– Хрен его знает, что там! – огрызнулся начальник угро. – Значит, так. Кусков, беги в РОВД и получи пистолеты на меня и на Лаптева. Если дежурный начнет требовать карточки-заместители, передай ему, что я приду и такие карточки ему задам, что он забудет, как маму родную звали. Витя, найди электрика. Без света на крыше делать нечего. Там темно, как у негра в заднице.

– Человек, в которого вы стреляли, все еще там? – посматривая на люк, спросил Горшков.

Казачков ответил таким матом, что ему позавидовали бы все сапожники Советского Союза. Витя, понявший, что зря лезет с расспросами, умчался вниз. Вместо него на этаж поднялся Гордеев.

– Андрей, у тебя тесть картошку собрал? – спросил начальник РОВД. – Я Горшкова за ним отправил.

– Он что, единственный электрик в поселке?

– Не умничай, мать твою! Списки работников ДК у Дегтярева, а он дома сидит. Пока мы его сюда вывезем, проще за твоим тестем сгонять. Вадим, ты попал в кого или нет? Там мертвец наверху не валяется?

– Хрен там валяется, кверху днищем! – Казачков снова смачно выругался. – Откуда я знаю, есть там кто или нет? Я залез, слышу, кто-то в дальний угол убегает. Крикнул: «Стоять!» – а он не остановился. Я наугад шмальнул по нему, не знаю, зацепил или нет.

– Если там какой-нибудь бомж прятался, мы вовек не отпишемся!

– Откуда бомж возьмется в ДК? Что он здесь есть будет?

На крыше раздалось хлопанье голубиных крыльев, шуршание, возня, громкое кошачье мяуканье. Неожиданно сверху на пол из люка упали два камушка керамзита и кто-то отчетливо сказал: «Угу!»

– Андрей, – толкнул меня локтем Казачков, – сделай лицо попроще. Это филин.

– В ДК два выхода на крышу, – посматривая в люк, сказал Гордеев. – Если нам сделают свет, то можно организовать штурм с двух сторон. Если освещения не будет, то наверх даже незачем соваться. Тем более с оружием. Перестреляем друг друга в темноте.

Узнав о событиях в родном ДК, пришел Дегтярев.

– На крыше света нет и никогда не было! – заявил он. – До утра на чердаке делать нечего. Там днем-то полумрак, а сейчас вы там и вовсе ничего не найдете.

– С фонариками лезть придется, – помрачнел Казачков.

– С какими фонариками, Вадим Алексеевич, ты что говоришь? – запротестовал Дегтярев. – Это снизу, с земли, крыша у ДК маленькой кажется, а внутри она огромная! Она буквой «П» изгибается и по горизонтали не ровная, а с впадиной над кинозалом. Я тебе дело говорю: оставь все до утра. С крыши только два лаза, оба снизу закроете, и если там кто прячется, то он никуда уйти не сможет.

– Вячеслав Федорович, – спросил я директора ДК, – давно на этом люке замка нет?

Конечно, на самом деле он не имел в виду опьянение. В нынешнем состоянии Родригес мог выпить без последствий кварту бренди. Но они все-таки опрокинули по несколько стаканов, пока Родригес говорил — а ему нужно было высказаться. Наконец он умолк, а потом, помолчав, сказал:

– Вчера еще был, – неуверенно ответил он.

Я и Казачков переглянулись. Сколько времени ход на крышу был открыт, уже не установить.

— Значит, смерти объяснимы. Вот за чем охотился убийца.

В конце галереи появился Кусков, заметил Гордеева, к нам подходить не стал, а жестами показал, что он принес оружие.

Трэгер не сразу сообразил, что Еугенио Пьячере кардинал. Как и его предшественник Йозеф Ратцингер, Пьячере носил мантию только в конгрегации. На встречу он пришел в простой черной сутане, с беретом, низко надвинутым на лоб. Сняв убор, он словно похвалился лысиной. Встретив Трэгера и Родригеса улыбкой, Пьячере провел их в свой кабинет, закрыл дверь и жестом пригласил сесть. Сам он прошел к креслу с высокой спинкой, слишком просторному для него.

– Я пойду прогуляюсь до учителя, – вполголоса сказал я Казачкову. – Поспрашиваю у него про руну, посмотрю, собрал ли он картошку.

– Погоди пока, давай вначале здесь разберемся.

— Ваше известие очень тревожно, — тихо промолвил кардинал, переводя взгляд с Родригеса на Трэгера.

– А чего ему ждать? – Гордеев посмотрел на часы. Сотрудники КГБ должны были приехать с минуты на минуту. – Иди, Андрей, работай! Мы что, здесь втроем новый замок не повесим? Вячеслав Федорович прав: до утра на крыше делать нечего.

Родригес уронил плечи.

– А если я кого подстрелил? – Казачкова мучила сама перспектива отписываться перед прокуратурой за незаконное применение оружия. Ждать развития событий до утра он не хотел.

— Вы ничего не знали? — спросил он.

– Высунься в люк и потребуй сдаться, – предложил Дегтярев.

Казачков взобрался на лестницу, крикнул в темноту:

— Я ничего не знал. — На смену улыбке пришла опечаленность. — Порой я думаю, предполагала ли Богородица, сколько бед сотворит, открыв все эти тайны сестре Лусии.

