Робки мы, И вид один борьбы или железа Жену страшит. Но если брачных уз Коснулася обида, кровожадней Не сыщете вы сердца на земле. Еврипид. «Медея» (перевод И. Анненского)
Часть первая

1

Магда проплакала всю ночь. В десять минут четвертого она в последний раз посмотрела на часы и наконец, совершенно измученная, уснула. Около половины шестого утра она проснулась. Голова болела, и она чувствовала, что глаза опухли. Она перевернулась на спину и попыталась расслабиться. Но от этого страх только усилился. У нее больше не было соломинки, за которую можно было ухватиться.

Йоганнес ничего этого не знал. Его дыхание было ровным, он спал глубоко и крепко. Она подумала о том, что было бы, если бы его здесь больше не было, если бы она не слышала, как он дышит, и ее охватила паника. Она не могла жить без него. Но и жить с ним она уже тоже не могла.

В половине седьмого взошло солнце, и его золотисто-красный луч упал на античный шкаф напротив кровати, в котором Магда держала постельное белье. Йоганнес тихо вздохнул и повернулся на бок. Вчера вечером она не заметила щетину на его подбородке и щеках. Он, наверное, не брился уже дня три. Она ненавидела это. Когда она гладила его по лицу, кожа должна была быть гладкой. Без малейшей неровности, без малейшего изъяна.

Магда тихонько встала, набросила купальный халат и сунула ноги в домашние шлепанцы. Был июль, но из-за каменных стен толщиной от сорока до восьмидесяти сантиметров по утрам в доме было довольно холодно. Десять лет назад они купили бывшее поместье Ла Рочча, нуждавшееся в ремонте. В плане оно представляло собой подкову и, по мнению Магды, было слишком велико, а к тому же в ужасном состоянии. Крыша готова была вот-вот провалиться, со стен отслаивалась штукатурка, а пол угрожающе прогибался. Участок одичал и зарос ежевикой, шиповником, боярышником и вереском.

Одно расстройство, считала Магда. Но Йоганнес был в восторге. На север открывался вид от Монтеварки до Прато Магно, горной гряды, отделявшей долину Арно от Казентино. С западной стороны была видна маленькая горная деревушка, с востока — голый холм с одним-единственным домом, а с юга — густой лес и дорога, ведущая к Солате. Йоганнес моментально влюбился в это место и каждую свободную минуту мотался в Италию. Он поднял на ноги мастеров и друзей, сам энергично набросился на работу и в течение нескольких лет превратил поместье в настоящую игрушку.

Он обустроил пять комнат, две ванные и кухню, но оставил частично завалившуюся каменную кладку стены с западной стороны, заменив выпавшие места стеклом. Необычная конструкция придавала дому своеобразный вид и давала огромное количество света в рабочую комнату Йоганнеса. Внутренний двор был вымощен старым булыжником, а над тяжелым деревянным столом раскачивалась металлическая лампа. Магда заставила дворик терракотовыми цветочными горшками, в которых буйно произрастали гортензии, герань, розмарин, базилик и шалфей. Внутренний дворик был архаичным и уютным одновременно, и она любила проводить здесь летние ночи, защищенная от ветра толстыми стенами дома, которые на протяжении многих часов отдавали дневное тепло.

Правда, у нее возникало неприятное чувство, что она вроде бы всегда на виду, потому что внутренний дворик хорошо просматривался с некоторых участков дороги, ведущей в Солату. Это было то, что ей не нравилось в доме.

Магда тихо вышла из спальни и направилась в расположенную напротив ванную комнату. Ее опухшие от слез глаза выглядели ужасно, а ресницы почти исчезли под набрякшими веками.

Она решила не обращать на это внимания и почистила зубы. Она встала под душ, и у нее в голове, как уже несколько недель подряд, снова вертелась одна и та же мысль: «Он разрушил все».

Она надела легкие летние брюки и футболку и пошла в кухню. Через четверть часа в спальне включится радиобудильник. Йоганнес чаще всего сразу же вставал. Он не хотел терять ни кусочка дня. Каждое утро у него в голове было полно планов относительно того, что нужно отремонтировать или переделать в доме и в саду, и он постоянно сокрушался, что ему не хватает отпуска, чтобы сделать все то, что запланировано.

Времени было достаточно, потому что пройдет не менее получаса, пока он спустится вниз, чтобы позавтракать.

Она открыла дверь на террасу и вышла на улицу. Воздух был чистым и сухим, день обещал выдаться жарким. Магда потянулась и глубоко вздохнула. Было совсем тихо. На засыпанной щебнем дороге на Солату не было ни одной машины, не слышалось голосов. Даже кошка не пробиралась через высокую траву и не потягивалась на уже прогретых ранним утренним солнцем камнях.

Несколько минут она стояла неподвижно. Во дворе, остававшемся пока в тени, дул легкий ветерок. Магде стало холодно в тонкой футболке, но она стояла спокойно, слушая, как медленно и ровно бьется сердце. Ни малейшего следа былой нервозности. Значит, все правильно. Сомнений нет, раздумывать больше не нужно. Она приняла решение.

Она вернулась в кухню и поставила на огонь воду для чая. С тех пор как Йоганнес начал страдать повышенным давлением, они взяли за правило не пить кофе по утрам. Им это удалось с огромным трудом. Кофеварка для эспрессо уже два года стояла без дела на маленьком комоде под окном, и Магда сомневалась, что она вообще еще на что-то годится.

Йоганнес всегда пил кофе с горячим молоком — с пенкой или без пенки, ему было все равно. Он пил кофе с молоком в Берлине, caffé latte в Италии и café аu lait во Франции. С тех пор как это было уже нельзя, кальция ему не хватало больше, чем самого кофе. Иногда в послеобеденное время он приходил в кухню, вспотевший и уставший от работы в саду, брал пакет с молоком из холодильника и одним духом выпивал не меньше пол-литра. Кроме того, он привык есть на завтрак мюсли с фруктами, плавающими в молоке.

Магда увидела свое лицо в стеклянной дверце шкафа для посуды и левой рукой убрала непослушные пряди со лба.

Все, что она делала потом, было обычной утренней рутиной и происходило почти автоматически. Она вышла во двор и протерла тяжелый деревянный стол влажным полотенцем. Потом принесла два блестящих синих набора посуды — вилки, ножи, ложки, тарелки, чашки — и достала из холодильника тосканскую колбасу-салями, кусок pecorino[1] и огурец.

В отличие от Йоганнеса, Магда любила начинать день с обильного завтрака. Если она с утра ела мюсли или фрукты и творог, то самое позднее через час снова чувствовала себя голодной.

Вода закипела, и она заварила чай. В этот момент включился радиобудильник в спальне. Если стоять совсем тихо и хорошенько сосредоточиться, то можно скорее угадать, чем услышать тихую музыку в спальне. Еще пять минут. Не больше. А потом Йоганнес встанет.

Она нарезала фрукты маленькими кубиками: яблоко, половина банана, половина апельсина. Насыпала сверху три столовые ложки мюсли. Хлопнула дверь ванной комнаты, немного погодя послышался шум воды. Наверное, пройдет еще минут десять, пока он появится. С молоком придется подождать, чтобы мюсли не размякли.

Рядом с домом была небольшая лужайка, заросшая цветами, названия которых Магда не знала. Какие-то сорняки, наверное. Йоганнес стриг лужайку только тогда, когда уже тянуть было некуда и стебли растений начинали надламываться. Он любил свой «упорядоченный садовый хаос», как он это называл, и вытаскивал газонокосилку из кладовки лишь тогда, когда считал, что лужайка выглядит «асоциально».

Магда сорвала несколько цветов, добавила к ним желтые головки укропа и поставила букет в маленькой пузатой вазочке, купленной у продавца подержанных вещей на базаре в Ареццо за два евро, на стол.

Пора было наливать молоко. Сейчас появится Йоганнес.

Яд был в кармане ее брюк. Она знала, что капли абсолютно безвкусные. Он ничего не заметит. По крайней мере, на первых минутах.

