и выяснил, что его беспокоило клеймо «сумасшедшего неудачника», которое он мог получить.

— У «Школы успеха» такая плохая репутация?

— Он считал, что любое специальное заведение имеет плохую репутацию.

— Его туда отправили?

— Нет, он убежал, и его не видели много лет.

— О! — выдохнул Майло.

— Ты, наверное, хотел сказать: «Понятно», — улыбнувшись, заметил я.

Он расхохотался. Налил себе грейпфрутового сока, открыл холодильник, посмотрел на водку, но передумал.

— Убежал. Твоя версия проблемы, не решенной до конца.

— В те времена у меня их было полно, — сказал я. — Цена интересной работы. Кстати, у того мальчишки жизнь сложилась просто прекрасно.

— Он поддерживал с тобой связь?

— Позвонил после того, как у него родился второй ребенок. Якобы чтобы спросить, как справиться с ревностью старшего, когда появился маленький. Потом принялся извиняться за то, что оказался трудным подростком. Я ответил, что ему не стоит извиняться. Ведь в конце концов от его матери я узнал всю правду. Старший брат обижал мальчика с тех пор, как ему исполнилось пять лет.

Лицо Майло стало суровым.

— Семейные ценности.

Он еще немного походил по комнате, допил сок, вымыл стакан, снова сел к телефону. Сначала связался с «Пали-сейдс», университетом и средними школами Беверли-Хиллз, затем с частными школами. Майло включил на полную мощь все свое обаяние, сказал, что собирает информацию о выпускниках для «Кто есть кто».

Ни в одной из школ не значилось имя Кэролайн Коссак. «Маленькая Мисс Неизвестность». Майло немного поговорил о том, что умывает руки и не намерен больше заниматься делом Джейни Инголлс, но щеки у него раскраснелись и плечи были напряжены, как у охотника, решившего непременно поймать свою жертву.

— Я тебе не сказал, — признался он, — но вчера я побывал в Паркеровском центре и попытался найти дело Джейни. Оно исчезло. Его не оказалось ни в «Метро», ни в архиве, ни у медэкспертов. Нет даже пометки, что оно не раскрыто или передано в другой отдел. Ни клочка бумаги, на котором говорилось бы, что такое дело вообще было заведено. А я знаю, что оно было заведено, поскольку сам это сделал. Швинн перекладывал на меня бумажную работу. Я заполнил формы, переписал свои заметки, сделанные на месте, где мы нашли Джейни, — в общем, все как полагается.

— Даже у медэкспертов ничего нет. Вот вам и научные методы, — заявил я. — А когда ты видел дело в последний раз?

— Утром, перед тем как меня допрашивали Брусард и тот швед. После того как они меня измочалили, я был в таком состоянии, что не стал возвращаться наверх, просто уехал из управления. На следующий день я получил письмо о переводе на новое место службы, а мой стол освободили от моих вещей.

Он откинулся на стуле, вытянул перед собой ноги и вдруг как будто расслабился.

— Знаешь, дружище, я слишком много работаю. Может быть, как раз в этом мне следует взять пример со старого мистера Умиротворение. Пришла пора остановиться и понюхать навоз.

Неожиданно широкая улыбка промелькнула на его губах. Он несколько раз повертел головой, словно она затекла, убрал с лица черную прядь. А потом вскочил на ноги.

— Увидимся. Спасибо, что съездил со мной.

— Ты куда собрался? — спросил я.

— В жизнь полного раздумий безделья. У меня полно отгулов. По-моему, пришла пора их использовать.



ГЛАВА 15

Мне безделье было нужно меньше всего. Как только дверь за Майло закрылась, я потянулся к телефону.

Я и Ларри Даскофф знакомы еще со времен учебы. После интернатуры я преподавал в медицинском колледже и подрабатывал в раковом отделении Западного педиатрического медицинского центра, он открыл частную практику. Я остался холостяком, а он женился на девушке, в которую был влюблен еще в средней школе; у них шестеро детей, он хорошо зарабатывает, растолстел, проследил, чтобы жена получила юридическое образование, стал играть в гольф. Теперь Ларри уже молодой дед, живет на доходы от капиталовложений, а зиму проводит в Палм-Дезерт.

Именно там я его и нашел. Мы уже довольно давно не общались, и я спросил Ларри о жене и детях.

— Все замечательно.

— В особенности твой последний внук.