– Эй ты! Если ты еще живой, дай знать, мы тебе окажем медицинскую помощь!

— Но разве третью тайну не обнародовали? — спросил Трэгер.

В ответ только встревоженные голуби захлопали крыльями. Человек, если он прятался на чердаке, признаков жизни не подавал.

– Иди, иди, Андрей, работай! – отправил меня Гордеев.

— Обнародовали. Все надеялись, что это положит конец самым безумным догадкам. Разумеется, то, что ее не раскрывали так долго, воспламенило любопытство. Появились самые странные домыслы о содержании третьего секрета. И наконец его святейшество — тогда он был кардиналом Ратцингером — решил положить всему этому конец. И вот тайну опубликовали, а кардинал написал замечательные комментарии. — На мгновение вернулась грустная улыбка. — И сразу же нас обвинили в обмане. Пошли слухи, что это не все.

Я отвел Кускова из коридора в фойе к входу в малый зал. Он распахнул китель: за поясом у Игорька, как у пирата Джона Сильвера, торчали рукоятки двух пистолетов Макарова.

– Какой из них мой? – спросил я.

Трэгер внимательно посмотрел на Пьячере.

– Андрюха, какая разница! Бери любой, потом разберетесь.

Я взял левый пистолет, выщелкнул обойму, проверил наличие патронов.

— Но больше ничего не было?

– Гордеев ничего не спрашивал, из какого пистолета Казачков стрелял?

– Да не дрейфь ты, Игорек! Ни в кого Вадим Алексеевич не попал.

— Огласке предали все.

– А вдруг попал и сразу насмерть? – не унимался Кусков.

– Тогда тебя, Игорь, посадят за халатность. Или за убийство. Прокурор уже пришел? Сходи у него проконсультируйся.

— Кто мог похитить послание? — спросил Трэгер.

– Спасибо, мать твою, успокоил! – Кусков выругался и сплюнул на пол. Если так дальше дело пойдет, к утру весь пол в ДК будет заплеванным, как солдатский плац после построения дембелей.

Пьячере развел руки, словно на мессе.

Я спустился на первый этаж и встретился с Михаилом Антоновым.

— С моей стороны было бы очень опрометчиво строить предположения.

– Мы баню истопили, – сказал он. – Приходи, помоешься. Марина у нас будет тебя ждать.

– Рад бы прийти, да пока придется грязным походить. Или умыться? Кристина Эрнестовна, мои коллеги не все мыло израсходовали?

— Мы вынуждены строить предположения, ваше высокопреосвященство, — заметил Родригес.

– Оставили обмылок. Полотенца, правда, нет. Витя Горшков его так перепачкал, что за неделю не отстираешь.

Я спустился в туалет, смыл грязь с лица, вытерся краем футболки и пошел к учителю.

И только тут до Трэгера дошло, что этот мягкий маленький священник, источающий святость, является одним из князей церкви.

14

— Предположения я оставлю вам, — любезно промолвил Пьячере. — Представляю, какое разочарование испытал похититель.

Солнце уже давно зашло. На улице быстро стемнело. Стало холоднее, чем днем. В воздухе появилось ощущение сырости. Завтра точно будет дождь. Вовремя с картошкой управились.

Далее кардинал развивал мысли, изложенные Ратцингером в примечаниях, сопровождавших публикацию третьей тайны в 2000 году. Суть христианской доктрины была полностью раскрыта еще во времена апостолов. Разумеется, затем происходило то, что кардинал Ньюмен назвал «развитием доктрины», — раскрытие нюансов, заложенных в основах веры. Но любое развитие истинно только тогда, когда не противоречит исходному откровению.

«Вот черт! – мысленно выругался я. – «Вовремя картошку выкопали!» Я уже начинаю рассуждать как местный житель. Еще немного, и начну интересоваться, как капустную рассаду на подоконнике выращивать. Воистину – бытие определяет сознание!»

— Мы узнаём все больше и больше о том, чего не в силах понять, по крайней мере в этой жизни. — Пьячере покрутил перстень на правой руке, словно опасаясь, что тот свалится с пальца.

Анатолий Седов жил с матерью минутах в десяти ходьбы от ДК, на берегу реки Иланки. Дом у них был бревенчатый, по верх-иланским меркам небольшой, но и не маленький. Чувствовалось, что когда-то, раньше, за домом лучше присматривали: подновляли краску на наличниках, подливали фундамент, заменяли треснувший шифер на крыше, а потом старый хозяин умер, а новому было все некогда заняться текущим ремонтом. Учитель Седов все свободное время уделял радиоделу: вел радиотехнический кружок в ДК, мастерил радиооборудование на дому. На просьбы соседей отремонтировать радиолу или телевизор всегда отвечал отказом, мол, нет ни времени, ни специальных навыков.

Первое, что мне бросилось в глаза в усадьбе Седовых, – остов сгоревшей стайки в огороде. От строения после пожара остались только обуглившиеся стены.

Разумеется, были и другие откровения, некоторые из которых получили официальное признание, однако и в их случае проверка на истинность заключалась в сравнении с каноном.