2

Когда из радиобудильника полилась музыка, Йоганнесу понадобилось пять секунд, чтобы сообразить, что он просыпается в Тоскане. Утреннее солнце грело сильнее, чем в Германии, а комната была теснее. Маттони[2] и узкие темно-коричневые потолочные балки бросали на постель коричневатый керамический отсвет, а в оконной нише неподвижно висел черный скорпион.

Он был дома. Он вернулся и хотел оставить все, что произошло, позади. Он решил начать все сначала. Впереди было четыре недели отпуска, и он хотел оставаться все это время с Магдой, чтобы постепенно разрушить стену между ними. Это будет второй медовый месяц. В этом он не сомневался ни секунды.

Йоганнес отбросил в сторону легкое одеяло, вытянул ноги вверх и принялся медленно их опускать. Он удерживал пятки в пяти сантиметрах над матрацем, пока мышцы брюшного пресса не начали дрожать. И так двадцать раз. Это было легко. Регулярные занятия в фитнес-центре оправдывали себя: он выглядел моложе, чем был на самом деле.

Каролине доставляло удовольствие прикасаться к какой-нибудь мышце на его теле и заставлять Йоганнеса работать с ней, чтобы увидеть, как она напрягается, расслабляется или целенаправленно подрагивает. Ей это очень нравилось.

Каролина… Он должен прекратить даже думать о ней. Все кончено. Он больше никогда не увидит ее. Хватит!

Йоганнес встал и подошел к открытому окну. Хотя небо было безоблачным, солнце все еще оставалось какого-то светло-молочного пасмурного оттенка. Значит, будет прекрасный день.

Белый «фиат» медленно полз вверх по извилистой дороге на Солату. Наверное, Джанни. Ему было семьдесят шесть лет, и он время от времени еще работал в оливковых садах. Когда чувствовал в себе силы и рак желудка давал ему передышку.

«Сразу же после завтрака надо выкосить траву на лужайке, — подумал Йоганнес. — И засыпать землей отстойную яму». Ее пришлось соорудить прошлой осенью, когда местные муниципальные власти отдали новое распоряжение о величине очистных сооружений. По мнению Йоганнеса, это распоряжение было отдано только для того, чтобы дать возможность подзаработать местным продавцам стройматериалов и сантехникам. Поскольку Ла Рочча была большой усадьбой и чисто теоретически тут хватало места для проживания двенадцати человек, от него потребовали сделать очистные сооружения большей емкости. Йоганнес злился и пытался доказать, что в Лa Рочче живут только они вдвоем, но муниципалитет был неумолим. В конце концов Йоганнес сдался.

Он знал, как Магда ненавидела, если что-то в усадьбе напоминало стройплощадку, а эта яма, не засыпанная землей, и вправду выглядела ужасно. Поэтому он просто закопает ее, а Магда или посадит что-то сверху, или поставит на три люка очистных камер керамические горшки с геранями и гибискусом — своими любимыми цветами.

А потом надо будет подвязать розы возле кухни. Огромный куст был усыпан цветами и уже не выдерживал их тяжести. Это была работа, которую не любила Магда. Она расцарапывала себе руки и боялась змей, которые частенько прятались в кустах.

Он сделает все, что только в его силах. Он будет носить ее на руках, будет угадывать по глазам любое ее желание.

И Магда простит его. В этом он был убежден.

3

Магда начала нервничать и уже в четвертый раз смотрела на часы. Сегодня утром Йоганнес необычно много времени уделял утреннему туалету. Наверное, тщательно брился. Она невольно улыбнулась тому, что у него будут безукоризненно гладкие и мягкие щеки, когда она будет целовать его в последний раз.

Она окинула взглядом стол, накрытый к завтраку, — не забыла ли чего? — и похолодела от ужаса. Она сделала огромную ошибку. Как и каждое утро, летом, когда не было дождя, она накрыла стол во дворе, но для того, что она запланировала, это никак не подходило. Ведь Йоганнес должен потерять сознание, и тогда ей придется тащить его в дом. А это лишних семь метров. С некоторых отрезков дороги двор хорошо просматривался. Правда, летом там лишь изредка мог проехать крестьянин, выращивавший оливки, а зимой — какой-нибудь охотник, но все же из-за собственной недальновидности она подвергалась риску, которого легко можно было избежать.

Она бросилась в кухню и прислушалась, не спускается ли Йоганнес по лестнице. Потом схватила поднос и снова выскочила во двор. Она сгребла вилки и ножи, поставила на поднос тарелки, чашки, блюдца, колбасу, сыр, фрукты, молоко, сливочное масло, соль и прочие мелочи, которые всегда стояли на столе, и потащила перегруженный поднос назад в кухню. Время поджимало, потому что надо было еще накапать отраву в молоко, пока Йоганнес не появился в кухне.

Она снова поставила все на большом деревянном столе напротив двери террасы, и ей понадобилось для этого всего лишь несколько секунд.

Потом она открыла дверь в небольшой коридор, откуда лестница вела на второй этаж и в спальню.

— Йоганнес, — позвала она, — завтрак готов. Ты идешь?

— Сейчас, — ответил он, — еще минут пять.

У Йоганнеса пять минут могли означать и десять. Что он там так долго делает? Ей хотелось избавиться от напряжения, хотелось, чтобы все наконец осталось позади.



Она прислонилась к двери террасы и осмотрела кухню, словно видела ее в первый раз. Она очень любила эту кухню, хотя та была какой угодно, только не практичной. Она любила ее намного больше, чем свою элегантную и современную кухню в Берлине, в которой ящики выдвигались от одного только прикосновения пальцем, где запасы хранились в шкафах на уровне глаз, а углы под кухонным столом не пустовали, а разумно использовались с помощью хитрой системы вращающихся полочек. Блестящие хромированные краны и ручки были просты в обращении, а галогеновые светильники расположены так, что освещали кухню безукоризненно, но не слишком ярко.

А здесь столешница была сделана из тяжелого темного каштанового дерева и уже начала подгнивать там, где Магда ставила мокрые горшки и кастрюли. Старые грубые маттони с каждым годом становились все темнее. Сложенная из кирпича вытяжка, окруженная изъеденными древоточцами балками, придавала помещению уютный домашний вид, над плитой висели кованые сковородки ручной работы. Казалось, что находишься в типично тосканской кухне, а если включить теплый свет над столом и поставить пару свечей на окно, то чувствуешь себя по-настоящему дома.

И Магда поняла, что до сих пор нигде не чувствовала себя так хорошо, как в этой кухне.

Рядом с плитой еще лежал нож, которым она снимала шкурку с салями. Она открыла посудомоечную машину и только сейчас заметила, что в ней осталась вымытая посуда. Магда бросилась вынимать ее, и ей пришлось не меньше десяти раз пробежаться до большого кухонного шкафа, пока она составила туда тарелки, миски и кофейные чашки, а потом еще уложила в выдвижной ящик ножи, ложки и вилки.

Она закончила работу и посмотрела на часы. Прошло шесть минут. Сейчас появится Йоганнес.

Она вынула флакон из кармана, открутила крышку и накапала двадцать капель в молоко.

Теперь пути назад уже не было.

4

Йоганнес был абсолютно уверен, что спрятал маленькую коробочку с серьгами в боковом кармане чемодана, но она словно сквозь землю провалилась.

Что касается подарков, то до сих пор у него было не слишком много фантазии на этот счет: он дарил Магде цветы или украшения в зависимости от того, был повод значительным или не очень. В субботу он был в Фриденау и возле ювелирного магазина остановился, собственно, только потому, что удивился, что на этой отдаленной боковой улочке вообще что-то можно продавать. Но витрина была декорирована с чрезвычайным вкусом, и ему в глаза бросились сережки. Креолы из белого золота с маленькими бриллиантами. Они излучали строгую холодную красоту, которая привлекла его.

Ему никогда бы не пришла в голову идея дарить украшения Каролине — у нее просто был слишком изысканный вкус. Но с Магдой все было по-другому. Ему зачастую казалось, что ей нравится то, что нравится ему. И на нее было так легко произвести впечатление: она была счастлива, как ребенок, если ему что-то нравилось. С Магдой всегда все было так, как надо, она была совсем бесхитростной.