— Ну, поскольку ты сам об этом заговорил, да, Сэмюель Джейсон Даскофф, вне всякого сомнения, является предвестником Второго Пришествия — еще один еврей спаситель. Малышу только что исполнилось два, и из малого симпатяги он превратился в несносного бандита — что вполне соответствует возрасту. Должен сказать, Алекс, нет ничего приятнее, чем наблюдать, как твои собственные дети сражаются с проблемами, которые они доставляли тебе.

— Представляю, — сказал я и тут же спросил себя, доведется ли мне испытать что-нибудь подобное.

— Ну, — сказал Ларри, — а у тебя как дела?

— Работаю. По правде говоря, звоню тебе по делу.

— Я так и понял.

— Правда?

— Ты всегда был страшно деловым, Алекс.

— То есть ты намекаешь на то, что я не могу просто взять и позвонить, чтобы пообщаться.

— Те же шансы, что я стану тощим как жердь. Ну, какое у тебя дело? Обычный пациент или очередная гадость, которой ты занимаешься вместе с полицией?

— Очередная гадость.

— Не способен от этого отказаться?

— Нет.

— Думаю, я могу тебя понять, — сказал Ларри. — Это гораздо интереснее, чем проводить целые дни, сражаясь с проблемами, страхами и комплексами пациентов. А ты у нас никогда не любил спокойной работы. Итак, что тебе от меня нужно?

Не называя имен, я рассказал о Кэролайн Коссак. Попросил предположить, в какую школу могли отправить девочку-подростка с подобными проблемами двадцать лет назад.

— Отравила огромного пса цианидом? — переспросил он. — Очень нехорошо. И как же так получилось, что она потом не вляпалась в какую-нибудь неприятную историю?

— Может быть, помогли связи родителей, — предположил я, сообразив, что тюремное заключение может прекрасно объяснить, почему у нее нет идентификационной карточки, а нам с Майло не пришло в голову проверить регистрационные книги.

Да, оба дали промашку.

— Богатая, не слишком хорошая девочка, — проговорил Ларри. — Ну, в те времена отбившихся от рук опасных малолетних преступников помещали в государственную клинику — в Камарильо. Но, полагаю, богатые родители могли пристроить ее куда-нибудь получше.

— Как насчет «Школы успеха» или «Вэлли», а может, их филиалы в других штатах?

— Нет, только не «Вэлли», Алекс. Я там консультировал, они старались держаться подальше от малолетних преступников, специализировались на проблемах с усвоением знаний. Даже тогда они брали за обучение пятнадцать тысяч, и у них была очередь на два года. Так что они вполне могли позволить себе выбирать учеников. Если, конечно, семья не скрыла правду о девочке, но такая тенденция к насилию все равно довольно быстро становится очевидной. Что же до «Школы успеха», я знаю одного человека, который в ней работал. Кажется, примерно в тот период времени — лет девятнадцать или двадцать назад. Там возникла очень неприятная ситуация.

— Для учеников?

— Для моей знакомой. Помнишь, я некоторое время занимался со студентами, которые собирались стать психиатрами? Среди моих подопечных была девушка с первого курса, очень способная, ей едва исполнилось семнадцать. Она вызвалась работать на добровольных началах в «Школе успеха».

— И какие у нее возникли проблемы?

— Директор повел себя… несколько по-фрейдистски.

— Сексуальное домогательство?

— Тогда это называлось иначе — лапать и приставать. Несмотря на возраст, девушка исповедовала феминистские взгляды — в чем значительно опередила свое время — и пожаловалась совету директоров. Они тут же выгнали ее из школы. Она пришла ко мне посоветоваться, стоит ли продолжать сражаться. История действительно произвела на нее тяжелое впечатление, и я обещал поддержать ее, если она решит не сдаваться, но в конце концов она от этой идеи отказалась. Прекрасно понимала, чего стоит ее слово против его — он находится в гораздо более выгодном положении. Он уважаемый человек, директор учебного заведения, а она — симпатичная девчонка, которая носит слишком короткие юбки. Я с ней согласился. Она бы все равно ничего не добилась, кроме ненужной шумихи и разговоров.

— А есть какие-нибудь факты, указывающие на то, что директор приставал к ученицам?

— Я об этом не слышал.

— А не помнишь, как его звали?

— Алекс, я очень не хочу, чтобы ты втягивал в свои дела мою бывшую студентку.

— Обещаю никуда ее не втягивать.

— Ларнер. Майкл Ларнер.

— Психолог или психиатр?

— Администратор.

— Ты поддерживаешь связь с этой своей студенткой?