На кухне у Седовых горел свет, занавески были задернуты. Заслышав мои шаги, во дворе залаяла собака, судя по всему, беспородная шавка. На таких собак, брехливых, но трусливых, я уже насмотрелся в Верх-Иланске. В каждом втором дворе такой Тузик на цепи сидит, прохожих облаивает.

Скрипнув калиткой, я вошел во двор. Лохматая собачонка размером с четырехмесячную овчарку угрожающе зарычала.

— У откровений простым людям есть положительные и отрицательные стороны, — пробормотал Пьячере. — Многие подобные явления укрепляют веру. Плохое же заключается в страстном желании узнать, что ждет впереди, услышать пророчества. Есть те, кто, кажется, мечтает о конце света. Разумеется, явления Богородицы в Фатиме стали благословением для церкви. Павел Шестой посещал город, а за ним и Иоанн Павел Второй. Однако суть послания, услышанного в Фатиме, стара, как сама церковь. Молитва, раскаяние, воздержание. Вся тайна заключается в том, что на самом деле никакой тайны нет.

– Вот я тебе сейчас дам! – замахнулся я на дворняжку.

Она, звеня цепью, проворно спряталась в будку и стала надрывно лаять оттуда. Путь к крыльцу был расчищен.

— Но как же покушение? — напомнил Трэгер.

Как-то раз я самоуверенно вошел в незнакомый двор, где навстречу мне выпрыгнула здоровенная псина. У меня с собой была папка с бумагами. Защищаясь от собаки, я сунул папку ей в пасть и стал отступать. Собака со злости, что не может укусить меня, изодрала в клочья на папке весь дерматин, прокусила насквозь пачку бланков. Вот это я понимаю, сторож!

— Да, да, конечно. Покушение.

По местному обычаю, входная дверь у Седовых была не заперта. На замок двери в поселке закрывают только на ночь.

– Добрый вечер, – поприветствовал я хозяев, сидящих на кухне за накрытым столом.

– Присаживайтесь, поужинаем вместе, – предложил учитель.

К моменту расставания Трэгер решил: если он когда-нибудь обратится к религии, то будет мечтать, чтобы у его смертного одра стоял кардинал Пьячере.

– Спасибо. Я ненадолго, некогда рассиживаться…

«Сыщик на месте происшествия должен оценить обстановку с первого взгляда, – учили меня преподаватели Омской высшей школы милиции. – Первый взгляд на незнакомом месте – он самый важный, самый цепкий и самый контрастный.



Что я вижу? С кухни внутрь дома ведут две двери. В одну комнату дверь прикрыта, в другую распахнута настежь. Виден диван со смятой накидкой, пуховая подушка. Кто-то перед моим приходом спал на диване.

У матери учителя красные глаза, обвисшие щеки, цвет лица нездоровый, сероватый. В ушах и на шее грязь. Руки мелко подрагивают. Она виновато посматривает на меня. Все понятно: копала картошку, выпила в обед и проспала до вечера. Ей самой перед собой неловко, что так некрасиво получилось.

Беседуя на следующий день с отцом Кроу на крыше Ватиканской библиотеки, Трэгер уже знал о пропаже третьей тайны. И он никак не мог отделаться от мысли, что Кроу тоже об этом известно. Однако оставалось неясным, несмотря на вчерашнее замечание Родригеса, связаны ли как-либо убийства в Ватикане с исчезновением документов.

У учителя пьяненький блеск в глазах. Одет он в домашнюю одежду. От виска, вдоль лица к шее, тянется грязная полоса. Он, как и я, после полевых работ только умылся. Странно, обычно селяне моются в бане после работы на огороде и только потом садятся к столу. Если баню затопить не удалось, то любой мужик шею-то уж точно помоет.

На столе стоит сковородка с жаренной на сале картошкой, баночная килька в тарелочке, нарезанный хлеб, лук, початая бутылка водки, две стопки, стакан с морсом, кувшин. За столом, у посудного шкафа, пустая бутылка из-под сухого вина. В магазине оно годами пылится на полках, местные мужики его не пьют, считают за безградусную кислятину».

— Будьте осторожны, — напутствовал Трэгер Кроу, когда они спустились вниз и остановились у кабинета монсеньора.

– В поселке опять ЧП, опять убийство, – усталым голосом сказал я.

Они должны видеть, что я уже вымотался за день, мне уже ничего не интересно. Розыск преступника не дал никаких результатов, а к ним пришел исключительно по формальному поводу, так, кое-что уточнить.

– Кого убили? – хором спросили Седовы.

– Паксеева Юрия Иосифовича.

— Я всегда осторожен.

Мать учителя вздрогнула, а он только ухмыльнулся.

– Слава тебе господи! – Анатолий Седов взял со стола стакан, перелил морс в кувшин, наполнил стакан до половины водкой, большими глотками выпил, с присвистом выдохнул.

— Хорошо.

– Толя, да что же ты такое говоришь-то! – запричитала старуха. – Не по-людски же это!

– Да плевать, по-людски, не по-людски! – Учитель вытер рукавом рот, передернулся от большой дозы провалившегося в желудок спиртного. – Нашелся наконец-то человек, который раздавил эту гадину. Поделом ему! Давно пора.