Недолго думая, он купил эти сережки. Он действительно хотел начать все сначала и помириться с ней. Может быть, этот подарок подтвердит его стремление.



В последние дни на работе был настоящий ад. Казалось, все желающие куда-то перебраться решили осуществить свои планы именно на этой неделе. Магда уже уехала в Италию. Йоганнес работал еще целую неделю, потом раздал подчиненным последние инструкции, оставил им свой номер мобильного телефона и в пятницу утром кратчайшим путем отправился в Тоскану, остановившись только один раз, чтобы заправиться.

Магда не ждала его и уже лежала в постели. Она проснулась, когда он зашел в спальню.

— Как хорошо, что ты здесь! — сказала она сонным голосом. — Спокойной ночи, до завтра.

Она повернулась на бок и снова заснула.

Йоганнесу так хотелось сказать ей, что он никогда больше не встретится с Каролиной, никогда не увидит ее, но с этим можно было, наверное, погодить до завтрака.

На террасе он налил себе бокал красного вина и посмотрел на луну, на усеянное звездами небо. Еще одна ночь, затем наступит полнолуние.

Все закончилось. Он принял решение остаться с Магдой и сразу почувствовал себя легко и свободно.

Йоганнес наконец-то нашел сережки в боковом кармане своего несессера. Он не сразу вспомнил, что засунул маленький пакетик именно туда.

Он спрятал его в карман брюк, широко открыл окна спальни, застелил обе кровати и пошел вниз, в кухню.

«Все будет хорошо, — думал он, — все будет хорошо».

5

Магда улыбнулась, когда Йоганнес вошел в кухню и поцеловал ее в щеку.

— Ты хорошо спала? — спросил он, усаживаясь за стол.

— Так себе. Мне снились плохие сны.

— О чем?

— Я не могу это рассказать, иначе кошмар сбудется.

Она поставила тарелку с мюсли на стол и налила ему чаю.

— Приятного аппетита.

Йоганнес взял ложку и сказал:

— Кстати, я прекратил отношения с Каролиной. Это закончилось, и я больше никогда ее не увижу.

— Хорошо, — безучастно ответила Магда, наблюдая за тем, как он ест.

— Прости меня. Я и представить не мог, как много ты для меня значишь. Я люблю тебя, Магда. Давай забудем то, что было. И начнем все сначала.

Он встал и обнял ее. Она была какой-то странной, словно окаменевшей.

— Садись и ешь, — сказана она, — потом поговорим.

Он снова сел и съел несколько ложек. Магда сделала себе бутерброд из белого хлеба с маслом и сыром. Когда Йоганнес снова отложил ложку в сторону, она занервничала.

— Что такое? — спросила она. — Что, ложка грязная? Дать тебе другую?

— Нет, — сказал он и улыбнулся. — Я привез тебе кое-что. — Он вынул из кармана брюк маленький бархатный мешочек. — Для тебя. Пожалуйста, Магда, прости меня!

Магда не пошевелилась.

— Посмотри же. Я надеюсь, что тебе это понравится.

Магда открыла бархатный мешочек.

— О, как прекрасно, — прошептала она, — какие они красивые! Креолы. Да еще с бриллиантами. Мои любимые камни.

Она поцеловала его в знак благодарности. Он усадил ее к себе на колени и обнял.

— Я был таким дураком, Магда! Я забыл, что мы с тобой — одно целое.

— Ну ладно. — Она встала и снова села напротив него. — Хочешь еще чаю?

Он кивнул, и она долила ему в чашку.

— Почему мы сегодня завтракаем не на террасе? — спросил Йоганнес.

— Я с утра замерзла, да и ветер был холодный. Вот я и подумала, что здесь, внутри, будет уютнее.

— И правда. — Йоганнес улыбнулся ей. — Будет еще много теплых дней, так что одним больше, одним меньше, это не страшно.

Магда встала и вышла на террасу.

— Я сейчас вернусь, — сказала она, — я только на минутку в туалет.

Йоганнес включил радио. «Sensa una dona», — пел Цуккеро. Он медленно доедал мюсли, а песня проникала глубоко в душу и наполняла его счастьем.

«Жизнь прекрасна, — думал он, — и у нас впереди несколько фантастических недель отпуска. У Магды и у меня».

— Кстати, вчера вечером я заглянул к Массимо и Монике, купил у них пятилитровую бутыль масла и ящик вина. Все это еще в машине, — сказал он, когда Магда вернулась в кухню.

Магда вздрогнула.

— О, как чудесно! — сказала она.

Значит, Массимо и Моника знают, что Йоганнес приехал. А то, что знают эти двое, знает все село. Магда разозлилась. И надо же было ему покупать это проклятое масло и вино прямо в первый вечер?

Она вообще-то собиралась рассказать в деревне, что этим летом приехала в отпуск одна.

— Они передавали тебе привет, — прервал Йоганнес размышления Магды, — и мы договорились, что как всегда встретимся у нас за ужином. Может быть, в субботу или на следующей неделе. Как ты захочешь.

Магда не успела ничего ответить, потому что в этот момент ему стало плохо. Это была не боль, а не поддающаяся контролю слабость. Перед глазами у Йоганнеса все плыло.

— Магда, — прохрипел он, — помоги мне, мне так плохо! Я сейчас упаду. Что со мной? Помоги мне… О боже…

Все вокруг почернело. Он попытался поднять руку, но это ему не удалось. Рука сорвалась вниз, в пустоту, и Йоганнес тяжело и сильно ударился лицом о деревянную крышку стола.

6

Магда, работая в аптеке, долго ждала подходящей возможности. Генриетта, ее начальница, была у зубного врача и должна была вернуться не раньше пяти. Кроме нее в аптеке оставалась только Даниэла, помощница аптекаря, медлительная упитанная близорукая блондинка с пятью диоптриями на одном глазу и с семью — на другом. Она как раз обслуживала клиентку, которая хотела знать о лекарствах от простудных заболеваний у детей все, и Магда считала явно чрезмерным. В наше время относительно медикаментов от простуды уже нет ни сюрпризов, ни тайн, и Магда с отвращением наблюдала, как Даниэла, несмотря на очки с толстыми стеклами, держит прямо перед глазами инструкцию, прилагаемую к упаковке.

В это время в аптеку зашел поставщик лекарств, и Магда попросила его пройти прямо на склад, где он и сгрузил картонный ящик с сукцинилхолином. Это был препарат, который заказывали главным образом врачи-пульмонологи для своих частных клиник, поскольку они применяют его как наркоз для проведения интубации.

— Много еще работы на сегодня? — спросила она любезно, но без всякого интереса.

— Вы предпоследняя клиентка, — ответил поставщик, переминаясь с ноги на ногу и улыбаясь.

Магда тоже улыбнулась и подписала квитанцию. Поставщик приветственно прикоснулся к шляпе и исчез столь же быстро и незаметно, как и появился.

Магда в страшной спешке начала распаковывать ящик и незаметно опустила в карман халата пять ампул. Остальные она принялась аккуратно складывать в шкаф для ядосодержащих медикаментов, ключ от которого был только у нее и Генриетты.

— Фрау Кремер нужна пачка зокора! — внезапно влетела в склад Даниэла. — У нее нет рецепта, но она говорит, что всегда получала зокор без рецепта. И без проблем.

— Распакуй все ампулы, — ответила Магда, — а я займусь фрау Кремер.

Фрау Кремер послало ей само небо. Теперь она могла сказать, что ампулы сортировала Даниэла, а если Генриетта заметит, что их не хватает, то она просто выгонит Даниэлу с работы. Ненадежные помощники аптекаря ей не нужны.

Магда была чрезвычайно любезна с фрау Кремер. Она знала эту клиентку уже много лет, и, разумеется, та получила свое лекарство против повышенного содержания холестерина в крови без всякого рецепта.

Даниэла уже сложила ампулы. Магда поблагодарила ее и закрыла шкаф на ключ.

До конца рабочего дня оставалось еще полчаса. Магда выпила с Даниэлой по чашке кофе и, поскольку в аптеку уже почти никто не заходил, отослала ее домой.

Даниэла посильнее прижала толстые очки к носу и, слепая как курица, уехала на своем маленьком «поло».

Магда использовала эту возможность, чтобы украсть еще и быстродействующие барбитураты.

В семь вечера она закрыла аптеку и уехала домой. Собственно, Генриетта собиралась еще вернуться на работу, но, похоже, зубному врачу пришлось резать ей десну, и она чувствовала себя плохо.



На следующий день до обеда Магде не нужно было выходить на работу. В четверть двенадцатого ей позвонила Генриетта.

— Вчера привозили сукцинилхолин? — спросила она.

— Да, а в чем дело?

— Не хватает пяти ампул. Я проверила наличие и поступление лекарств.

— Не может быть!

Магда про себя удивилась, что Генриетта заметила пропажу. Она от нее этого не ожидала.

— Ты можешь это как-то объяснить?

— Нет. А ты точно сосчитала?

— Да. — Генриетта нервно вздохнула. — Ты складывала ампулы?

— Сначала я. А продолжала Даниэла, потому что в аптеку пришла капризная клиентка.

Генриетта молчала.

— А это не могло быть просто ошибкой при поставке? Ну зачем Даниэле сукцинилхолин? Генриетта, я тебя прошу… Да с ним никто и ничего не сможет сделать! А уж тем более Даниэла.

Генриетта знала, что, по мнению Магды, у надувной куклы из секс-шопа Беаты Узе ума больше, чем у Даниэлы. И Магда всегда возражала против приема Даниэлы на работу.

— Я не знаю, что и думать, но, как бы там ни было, ампул не хватает. А это катастрофа, Магда!

— Я знаю.

— Что мне делать? Уволить Даниэлу? Без доказательств?

— У тебя нет другой возможности. Так ты избавишься от этой проблемы. В конце концов, ты же не можешь приказать обыскать ее квартиру.

Генриетта громко вздохнула в трубку.

— Я еще никогда не была в такой дурацкой ситуации, Магда.

— Могу себе представить. — Магда вложила в свой голос столько тепла, сколько могла.

— Хорошо. Я поговорю с ней.

Генриетта извинилась за беспокойство, попрощалась и положила трубку.

Магда глубоко вздохнула и почувствовала некоторое облегчение. Она не думала, что Генриетта еще раз заговорит с ней о пропаже сукцинилхолина или о барбитуратах. Все это будет списано на Даниэлу.

Когда Магда после обеда пришла в аптеку, там была уже новая помощница, Ингрид.

7

— Бедный мой зайчик, — прошептала Магда, — скоро все закончится. Самое плохое ты уже оставил позади.

Она подняла ему веки. Он уже потерял сознание и не почувствует того, что ей еще предстоит с ним сделать.

Сейчас он находился в коме. В моче эти вещества можно было обнаружить на протяжении еще двенадцати часов, а в крови — всего лишь шести. Но, собственно, это уже все равно. Она позаботится о том, чтобы никто и никогда не нашел труп Йоганнеса.

Однако в настоящий момент он еще не был мертв. Смесь из барбитуратов, которую Магда сама приготовила, не убьет его: она нужна лишь для того, чтобы Йоганнес не понял, как она его умертвит.

Она не хотела делать ему больно. И не хотела пугать его.

Если один человек изменяет другому, жизнь заканчивается.

«Любимый, ты же знал это. Ты же меня знаешь… Ты не должен был так поступать со мной».

Миккель Биркегор

Она вытащила из кухонного шкафа шприц и ввела ему в бедро сукцинилхолин. Это средство часто применяется при операциях для анестезии, но оно способно вызвать полный паралич мышц тела. Значит, скоро самостоятельное дыхание прекратится и сердце перестанет биться.

«Тайна „Libri di Luca“»

Если впрыснуть это средство внутривенно, оно подействовало бы уже через несколько секунд, но на это Магда не решилась. Побоялась, что не найдет вену. Что касается внутримышечной инъекции, то тут она была полностью уверена в себе, пусть даже процесс умирания продлится немного дольше. Как бы там ни было, но пути назад уже нет.

Магда взяла руку Йоганнеса и погладила ее.

1

— Прощай, — прошептала она, — куда бы ты сейчас ни шел. У нас было прекрасное время, и я тебя никогда не забуду. Жаль тебя, жаль нас, Йоганнес. Жаль, что ты познакомился с Каролиной, иначе у нас было бы еще много чудесных лет впереди. Мой друг, любимый мой, спи спокойно. Усни навсегда.



Она поцеловала его в голову и пощупала пульс. Сердце еще билось.

Всю жизнь Лýка Кампелли мечтал умереть в окружении своих обожаемых книг; поздним октябрьским вечером это его желание исполнилось.

— Еще одна минута, еще чуть-чуть, и твоя душа улетит отсюда, Йоганнес. Не обижайся на меня за то, что я сделала, но по-другому было нельзя. Я бы уже никогда не смогла доверять тебе. И я не хотела отдавать тебя другой. У меня был единственный выход. Прости меня.

Разумеется, подобного рода мысли практически никогда не озвучиваются, даже наедине с самим собою они не так уж часто формулируются, однако у тех, кто хоть раз видел Луку за прилавком его букинистического магазинчика, подобная мечта не вызвала бы удивления — по-другому с ним просто и быть не могло. Маленький итальянец уверенно и плавно передвигался в полном книг тесном зале, как будто был в собственной гостиной, и ни секунды не раздумывал, безошибочно направляя посетителя к полке или витрине, где находилась интересовавшая того книга. Уже после нескольких минут разговора собеседнику становилось ясно, что любовь Луки к литературе больше похожа на страсть. При этом абсолютно не имело значения, о чем именно шла речь — популярном чтиве в бумажном переплете или же первом издании кого-то из античных авторов. Такая широта кругозора свидетельствовала, сколь долгие годы проведены им наедине с самыми разнообразными книгами. Фигурка Луки настолько естественно вписывалась в интерьер его букинистической лавки, что казалась неотъемлемой ее частью; у посетителя здесь сразу же возникало ощущение умиротворения и даже некоего благоговения.

Внезапно голова Йоганнеса откинулась в сторону. Магда увидела, как артерия у него на шее забилась быстрее, а потом он перестал дышать.

Нынешний октябрьский вечер оказался непохожим на прочие: помимо того, что он стал последним вечером в жизни Луки, хозяин вернулся в свою букинистическую лавку после целой недели отсутствия. Стремясь как можно скорее попасть из аэропорта к себе на Вестербро,^[1] он взял такси, доставившее его в Копенгаген к самым дверям магазина. Во время всей поездки Лука от нетерпения сидел как на иголках, а когда машина наконец остановилась, поспешно расплатился и даже не стал дожидаться сдачи, так что чаевые таксисту перепали более чем щедрые. В благодарность тот выгрузил из багажника два чемодана Луки и, поставив их на тротуаре у ног старика, уехал.

Магда больше не чувствовала ударов пульса. Йоганнес был мертв.

Нельзя было сказать, что с потушенными огнями заведение выглядело гостеприимно, однако при виде желтой надписи на витрине — «Libri di Luca»^[2] — лицо хозяина озарила счастливая улыбка. Протащив свои чемоданы те несколько метров, что отделяли край тротуара от крыльца, пожилой букинист с трудом взгромоздил их на нижнюю ступеньку. Пытаясь отыскать во внутреннем кармане связку ключей, Лука чувствовал, как пронзительный осенний ветер с неистовой силой треплет полы его плаща.

Колокольчик над входом издал мелодичную приветственную трель, приглашая хозяина внутрь. Спасаясь от ветра, Лука волоком перетянул чемоданы через порог на темно-бордовое ковровое покрытие, устилавшее пол магазина, и поспешно запер за собой входную дверь. Разогнув натруженную спину, он несколько мгновений постоял с закрытыми глазами, блаженно вдыхая знакомый запах пожелтевших бумаг и старинной кожи. Лишь когда смолкли последние звуки колокольчика, он наконец открыл глаза и зажег люстру. Что, впрочем, было вовсе необязательно. За те более чем пятьдесят лет, что он мерил шагами помещения своего заведения, он мог бы без малейших проблем ориентироваться тут даже в темноте. Тем не менее он один за другим опустил рукоятки тумблеров, расположенных на щитке за дверью, включая подсветку всех книжных шкафов в зале и витрин с книгами, расположенных на верхней галерее.