Трэгер решил не говорить пока, что ему удалось установить связи Кроу с братством Пия IX.

– Где же это несчастье приключилось? – не глядя на меня, спросила старуха.

– Я к Нельке, – встал из-за стола учитель.

– Толя, да неужто ты думаешь, ей сейчас до разговоров с тобой? У них такое горе! Что о тебе люди-то подумают…

III

– Вы про меня забыли, – властно вмешался я в их разговор.

– Ах да, прошу прощения. – Учитель сел на место, вилкой поддел кильку, целиком отправил в рот.

– Вот такой знак что означает? – Я пальцем на столе нарисовал вытянутую букву «И» с вертикальной черточкой.

Моторный отсек лодки Святого Петра

– Ничего не понял, сейчас бумагу принесу. – Учитель сходил в соседнюю комнату, вернулся с тетрадкой и ручкой.

Я вновь нарисовал знак с бюста Ленина.

После ухода Трэгера Брендан Кроу еще час просидел в своем кабинете. Все, кто проходил мимо открытой двери, видели его за письменным столом, поглощенным работой, — этот день ничем не отличался от любого другого. Наконец Кроу поднялся и запер дверь, после чего долго стоял совершенно неподвижно, дыша глубоко и размеренно. Он был потрясен в тот жуткий день, когда по Ватикану разгуливал убийца; он был глубоко шокирован, обнаружив тело начальника на крыше. Но сейчас Кроу впервые прочувствовал правду в предостережении Трэгера. Он видел преступника. Если того схватят живым, Брендан Кроу должен будет сказать: «Это тот самый человек». Однако его беспокоила не только личная безопасность. Две жизни, которые Кроу вел на протяжении многих лет, теперь грозили превратиться в одну.

– Это скандинавская или древнегерманская руна, – уверенно сказал Седов, – но как она называется и что означает, не знаю. У них есть еще такая же руна, только без палочки посередине. Вроде бы это какой-то крюк. «Ведьмы крюк» или «Крюк вервольфа», что-то такое.

– Вервольф – это кто?

«Сейчас» — все, что было в послании Катены. Кроу получил его позавчера, в интернет-кафе на виа Боецио, проверив электронный почтовый ящик на имя Джона Берка. Фамилия Берка была последней из тех, которые он использовал в качестве связующего звена между собой и адресом почты, куда приходили сообщения от братства Пия IX. Все это казалось игрой.

– Волк-оборотень, персонаж многих древнегерманских легенд. А где вы нашли такую руну?

Я строго посмотрел на учителя. Он замялся:

– Ах да, не то спросил, извините.

Не каждый священник, получивший назначение в Рим, со временем разочаровывается в слишком приземленных сторонах закулисной жизни церковного руководства. Когда Джона Генри Ньюмена назначили кардиналом, он испросил разрешения не приезжать в Вечный город за красной шапкой, и такое разрешение было ему дано. Своим друзьям англичанин признался, что лучше не подходить слишком близко к моторному отсеку лодки Святого Петра. Брендан Кроу принадлежал к разочаровавшимся.

Все началось еще в годы студенчества — его потрясла ересь, которую преподаватели несли прямо под сенью Ватикана. Пришло время, и Кроу задумался: может быть, не профессоры, а он сам сбился с пути. Несомненно, эти безумные теории были известны курии, его святейшеству. Трактовка Второго Ватиканского собора ставила под сомнение само иерархическое устройство церкви. Утверждалось, что теперь мы люди Господа, а не монархическая бюрократия, ведущая отсчет с эпохи императора Константина. Нужно сомкнуть брешь между духовенством и паствой, а также между верующими мужчинами и женщинами. Безбрачие, заверяли их, скоро останется в прошлом, как напоминание о неудачной попытке понять в полной мере воплощенный характер веры. Кроу обратился к пожилому отцу Донохью, земляку-ирландцу, который преподавал историю церкви и не пользовался симпатией своих более радикальных коллег.

– Вы картошку успели выкопать? – смягчился я. – Завтра, говорят, дожди пойдут.

— Разумеется, все это чистой воды безумие, — ответил Донохью.

– Успели, – охотно ответили они.

Достав бутылку ирландского виски, он плеснул Брендану пол-унции.

— А вы не будете, преподобный?

Я сухо кивнул на прощание, вышел во двор, не обращая внимания на рвущуюся с цепи собаку, обогнул жилой дом, заглянул в баню. За спиной раздался скрип двери: или учитель, или его мать вышли на крыльцо посмотреть, куда же я делся, если на улицу не вышел? А я, спотыкаясь в темноте о кочки и лунки от выкопанной картошки, ушел через огороды в соседний проулок.

— Мне нужна трезвая голова.



Далее Донохью развил тему, затронутую им еще в лекциях. В долгой истории церкви период после очередного Вселенского собора нередко становился временем смуты. Особенно верно это в отношении Нового времени. Взять, к примеру, Первый Ватиканский собор. Донохью долго распространялся о Дёллингере,[23] лорде Актоне[24] и бичевании модернизма, о «старых католиках», отколовшихся от Рима. Похоже, в созерцании прошлого отец Донохью находил утешение: все пройдет. Однако Брендану Кроу этого было недостаточно.

К моему возвращению народу в ДК заметно прибавилось. Приехали представители КГБ и бригада судебных медиков из городского морга. Стараясь лишний раз не светиться перед большим начальством, я отыскал Казачкова.

Дисциплины, которые стали преподавать в архиерейских университетах Рима после собора, указывали на то, что произошел самый настоящий переворот. Казалось, деятелям Реформации шестнадцатого столетия предложили профессорские кафедры в Риме для распространения их доктрины. Оставался один маленький шаг до мысли, что в самом Ватикане к власти пришли враждебные силы, задумавшие разрушить церковь.

– Вадим Алексеевич, мне сегодня тут делать нечего. Отпустите меня домой, пойду у тестя в баньке помоюсь, перекушу.

Брендан Кроу упорно отказывался от подобной трактовки событий. Кто он такой, чтобы судить тех, кто гораздо мудрее его, гораздо образованнее, тех, кто занимает более ответственное положение? Быть может, различия не столь глубоки, как казалось? На протяжении многих лет после собора, пока трудился в заштатном ватиканском ведомстве, Кроу постоянно слушал споры по всем этим вопросам, которые казались ему лишь обменом точками зрения, причем все стороны вроде бы приводили убедительные аргументы. Но затем в 1985 году на Втором чрезвычайном синоде, сразу же после знаменитого «Доклада Ратцингера», собравшиеся епископы признали, что в недрах церкви сложилось превратное представление о соборе, завершившемся двадцать лет назад. Были перечислены и описаны все расхождения. Кроу испытал огромное облегчение, узнав, что все то, что раньше казалось ему лишь личным мнением, теперь определялось как истинный дух собора. Теперь наконец придут прозрачность и единство, похоронив угрюмые голоса недовольства.

– Со своей подружкой пообщаться не хочешь?

– С какой, с Ингой, что ли? Пусть из нее кагэбэшники соки пьют, она все равно ничего не знает. Кстати, учитель говорит, что наша руна может означать знак волка-оборотня, вервольфа.

Однако ничего не изменилось. Доклад синода положили на дальнюю полку к разъяснениям, вышедшими после Второго собора, которые упорно отказывались признавать все те, в ком Кроу теперь видел своих противников. Казалось, пришло время последовать примеру Донохью, покинуть Рим и вернуться в относительно благоразумную Ирландию. О, где-нибудь в сельском приходе в графстве Клэр Кроу смог бы найти поддержку в вере и набожности прихожан. Но вмешались два обстоятельства.

– Тьфу ты, мать его! – Казачков с досады сплюнул под ноги. – Только этой дребедени нам не хватало.

– Что случилось, Вадим Алексеевич, знакомое слово услышали? – подколол я.

Во-первых, Магуайр, тогда еще епископ, остановился в Ирландском колледже, где жил Брендан. Прелата только что произвели в кардиналы, и Магуайр приехал в Рим на церемонию. Однажды, когда Брендан расхаживал по гравийным дорожкам внутреннего дворика, в то время как почти все остальные забылись послеобеденным сном, его кто-то окликнул:

– «Вервольф» – это тайная фашистская организация по сопротивлению Советской армии, оккупировавшей Германию. Грубо говоря, это городские партизаны, набранные из подростков. Девиз «Вервольфа»: «Наша месть будет смертельной».

— Вижу, вы о чем-то задумались.

– Так я пойду? Специалистов по врагам народа целая орава приехала, разберутся, кто у нас в поселке волк, кто – оборотень, а кто – немецкий партизан.

— Боюсь, мои мысли недостойны Паскаля.

– Хрен они в чем разберутся! Сейчас умных вещей наговорят, туману напустят и укатят обратно в город. Ты вот что: иди помойся, перекуси, отдохни пару часиков. В четыре часа утра я тебя здесь жду, в ДК. Как только солнце взойдет, начнем штурм крыши.

Магуайру пришелся по душе ответ, и он узнал выговор западных графств. Он похлопал по скамейке, и Брендан сел рядом.

У Антоновых, несмотря на поздний час, меня ждали. В большой комнате был накрыт стол, расставлены тарелки и рюмки, на плите что-то подогревалось в кастрюльках, шипела сковорода.

Два ирландца в чужой стране, два священнослужителя из графства Клэр со множеством воспоминаний, опирающихся на всю святую Ирландию, — они быстро нашли общий язык. Брендан поведал о работе в Ватикане и упомянул о намерении вернуться домой. Магуайр вздохнул.

Хозяйственная Марина принесла для меня чистую одежду и обувь. Вот был бы номер, если бы я не к ним пошел, а к себе в барак! В чем бы я завтра штурмовал цитадель волка-оборотня?

— А я не вернусь.

– Иди в баню, она еще горячая, – с порога распорядилась жена Антонова. – Марина тебе чистое белье принесет.

Он сказал, что назначен главой Ватиканской библиотеки и архивов. Перед тем как расстаться, Магуайр предложил Брендану стать его помощником:

– Михаил Ильич, пускай пока у тебя побудет. – Я протянул Антонову пистолет.

— Мне нужен человек, чей итальянский я смогу понимать без труда.

– Ух ты, настоящий! – потянулся к оружию Петр.