8

Пройдя за прилавок, Лука снял плащ, нагнулся и извлек из нижнего ящика бутылку и рюмку. Плеснув себе порядочную порцию коньяку, он вышел на середину торгового зала и принялся который раз осматривать свое хозяйство. Блаженно улыбаясь от того удовольствия, которое приносило ему это занятие в сочетании с изрядным глотком ароматной золотистой жидкости, он пару раз кивнул каким-то своим мыслям и глубоко вздохнул.

Магда закрыла на задвижку дверь террасы и задернула тяжелую гардину, которая защищала не только от любопытных взглядов, но и от солнца, и помогала сберечь приятную прохладу в кухне. После этого она, не закрывая окон, закрыла ставни во всем доме.

Потом она осторожно стащила Йоганнеса со стула и положила на пол.

Затем, по-прежнему с рюмкой в руке, он стал прогуливаться между стеллажей, внимательно разглядывая стоящие на них ряды книг. Будь на его месте кто-нибудь другой, он бы не обратил внимания на происшедшие здесь за истекшую неделю незначительные изменения. Другой — но только не Лука. Его глаза подмечали и отсутствие изданий, которые были проданы либо обменены на другие, и новые тома, появившиеся среди заполнявших полки старых знакомых, и передвинутые на новое место либо перемешанные стопки литературной продукции. В ходе своей инспекции Лука любовно выравнивал корешки книг, заметив малейший непорядок, заботливо менял их местами. При этом он время от времени отставлял свою рюмку, чтобы вынуть с полки издание, которого прежде не видел. С любопытством перелистывая страницы, он внимательно изучал типографский шрифт и на ощупь пытался определить структуру бумаги. В заключение осмотра он прикрывал глаза и подносил книгу к носу, наслаждаясь ее особым ароматом так, как если бы это было какое-то старинное вино. И наконец, еще раз внимательно рассмотрев обложку и переплет, осторожно помещал том на его прежнее место, сопровождая это действие либо недоуменным пожатием плеч, либо удовлетворенным кивком. Как бы там ни было, но кивал он в процессе этого своего обхода гораздо чаще, из чего можно было заключить, что действия ассистента за время отсутствия хозяина букинистической лавки получили полное одобрение со стороны последнего.

Времени было достаточно, потому что после введения сукцинилхолина трупное окоченение не наступает так быстро. Но у Магды было еще чертовски много работы.

Ассистента звали Иверсен. Он находился здесь уже так давно, что мог бы, наверное, по праву считаться скорее партнером, нежели наемным работником. Однако, хотя Иверсен и был влюблен в свое дело не меньше, чем сам Лука, он никогда не пытался завести речь о том, чтобы стать его компаньоном. Букинистический магазин достался Луке по наследству от его отца Армана и всегда считался фамильным предприятием семейства Кампелли.

Она вспомнила, что не выпила свои таблетки, поэтому села за стол, открыла бутылку минеральной воды и проверила старую шкатулку для чая, в которой хранила лекарства, которые ей следовало принимать регулярно. Немножко калия для сердца, кальция для костей, аспирина для крови и пакетик легкого слабительного для пищеварения. Порошок надо было растворять в воде. Слава богу, что вкус его был терпимым и отдаленно напоминал привкус апельсина.

С тех пор как Арман передал свою лавку Луке, там произошло не так уж много изменений. Самым значительным из них было появление галереи. Она ярусом более полутора метров шириной тянулась по внутреннему периметру магазина на высоте второго этажа. Здешние завсегдатаи сразу же окрестили новое сооружение «небесами», ибо именно здесь под надежной защитой застекленных витрин хранились самые ценные и редкие издания.

Она как раз запрокинула голову, чтобы проглотить таблетки кальция, которые были большими, поэтому их трудно было глотать, даже запивая водой, и тут зазвонил телефон. Магда затаила дыхание и принялась считать звонки. Пять, шесть… Она встала. Звонок действовал на нервы, и ее бросило в пот.

Перед тем как подняться наверх, Лука вернулся к прилавку, чтобы налить себе еще коньяка. Затем прошел вглубь магазина, где была расположена винтовая лестница, ведущая на галерею. Когда он поставил ногу на первую из ненадежных ступенек, лестница угрожающе зашаталась, однако старый букинист бесстрашно продолжил свое опасное восхождение и вскоре был уже на самом верху. Повернувшись, он окинул взглядом свои владения. С некоторой натяжкой можно было принять стеллажи внизу за причудливо устроенный лабиринт аккуратно подстриженных кустов. Тем не менее Лука отлично здесь ориентировался и сразу же отыскал глазами стоящие у двери два своих чемодана.

«Перестань! — мысленно кричала она. — Перестань наконец! Меня нет дома. Когда ты это поймешь? Проклятье!»

Изборожденное морщинами лицо старика внезапно посерьезнело, в карих глазах появилось отстраненное выражение, будто перед ними была не панорама торгового зала, а какие-то далекие пейзажи. В задумчивости Лука поднес рюмку к носу, понюхал коньяк, сделал небольшой глоток и перевел взгляд со столь не вписывающихся в строгий интерьер двух инородных тел на книжные витрины, коими была уставлена галерея.

После семнадцатого звонка телефон замолчал. Она подошла к двери террасы и посмотрела наружу. Во дворе, на дороге и в лесу никого не было видно. Стрекотали цикады, дрожал раскаленный от жары воздух.

Благодаря мягкой подсветке, хранящиеся в витринах тома выглядели весьма романтично. Да и расставлены они были живописно, так чтобы посетитель мог оценить достоинства каждой из книг: одни раскрыты на страницах с красочными иллюстрациями к содержавшимся в них фантастическим историям, другие, наоборот, закрыты и повернуты таким образом, чтобы лишний раз продемонстрировать искусство полиграфиста либо мастера, изготовившего кожаный переплет.

Она поставила на проигрыватель компакт-диск Адриано Челентано — на прощание. Йоганнес любил его песни. Для него Челентано был настоящим мужчиной. «Azzurro» была единственной песней, которую Йоганнес знал на итальянском языке наизусть и с восторгом пел вместе со всеми на каждом деревенском празднике. Если он с того света сможет услышать ее, то наверняка обрадуется.

«Я слышу, как над крышами пролетает самолет…», — пел Адриано. Внезапно Магду охватила невыносимая тоска. Ей захотелось сесть в самолет и улететь отсюда. Оставить все и никогда больше сюда не возвращаться. Начать жизнь сначала. Без Йоганнеса и без чувства вины.

Придерживаясь одной рукой за перила, а другой плавно покачивая рюмку, так чтобы содержимое ее слегка колыхалось по кругу, омывая стеклянные стенки, Лука медленно двинулся вдоль галереи, который раз ощупывая взглядом свое богатство. Среди шедевров, собранных здесь, на втором этаже, как правило, изменения случались нечасто. Мало у кого было достаточно средств, чтобы приобрести какую-нибудь из выставленных здесь книг, а если таковой все же находился, то покупка всегда была целенаправленной, чтобы возместить некий пробел в личной коллекции, и потому редко составляла более одного или двух изданий сразу.

Внезапно она почувствовала какой-то неприятный запах, который, чем ближе она подходила к холодильнику, становился сильнее. Она обнюхала все вокруг и наконец обнаружила в сетке среди луковиц заплесневелый лимон.

Пополнялся магазин книгами почти исключительно за счет покупок выморочного имущества и — реже — отдельных изданий на специальных книжных аукционах.

Она выбросила лимон и почувствовала, что хочет есть. Ах да, она ведь не успела позавтракать.

Остатки завтрака все еще стояли на столе. Сначала она взяла пустую тарелку из-под мюсли, тщательно вымыла ее и поставила в шкаф. Потом отрезала кусочек хлеба и съела его с пармской ветчиной. И запила все это почти целой бутылкой воды.

Поэтому, увидев на полке незнакомую книгу, Лука застыл. Слегка нахмурившись, он поставил рюмку на перила и наклонился к стеклу, чтобы лучше рассмотреть роскошное издание с золоченым обрезом страниц, заключенное в черный кожаный переплет с золотым тиснением. Когда Лука прочел заглавие и имя автора, глаза его округлились от радостного изумления. Это было переработанное издание «Operette morali» Джакомо Леопарди^[3] в превосходном состоянии и, по-видимому, на языке оригинала — итальянском, родном языке Луки.

— Я так любила готовить для тебя, Йоганнес! — сказала она улыбаясь, расслабленно откинулась назад и взглянула в мертвые глаза мужа, которые смотрели на нее холодно и с упреком. — Похоже, мне будет не хватать наших совместных завтраков, обедов и ужинов.

Лука с заметным волнением опустился перед витриной на колени и открыл стекло. Достав из кармана рубашки очки, он дрожащими руками водрузил их на нос, после чего осторожно, будто боясь спугнуть свою добычу, наклонился и, наконец, обеими руками взялся за книгу. Крепко сжимая трофей, он аккуратно извлек его из шкафа и принялся внимательно осматривать со всех сторон. Внезапно лоб Луки прочертили глубокие морщины; он нахмурился и рывком встал на ноги, настороженно озираясь по сторонам, словно опасаясь, что кто-то скрытно следит за ним и видит в данный момент эту его чудесную находку. Так никого и не увидев, он вновь обратился к книге, которую по-прежнему сжимал в руках, и бережно ее раскрыл.

В этот момент она услышала снаружи шум мотора и затаила дыхание. Шум становился все громче. Она чуть-чуть отвернула гардину перед дверью террасы и посмотрела на улицу. Зеленый автомобиль «сузуки» как раз спускался с горы.

Изучив титульный лист, он обнаружил, что это первое издание, что, с учетом времени выпуска — это был 1827 год, — вполне оправдывало появление книги здесь, на «небесах». Лука провел пальцем по странице, с наслаждением ощутив плотную структуру бумаги, а затем поднес том к носу и понюхал его. Слегка пряный запах, исходивший от книги, отчасти напомнил ему аромат лаврового листа.

Магда сначала окаменела от ужаса, а потом перебралась к окну над раковиной для посуды. Через створки ставни она могла наблюдать за тем, что происходит снаружи, не опасаясь, что ее кто-то увидит. Она ждала.

По-прежнему бережно и осторожно переворачивая страницу за страницей, он продолжал изучать книгу, пока не дошел до оттиска гравюры на меди, на которой изображена была облаченная в рясу смерть с косой в руках. Иллюстрация была выполнена мастерски, и сколько Лука ни всматривался, он так и не сумел обнаружить на ней не малейшего изъяна. Довольно сложная техника оттиска гравюр на меди была весьма распространена в девятнадцатом столетии и отличалась от самых лучших образцов оттисков гравюр на дереве гораздо большей степенью четкости и изящества. Оттиск изображения на бумаге получался в два приема, ибо типографская краска проникала в углубления на медной пластине; сам же текст книг набирался литерами, которые отливались из свинца и были выпуклыми.

Машина остановилась прямо перед домом.

Лука одну за другой переворачивал страницы книги и с восхищением рассматривал прочие содержащиеся в ней оттиски медных гравюр. Дойдя до последней страницы, он снова нахмурился. Обычно здесь он или Иверсен всегда помещали ценник величиной с визитку с указанием цены и названием магазина, однако на этот раз ценник отсутствовал. Луку удивляло, что Иверсен решился на покупку столь дорогой книги, предварительно с ним не посоветовавшись. А то, что он выставил книгу на продажу без указания цены, было и вовсе не похоже на этого педанта.

Сердце Магды бешено билось, на лбу выступил пот.

Лука вновь настороженно обвел глазами все помещение, будто ожидая, что сейчас откуда-нибудь появятся члены некоего комитета по организации торжественной встречи, поприветствуют его и объяснят все таинственные нестыковки. Однако лишь очень немногие знали о его отъезде и возвращении, и им никогда бы и в голову не пришло использовать это в качестве предлога для празднования.

Двое мужчин вышли из машины, на которой было написано «Assistenza — Servizio — Manutenzione».[3] И огромными буквами «LIQUIGAS».[4]

«У нас еще достаточно газа, — подумала она. — И я никуда не звонила. Так какого же черта им здесь нужно?»

Лука пожал плечами, открыл наудачу первую попавшуюся страницу и начал читать вслух. Постепенно озабоченное выражение исчезло с его лица, уступив место радости от чтения на родном языке. Постепенно голос его окреп и повысился, слова гулко отдавались в заполненных книгами лабиринтах букинистического магазина. Прошло уже немало времени с тех пор, как Лука последний раз читал на родном языке, так что ему потребовалось несколько страниц, чтобы полностью преодолеть акцент и попасть в ритм текста. Тем не менее, вне всякого сомнения, он испытывал истинное удовольствие: глаза его сияли от счастья, а звучавшие в голосе восторженные ноты составляли резкий контраст меланхолическому содержанию читаемого им трактата.

Старший из мужчин энергично постучал в дверь.

Все это длилось недолго. Внезапно восторг на лице Луки сменился изумлением; он сделал пару шагов назад и наткнулся спиной на книжную витрину. В широко раскрытых от удивления глазах появилось выражение ужаса; костяшки пальцев, по-прежнему судорожно сжимавших раскрытую книгу, побелели от напряжения. Тело его дернулось вперед; волоча ноги и двигаясь, как механическая кукла, Лука приблизился к перилам галереи. Слепо наткнувшись на балюстраду, он опрокинул стоящую на ней рюмку с коньяком, которая полетела вниз. Устилавшее пол магазина мягкое ковровое покрытие приглушило звон разбившегося стекла.

Магда не сдвинулась с места. Она даже затаила дыхание, словно таким образом могла стать невидимкой.

Голос Луки становился все тише и глуше, ритм практически исчез; старый букинист едва выдавливал из себя слова. По лбу его струился пот, лицо побагровело от напряжения. Несколько капелек пота скатились со лба, скользнули по переносице и, сорвавшись с кончика носа, упали на книгу. Плотная бумага моментально с жадностью впитала их — так пересохшее русло реки впитывает дождевые капли.

— Accidenti, non сʼе nessuno, — проворчал его коллега, что значило не что иное, как «Проклятье, никого нет».

«Почему вы заранее не позвонили, идиоты? — подумала Магда. — Как это обычно принято. Как делают все».

Глаза Луки, почти полностью вышедшие из орбит, казалось, были прикованы к тексту. Он смотрел в книгу, не мигая, за исключением тех моментов, когда под ресницы затекал пот. Зрачки неотрывно бегали по строкам страницы, и как Лука ни пытался, он не мог даже повернуть головы, чтобы оторваться от книги, которую по-прежнему сжимал в руках, и перестать читать. Тело его сотрясала крупная дрожь, лицо болезненно исказилось: на нем застыла безобразная гримаса, из-за которой благообразный пожилой букинист выглядел не то психом, не то эпилептиком во время очередного припадка.

Старший снова постучал. Еще дольше, еще упорнее, еще сильнее.

Магда не двигалась, но ей стало дурно от страха.

Несмотря на столь явные физические признаки душевного расстройства, голос Луки по-прежнему заполнял все помещение букинистической лавки; правда, теперь он читал сбивчиво, делая время от времени неоправданные долгие паузы, которые внезапно сменялись безудержным потоком слов. От прежнего четкого ритма декламации не осталось и следа: фразы внезапно обрывались или же, наоборот, сливались — в полном противоречии со всеми правилами грамматики. По мере того как скорость чтения возрастала, ударения Лука делал все более и более произвольно. И хотя отдельные слова еще были узнаваемы, произношение, как и вся речь Луки, изменилось, стало неясным, трудным для восприятия, срывающиеся с его губ предложения казались лишенными всякого смысла. Порой, когда опустевшие легкие настоятельно требовали нового глотка воздуха, торопливое бормотание прерывалось похожими на всхлипы вздохами. Сделав со свистом очередной вдох, Лука продолжал прерванное чтение в еще более быстром темпе; его декламация напоминала стремительное течение водного потока, временами преодолевающего на своем пути некие препятствия.