Брендан попросил и получил день на размышления. После чего отправился к Катене.

– Не лезь, куда не просят! – прикрикнула на него мать. – Пальнешь еще, греха потом не оберемся.

О встрече он договорился еще до знакомства с Магуайром, намереваясь сообщить о возвращении в Ирландию. Однако теперь все значительно усложнилось. Если он примет предложение Магуайра, придется разорвать все связи с братством Пия IX, какими бы неофициальными и законспирированными они ни были.

– Иди, Андрей, никто твой ствол не тронет. – Антонов положил пистолет в сервант, прикрыл сверху вышитой салфеткой.

— Отец Кроу, наши молитвы услышаны! — воскликнул Катена.

Я помылся, переоделся, сел к столу. Михаил Ильич разлил водку по стограммовым стопкам.

Они не говорили лишних слов, все было и так понятно. Брендану Кроу предстояло стать в архиве своим человеком братства. Не стоило добавлять, что третья тайна хранится там.

– Ну что, – я поднял стопку, посмотрел на всех поочередно, – продолжим наше знакомство. Смотрины, часть вторая: «Как жених умеет вести себя за столом».

— Я не могу на это пойти.

Жена Антонова засмеялась:

— Не можете работать на благо церкви? Надеюсь, вы не подумали, будто я прошу вас вести подрывную деятельность? Те, кто этим занимается, уже в Ватикане.

– Больно остер ты на язык. Посмотрим, как дальше будет.

Катена умел убеждать, кроме того, неохотно признал Кроу, ему льстило единовременное внимание и Магуайра, и Катены. И все же многого Кроу не обещал. В последующие годы он поддерживал связь с Катеной, но тот ни разу не просил ни о чем, что могло бы подорвать доверие кардинала Магуайра. Порой Кроу почти удавалось убедить себя в том, что на самом деле он следит за Катеной и его братством. Но вот наступил тот страшный день, когда убийца пронесся по коридорам Ватикана, нашел виллу на крыше библиотеки и вонзил нож в грудь кардинала Магуайра.

Ужин прошел быстро. Из спиртного ограничились только одной бутылкой водки. Спать отец и мать Антоновы пошли в большую комнату, Петр – в отапливаемую пристройку, а я и сестры – в комнату, которая была когда-то детской. Крошечная комнатка с двумя узкими кроватями.

Он обнаружил третий секрет Фатимы на ночном столике в спальне Магуайра — там, куда кардинал, видимо, положил его, прочитав перед сном. Будь у убийцы чуть больше времени, он бы наверняка нашел папку. Кроу знал, почему кардинал так внимательно изучал материалы. После их опубликования в 2000 году нескончаемым потоком потекли письма, утверждавшие, что часть тайны осталась нераскрыта. Магуайр обещал раз и навсегда положить этому конец. В обстановке строжайшей секретности Кроу забрал документ и отнес начальнику. И вот теперь тайна Фатимы оказалась у него в руках.

Разумеется, нужно было вернуть бумаги в архив. Сам Кроу не испытывал ни малейшего желания узнать, имелись ли основания для жалоб. И он не смог бы внятно объяснить, ни тогда, ни потом, зачем положил папку в чемоданчик. Словно стремясь защитить тайну Фатимы, он отнес ее к себе в комнату в доме Святой Марфы. Из головы не выходил загадочный вопрос Чековского — «ты ли тот, которому должно прийти, или другого ожидать нам?» — и предположение Трэгера о том, что в Ватикане есть предатель. Кроу опасался, что Трэгер подозревает его.

По старинному русскому обычаю спать меня положили отдельно от невесты. Маринка с сестрой легли на соседнюю кровать.

Пришла мысль о маленьком Реми Пувуаре, снующем среди бесчисленных стеллажей. И тут его осенила другая идея — безумная идея, своим появлением обязанная рассказу Джона Берка о миллиардере-эксцентрике, у которого работала его сестра.

– Девчонки, – прошептал я, – мне скучно станет, я к вам ночью переберусь.

– Приходи, – захихикали они.

Я прикрыл глаза и провалился в сон.

IV

Всю ночь мне снились волки, превращающиеся в эсэсовских солдат. Оборотни гонялись за мной по лесу, я отстреливался из пистолета. Волки смеялись: «Ты ведь окно не проверил, балбес!»

«Он Крез, сотворивший себя сам»

Разбудили меня затемно. Жена Антонова быстро поджарила яичницу, налила кофе.

Комнаты Джона Берка и Брендана Кроу находились на одном этаже. Священники быстро сошлись; младший частенько обращался к старшему за советом, а Кроу был очарован пылким рвением молодого американца. Берк устроил Кроу обзорную экскурсию по папским академиям, а Кроу в свою очередь познакомил Берка со святая святых Ватиканской библиотеки и открытой частью архивов. Они подолгу беседовали, и на юного священника произвел большое впечатление широкий спектр познаний Кроу — патристика,[25] философия, древние рукописи — и непринужденная авторитетность в вопросах произведений искусства, хранящихся в музее. Именно последнее подтолкнуло отца Берка обратиться к старшему товарищу с просьбой помочь составить список, о котором говорила Лора.

– У вас нет подходящей на меня куртки? – спросил я. – Мне сегодня по крыше лазать придется. Перепачкаюсь весь.