Потом эти двое пошептались между собой. Магда не могла точно определить, что они говорят, но она услышала слово «Macchina», и ее бросило в жар.

Крупная дрожь так сильно сотрясала тело Луки, что деревянные перила галереи, на которые он тяжело опирался, громко скрипели. Старик обливался потом, кое-где он проступал сквозь одежду, а ковровое покрытие у ног Луки было все испещрено мокрыми пятнами, которые оставляли срывающиеся со лба капли.

Сразу стало понятно, в чем дело. Машина стояла перед дверью. Для итальянцев это явный признак того, что кто-то есть дома.

Неожиданно поток слов разом смолк, и дрожь прекратилась. Взгляд Луки был по-прежнему устремлен в книгу, однако выражение лица совершенно изменилось: вместо панического ужаса на нем теперь ясно читались спокойствие и умиротворенность. Старый букинист как-то вдруг обмяк и едва не повис на перилах, постепенно все больше перегибаясь через них; книга выскользнула из влажных рук и, шелестя страницами, упала на пол магазина. Под весом тела Луки перила жалобно треснули, а затем с ужасным грохотом целая секция балюстрады рухнула вниз, усыпая все заведение разлетающимися во все стороны мелкими и крупными обломками. На мгновение безжизненное тело Луки неподвижно застыло на краю галереи, потом, повинуясь силе тяжести, наклонилось и полетело вниз. Во время падения безвольно раскинутые в стороны руки и ноги Луки задели полки и стеллажи, увлекая их за собой.

«Я ведь могла уйти погулять, — подумала Магда, — или лечь спать. Или заболеть. Теперь самое главное — держать себя в руках. В конце концов, они же не будут взламывать дверь и врываться в дом только потому, что им никто не открывает».

Тело Луки рухнуло с глухим стуком в узкий проход между стеллажами, где сразу же оказалось погребенным под грудой книг и обломков, над которыми взметнулось облако пыли.

Но все эти мысли не могли унять ее сердцебиение.

Мужчины снова начали стучать в дверь, громко крича: «Signore Tillmann! Liquigas, buongiorno!» Но когда даже после этого никто не вышел, пожали плечами и уехали.

Магда глубоко вздохнула.

2

— Чуть-чуть не попались, — сказала она Йоганнесу. — Надеюсь, что больше гостей у нас сегодня не будет.

Каждый раз перед тем, как ему предстояло присутствовать на судебном заседании, Йон Кампелли спал крайне неспокойно, если, конечно, ему вообще удавалось заснуть. Вот и нынешняя ночь не стала исключением. В конце концов, устав ворочаться, он сдался — поднялся с постели, натянул темно-синий домашний халат и побрел на кухню. Там он приготовил себе кофе во френч-прессе и, прихлебывая ароматный напиток, принялся заново перебирать листки с набросками своей завтрашней заключительной речи. Несмотря на то что минувшим вечером он несколько раз внимательно просмотрел их, Йон вновь внимательно перечитал все написанное и даже попытался озвучить некоторые фразы, произнося их на разные лады, чтобы добиться наиболее убедительного звучания. Поэтому в четыре часа утра можно было услышать, как из квартиры в пентхаусе на Компанистрэде^[4] доносятся звуки сильного поставленного голоса, произносящего раз за разом одни и те же обороты, словно актер репетировал очередную роль.

Она собрала со стола посуду, оставшуюся после завтрака, и поставила все в посудомоечную машину.

Потом нежно погладила Йоганнеса по щеке, собрала волосы в пучок на затылке и вышла во двор, чтобы приняться за работу.

Поупражнявшись так пару часов, Йон выглянул за дверь, взял утреннюю газету и вернулся на кухню, где сварил себе свежий кофе и начал завтракать, пробегая глазами сообщения о последних событиях. Тем не менее при этом проект судебной речи по-прежнему находился в поле его зрения; время от времени он откладывал газету в сторону, брал листки и снова перечитывал отдельные места, прежде чем опять вернуться к ознакомлению с новостями и поглощению пищи.

В последние дни, когда Йоганнес еще был в Берлине, она нашла подходящее место. Это было непросто, поскольку название усадьбы говорило само за себя: La Roccia[5] была расположена в каменистой местности.

Никто из его коллег даже понятия не имел, какой гигантский объем работы лежал в основе произносимых Йоном заключительных судебных речей, однако именно этот упорный труд являлся причиной того, что, несмотря свою молодость, он уже стал известен как непревзойденный мастер своего дела. В результате, благодаря такой репутации, этот тридцатитрехлетний адвокат пользовался практически несомненным успехом у своих коллег, заставлял досадливо морщиться оппонентов и неизменно являлся объектом некоего безотчетного недоверчивого отношения со стороны пожилых представителей судебного сословия.

В принципе, это была огромная скала. Если копать здесь, то через тридцать-сорок сантиметров земля закончится и пойдет камень. Единственным шансом и, возможно, самой реальной возможностью был огород. Йоганнес очень любил его и почти каждый день по нескольку часов работал там. Пожалуй, будет правильно и хорошо, что именно он станет местом вечного упокоения.

Поэтому на тех судебных заседаниях, где он присутствовал, всегда собиралось много публики. Вот и сегодня с большой долей вероятности можно было предсказать аншлаг в зале, и это несмотря на то, что исход дела выглядел предопределенным заранее. Клиент Йона, иммигрант во втором поколении по имени Мухаммед Азлан, обвинялся в скупке краденого — впрочем, довольно безосновательно, как и трижды до этого. Вообще-то это уже тянуло на предвзятое отношение и полицейский произвол, однако Мухаммед воспринимал все обвинения и предпринятые против него действия на удивление спокойно и довольствовался лишь встречным иском о возмещении ущерба.

Хорошо было также то, что Йоганнес собрал в саду и в огороде все камни, а два года назад пригнал сюда четыре грузовика с плодородной почвой. В прошлую среду Магда купила оливковое деревце и уже даже вырыла яму для посадки, чтобы посмотреть, насколько глубоко можно копать. Она работала полтора часа, и яма получилась глубиной около восьмидесяти сантиметров. Достаточно, чтобы закопать человека. Полностью могилу она не успела подготовить. Да это было бы и слишком заметно.

Йон допил кофе и отправился в ванную. Включив душ, он сбросил на пол халат и, дожидаясь, пока вода нагреется до нужной температуры, взглянул на свое отражение в большом зеркале. Захватив большими и указательными пальцами складки над бедрами, он оттянул их в стороны и принялся внимательно изучать, как будто это было нечто, появившееся на теле в течение минувшей ночи. Пять лет назад у него был плоский, похожий на стиральную доску, живот с поперечными линиями мускулов, однако со временем, несмотря на все предпринимаемые им героические усилия для того, чтобы не допустить этого, весь рельефный рисунок мышц стерся, как будто его в одночасье слизнула волна морского прилива.

Если бы Йоганнес приехал раньше и увидел яму, она бы сказала, что хотела посадить оливковое дерево.

Но Йоганнес приехал лишь вчера вечером, когда было уже темно. И ей не пришлось врать.

Когда Йон стоял под душем, зазвонил мобильный телефон. Йон спокойно смыл шампунь и, нисколько не торопясь, закончил свой обычный утренний ритуал. Лишь после этого он взял наконец телефон и прослушал оставленное звонившим сообщение. Это был Мухаммед. В характерной для него чуть ленивой манере он сообщал, что продал свои «колеса» и поэтому просит подкинуть его к зданию суда. Йон попытался было перезвонить, однако номер оказался занят, так что ему пришлось тоже пообщаться с автоответчиком и поведать тому, что уже выезжает.

У нее был еще целый день впереди.

На улице моросил дождь. Добежав до своей машины, «мерседеса» SL-класса цвета «серый металлик», Йон торопливо открыл дверь, бросил свой портфель на пассажирское сиденье и забрался внутрь, где было сухо. Сквозь мокрое лобовое стекло казалось, что мир снаружи медленно течет и переливается, разноцветные дождевики прохожих расплывались, делая их похожими на какие-то фантастические существа, изображенные неопытной рукой ребенка. Как только он включил зажигание, «дворники» усиленно заработали. Вместе с каплями воды исчезли и фантастические существа; их сменили вполне реальные фигуры соотечественников Йона, одни из которых с недовольным видом спешно шли куда-то сквозь пелену дождя, а другие уныло застыли на месте, ежась под зонтами.

В девять часов она начала копать, в половине десятого у нее уже все болело, но она так и не продвинулась достаточно далеко.

Движение в направлении Нёрребро,^[5] несмотря даже на непогоду, было вялым; Йон то и дело нетерпеливо поглядывал на часы. Опоздание в зал суда обычно являлось дурной приметой вне зависимости от того, насколько выигрышным казался процесс, к тому же Йон всегда считал своевременное прибытие в суд делом собственной чести. Наконец ему все же удалось свернуть с Речного бульвара на Гриффенфельдсгаде, по которой он добрался до Стенгаде,^[6] где обитал Мухаммед. Он проживал в облицованном кирпичом типовом бетонном строении, где, однако, для каждой квартиры был предусмотрен либо палисадник, либо балкон. Возле этого здания, как, впрочем, и возле соседних домов, был просторный двор с хилым газончиком, невзрачной детской площадкой и выгоревшими на солнце скамейками.

На руках у нее появились водянки. Еще чуть-чуть, и между большим и указательным пальцем они превратятся в открытые раны. Она попила минеральной воды и какое-то время посидела среди бурьяна, который за последние недели затянул все вокруг. Йоганнесу понадобилась бы всего пара дней, чтобы огород выглядел так, словно тут никогда не росло ни единого сорняка. Обычно он сажал здесь помидоры, салат, огурцы, дыни и картошку, втыкал в землю лук, петрушку, базилик, а также сеял все, что можно посеять в июне. И был бесконечно счастлив. Хотя чаще всего приходилось оставлять сбор плодов Массимо, который стерег дом, когда их здесь не было, подстригал газоны, подрезал деревья, выпалывал сорняки, а заодно собирал урожай помидоров и прочих овощей.

Мухаммед занимал квартиру на первом этаже, что делало его счастливым обладателем палисадника площадью шесть квадратных метров, окруженного полутораметровой плетеной изгородью ядовито-зеленого цвета; когда-то, вероятно, она была окрашена в белый цвет. Гости Мухаммеда, как правило, предпочитали пользоваться входом через «парк», как называл садик сам хозяин, поэтому Йон пересек двор и решительно потянул на себя скрипучую калитку палисадника. Весь небольшой газон был завален пустыми картонными коробками, ящиками из-под молочных бутылок и поддонами, оставленными здесь хозяином после того, как они выполнили свое предназначение, и дожидавшимися того дня, когда консьерж наконец велит Мухаммеду избавиться от этого мусора. По всей ширине квартиры здесь был устроен довольно просторный навес, под которым стояли, укрытые от дождя, какие-то новые нераспечатанные коробки, ящики и поддон с двадцатикилограммовыми мешками собачьего корма.

В этот раз она не позволит ему заняться этим. Она не хотела, чтобы Массимо ползал по огороду. И еще, не дай бог, перекопал его, чтобы доставить ей радость.

В дальнем углу сорняки росли заметно сильнее, а посаженные там овощи были в два раза больше, чем обычно, потому что на этом месте был похоронен Бинго, белый терьер, которого они нашли на деревенской дороге. Пес был привязан к столбу с дорожным знаком, запуган и практически умирал с голоду.

Йон постучал в окно. Ждать ему пришлось недолго. За стеклом почти сразу же возникла фигура Мухаммеда. Из одежды на нем были лишь трусы, футболка и, что важнее всего, слуховая гарнитура мобильного телефона. Спереди на футболке крупными буквами была выведена надпись «Инородец», что было в общем-то типично для Мухаммеда — он обожал такие маленькие провокации с использованием наиболее скандальных стереотипов и предрассудков. Вставить фитиль чистопородным датчашкам — любителям «Экстраблад»,^[7] как он сам это называл, — было для него чем-то вроде хобби. Вместе с тем, в отличие от многих иммигрантов, он поступал подобным образом вовсе не от горечи или злости, а исключительно ради забавы и даже с некоторой долей самоиронии.

— Бинго, — сказал Йоганнес, когда они остановились и вышли из машины, — тебе повезло, мой друг по спорту. Радуйся, что мы тебя нашли. Для тебя это все равно что угадать шесть правильных цифр в лото.

Дверь распахнулась, и Мухаммед, широко улыбаясь, жестом пригласил Йона войти, одновременно продолжая беседовать по мобильному телефону. Насколько Йон мог судить, разговаривал он по-турецки. Помещение, в котором оказался Йон, служило Мухаммеду одновременно и гостиной, и рабочим кабинетом, и складом. Иногда также казалось, что хозяин использует его и в качестве сауны: здесь всегда стояла безумная жара и духота — по-видимому, специально для того, чтобы Мухаммед мог круглый год разгуливать по квартире в шортах и футболке.

Они усадили Бинго в машину на заднее сиденье, подкормили и попытались объяснить, что хорошая послушная собака, которая живет в Берлине и время от времени в Тоскане, не жрет ковры, не грызет мебель и обувь. А также не прыгает в постель и не ворует остатки еды со стола.

Мухаммед был профессиональным «конкурсантом-чемпионом». Этот термин был изобретен им самим и придавал более романтичный ореол его роду деятельности, чем подразумевалось ее содержанием. С наступлением эры Интернета многие фирмы убедились в том, что наилучшим способом заманить потенциальных покупателей на свой сайт является проведение какого-нибудь конкурса или же лотереи, участники которых могут выиграть разного рода товары, деньги, поездки и многое другое. Эффективной приманкой могут являться также электронные казино и проведение «блошиных аукционов». Самое главное здесь, что большинство из этих конкурсов не предусматривает никаких географических ограничений, что дает участникам, в какой бы точке земного шара они ни находились, поистине массу возможностей, и число этих возможностей постоянно растет.

Бинго внимательно выслушал все, наложил кучку под письменным столом и только через полгода понял, чего хотят люди, спасшие ему жизнь. И сообразил он это очень вовремя, потому что Магда, терпение которой закончилось, уже договорилась с приютом для животных.

Участие в возможно большем количество всех этих состязаний и конкурсов было для Мухаммеда — вне зависимости от того, что именно разыгрывалось, — вопросом добычи ежедневного пропитания, причем во многих случаях чуть ли не в буквальном смысле слова. Часть добычи, которую Мухаммед не использовал на личные нужды, он перепродавал, отчего его жилище стало похожим на торговый склад. Повсюду в его квартире громоздились картонные коробки и ящики с моющими средствами, продуктами для завтраков, чипсами, игрушками, разными сладостями, вином, минералкой, кофе, предметами личной гигиены, а также более габаритные товары, такие как морозильная камера фирмы «Атлас», электрическая плита «Занусси», велотренажер, тренажер для гребли и пара переносных круглых грилей Вебера. С точки зрения человека непосвященного жилище Мухаммеда походило на притон скупщика краденого, и потому его квартиру регулярно обыскивала полиция, принимая ее за склад подобного рода.

Жарким днем семь лет спустя Бинго умер в Ла Рочче после несчастного случая, повредив позвоночник, и от слабости сердца. Уже в пожилом возрасте, как можно было предполагать. Йоганнес выкопал могилу на краю огорода, завернул пса в его любимую подстилку и похоронил. Без надгробного камня, но со слезами на глазах.

И разлагающийся труп Бинго сделал эту землю плодородной.

— Ну что, как дела, шеф? — приветствовал Йона вопросом Мухаммед, подавая ему руку. По всей видимости, он уже окончил свою беседу, хотя полной уверенности в этом быть не могло, так как он почти никогда не расставался со своей телефонной гарнитурой.

Точно так же она хотела поступить с Йоганнесом…

Йон пожал его протянутую руку.

— У меня-то все готово, — сказал он, бросая выразительный взгляд на футболку своего клиента. — А что с тобой?