– Сейчас посмотрим, – вполголоса ответил Михаил Ильич и вышел в сени.

Жена его прикрыла поплотнее дверь в детскую.

Однако прежде, чем Берк успел завести разговор, Кроу открыл ему жуткую правду о недавних смертях в Ватикане. После этого было непросто вернуться к пожеланиям Игнатия Ханнана.

– Ты там не геройствуй, – сказала она. – У меня еще обе девки не замужем.

— Тайны Розария? — спросил Кроу.

Вошел Антонов, принес относительно новую штормовку.

— Их лучшие отражения в живописи.

– На, примерь, должна подойти. Петя в ней в школе на картошку ездил.

— Едва ли в этом вопросе можно найти единодушие.

Куртка оказалась мне в самый раз.

— В таком случае лучшие на ваш взгляд.

– Скажите Марине, чтобы она все мои вещи в барак отнесла.

— Я мог бы назвать по две-три работы на каждую тайну.

– Иди, с Богом, – отмахнулась от меня жена Антонова. – Без тебя разберемся, что делать.

— Буду вам бесконечно признателен, — сказал Джон так, словно Кроу уже дал согласие.

Я сунул пистолет за пояс брюк и пошел в ДК.

— А каково назначение этого списка?

Вместо ответа Берк поведал другу об эксцентричном миллиардере из Нью-Гемпшира, начальнике его сестры.

— Полагаю, он захочет получить репродукции?

— Едва ли он рассчитывает на оригиналы.

15

Сам Берк посвятил несколько месяцев подбору архивных материалов для комиссии, рассматривающей вопрос о канонизации Пия IX, который в начале папства стоял на либеральных позициях, а затем, придя в ужас от политических потрясений и революций, кардинально изменил точку зрения. Он вынужден был бежать из Ватикана в Гаэту, тем самым встав в один ряд с папами, которым довелось страдать от светской власти. Ирландское красноречие добавило особого драматизма повествованию Берка о том, как Наполеон похитил и привез Папу в собор Нотр-Дам, чтобы тот короновал его императорской короной.

На улицах поселка было тихо-тихо, только кое-где, в частном секторе, лениво брехали собаки, да петухи прочищали горло перед утренней перекличкой.

— Но Наполеон сам возложил корону на свою голову. Бедный Пий.

У ДК с каждой стороны стояло по патрульному «уазику». Постовые милиционеры бдили, чтобы злодей не мог спуститься с крыши по веревке. В фойе Дома культуры меня встречал Казачков. От него за версту несло спиртным. Есть такой проверенный ментовский метод: для поддержания в ночное время физической и психической активности надо периодически взбадривать себя умеренными дозами водки. Не коньяка, не вина, а именно водки. Жизненной энергии с таким допингом хватает примерно на сутки, потом вырубает так, что, проснувшись, не можешь понять, где находишься и какое время суток за окном.

— Пий?

– Твой учитель тупой как сибирский валенок! – поприветствовал меня не спавший всю ночь начальник угро. – Кагэбэшники говорят, что руна на лбу у Ленина – это «волчий крюк», языческий символ, спасающий от оборотней. А ты вервольф, вервольф! Партизаны, ахтунг!

— Пий Седьмой. После фиаско в России он предложил защиту и убежище членам семьи Наполеона. Истинно христианский жест. Некоторые считают поражение Наполеона в России наказанием за то, как он обошелся с Папой.[26]

Откуда-то со стороны буфета появился мужчина, показавшийся мне знакомым. Так и есть! Это чекист, допрашивавший меня весной. Помнится, он интересовался положением дел в Заводском РОВД, где я тогда работал.

Сытый по горло этой темой, Берк перевел разговор на драматическую трилогию Поля Клоделя.

– Ба, знакомые все лица! – Он протянул мне руку. – Как живется вдали от цивилизации?



– Вашими молитвами. Не подскажете, где можно почитать литературу о рунах?

Время от времени приятели отправлялись ужинать в ресторан «Амброджио» на Борго-Пио, как говорил Брендан, «отстраняясь на время от блаженства». А может, не он первым это сказал: речь священника представляла собой антологию цитат. В хорошую погоду друзья устраивались за столиком на улице. Так они и поступили в тот вечер.

– В открытой печати нигде не прочитаешь. Но я для вас набросал короткую справку о руническом символизме в Третьем рейхе. Держи. – Он протянул лист с машинописным текстом и выполненными от руки иллюстрациями.

Я спрятал листок в карман.

— Джон, расскажи подробнее о человеке, у которого работает твоя сестра.

– Ну что, займемся делом? – Чекист посмотрел на часы. – Или мы кого-то ждем?

– Сейчас начальник РОВД подойдет, и начнем. Кристина Эрнестовна, один раз!

— Кажется, я и так рассказал все, что знаю. Он миллиардер.

Вахтерша нажала кнопку, и по всему ДК раздался звонок, обычно оповещающий зрителей о времени до начала киносеанса. Разбуженные таким необычайным будильником, со второго этажа спустились заспанные Горшков и Кусков. Их Казачков вчера по домам не отпустил.

— Это гипербола? — вскинул брови Кроу.

— Судя по всему, нет.

– Всем привет! – В фойе, сопровождаемый тремя рядовыми милиционерами, вошел свеженький, бодрый Гордеев. – Все на месте или кого не хватает?

— Состояние досталось ему в наследство?

Сверху, прыгая через две ступеньки, сбежали участковый и старшина райотдела.

— Отнюдь. Он Крез, сотворивший себя сам. Электроника.

– Теперь все, – доложил Казачков.

— Хансон?

– Значит, так.

— Ханнан. Игнатий Ханнан.

Мы выстроились полукругом вокруг Гордеева.

— Ирландец?

– С улицы здание ДК надежно блокировано. Нам предстоит проверить чердак и крышу. Наверх пойдем двумя штурмовыми группами по три человека. Второй эшелон – еще две группы по два милиционера. Старшина останется в фойе, остальные – стройся!

— Похоже.

На лицах у изумленной верх-иланской братии было написано: «Семен Григорьевич, что за понты?» – но возражать никто не стал. Пусть заезжий комитетчик посмотрит, какая у нас в отделе железная дисциплина!

— Ага, похоже, ирландец. — Брендан начал набивать табаком трубку. — И набожный, хоть и богатый?

Мы выстроились в шеренгу по двое. Рядом со мной стояли Казачков и Горшков. От обоих одинаково несло перегаром, но Виктор выглядел заспанным. Молодец! И выпить успел, и покемарить.

— Интерес к религии проснулся совсем недавно. На протяжении многих лет Игнатий Ханнан был слишком занят, чтобы вспоминать о вере, но внезапно она вернулась. Наверное, теперь к нему больше подходит определение «фанатично набожный».

– Слушай боевой приказ! – торжественно произнес начальник РОВД. – Предположительно на чердаке Дома культуры может скрываться особо опасный вооруженный преступник. При его задержании оружие применять согласно приказам министра внутренних дел СССР и ведомственным инструкциям. При вооруженном сопротивлении разрешаю открывать огонь на поражение без предупреждения. Первая штурмовая группа: старший – Казачков!

Берк рассказал Брендану о копии лурдского грота, который Ханнан установил перед зданием правления своей компании.

Вадим Алексеевич с места крикнул:

— Вот как!

– Я!

— Полагаю, будет трудно воздвигнуть что-нибудь вроде Фатимы.

– …С ним идут Кусков и Андющенко. Вторая группа: старший Лаптев…

Кроу молчал, попыхивая трубкой и рассматривая прохожих.

От неожиданности я вздрогнул, но, не раздумывая, гаркнул:

— Возможно, его заинтересует Ла-Салетт.

– Я!

На лице Берка отобразилось недоумение.

– … С ним идут Горшков и Лесков. Я руковожу штурмом от малого зала. Сигнал к началу операции – звонок.

— Celle, qui pleure?[27]

– Я не опоздал? – в фойе забежал запыхавшийся Дегтярев. Под распахнутой на груди курткой тускло поблескивал орден Красной Звезды.

Берк покачал головой. Подавшись вперед, Кроу повел рассказ о явлениях в Ла-Салетте, имевших место в девятнадцатом столетии. Знаком ли Берк с Леоном Блуа? Жаль, он должен обязательно его прочитать. Писатель очень интересовался ла-салеттскими пророчествами, явственно указывавшими на все плохое, что происходило в недрах церкви.

– Товарищ Гордеев, – обратился к начальнику райотдела представитель КГБ, – я пойду в группе Лаптева, а мой коллега будет подстраховывать товарища Казачкова.

— Только не говори, что имя Жак Маритен[28] тебе ничего не говорит.

Возражений против усиления штурмовых групп Гордеев не имел. Естественно, попробовал бы он возразить комитетчикам! Они наши старшие братья, их слово – закон.

— Разумеется, Маритена я знаю.

– Вопросы есть? – Гордеев обвел взглядом свое разношерстное воинство. – Тогда начали! Кристина!

— Крестник Блуа, как и его жена Раисса. Маритен написал книгу о Ла-Салетте, но ему настоятельно посоветовали ее не издавать.

– Да готова я, готова! – отозвалась от стойки вахтерша. – Всю ночь тут стою, как часовой, жду, когда кнопку нажимать.

— Почему?

У приставной лестницы на чердак мы выстроились. Я передернул затвор и залез наверх, спиной уперся в крышку люка. За мной на ступеньки поднялся Горшков с пистолетом и фонариком. Комитетчику и участковому на лестнице места не хватило.

— Папа посоветовал, — многозначительно вскинул брови Кроу.

Мысли в голове у меня роились, как пыль под свежим ветерком на летней проселочной дороге: «А я в Сибири, мама, ел пельмени… Окно, какое окно я не проверил? Вчера Наташка стояла в одной ночнушке в дверях, свет из кухни просвечивал ее насквозь. Специально ведь стояла, чтобы я полюбовался на ее фигуру… Волк-оборотень влез в окно, там спала бабушка Красной Шапочки…»



Накануне возвращения в Америку Лора пригласила Джона на чай в гостиницу, и тот захватил с собой Брендана. К его радости, сестра и эрудированный ирландец быстро нашли общий язык.

Зы-ы-ы-ынь!