И по морщинам старика, Как тени облака, слегка Промчались тени черных дум, Встревоженный и быстрый ум Вблизи предвидел много бед. Он жил: он знал людей и свет, Он злом не мог быть удивлен; Добру ж давно не верил он, Не верил… только потому, Что верил некогда всему!



И вспыхнул в нем остаток сил, Он с ложа мягкого вскочил, Соболью шубу на плеча Накинул он — в руке свеча, И вот, дрожа, идет скорей К светлице дочери своей. Ступени лестницы крутой Под тяжкою его стопой Скрыпят, и свечка раза два Из рук не выпала едва.



Он видит: няня в уголке Сидит на старом сундуке И спит глубоко и порой Во сне качает головой; На ней, предчувствием объят, На миг он удержал свой взгляд — И мимо, но, послыша стук, Старуха пробудилась вдруг, Перекрестилась, и потом Опять заснула крепким сном, И, занята своей мечтой, Вновь закачала головой.



Стоит боярин у дверей Светлицы дочери своей, И чутким ухом он приник К замку — и думает старик: «Нет! непорочна дочь моя, А ты, Сокол, ты раб, змея, За дерзкий, хитрый свой намек Получишь гибельный урок!» Но вдруг… о горе, о позор! Он слышит тихий разговор!..

1-й голос

О! погоди, Арсений мой! Вчера ты был совсем другой. День без меня — и миг со мной?..

2-й голос

Не плачь… утешься! Близок час — И будет мир ничто для нас. В чужой, но близкой стороне Мы будем счастливы одне, И не раба обнимешь ты Среди полночной темноты. С тех пор, ты помнишь, как чернец Меня привез и твой отец Вручил ему свой кошелек, С тех пор, задумчив, одинок, Тоской по вольности томим, Но нежным голосом твоим И блеском ангельских очей Прикован у тюрьмы моей, Задумал я свой край родной Навек оставить, но с тобой!.. И скоро я в лесах чужих Нашел товарищей лихих, Бесстрашных, твердых как булат. Людской закон для них не свят, Война — их рай, а мир — их ад. Я отдал душу им в заклад, Но ты моя — и я богат!..



И голоса замолкли вдруг. И слышит Орша тихий звук, Звук поцелуя… и другой…Он вспыхнул, дверь толкнул рукой И исступленный и немой Предстал пред бледною четой…. . . . . . . . . . . .



Боярин сделал шаг назад, На дочь он кинул злобный взгляд, Глаза их встретились — и вмиг Мучительный, ужасный крик Раздался, пролетел — и стих. И тот, кто крик сей услыхал, Подумал, верно, иль сказал, Что дважды из груди одной Не вылетает звук такой. И тяжко на цветной ковер, Как труп бездушный с давних пор. Упало что-то. И на зов Боярина толпа рабов, Во всем послушная орда, Шумя сбежалася тогда, И без усилий, без борьбы Схватили юношу рабы.



Нем и недвижим он стоял, Покуда крепко обвивал Все члены, как змея, канат; В них проникал могильный хлад, И сердце громко билось в нем Тоской, отчаяньем, стыдом.



Когда ж безумца увели И шум шагов умолк вдали И с ним остался лишь Сокол, Боярин к двери подошел, В последний раз в нее взглянул, Не вздрогнул, даже не вздохнул, И трижды ключ перевернул В ее заржавленном замке… Но… ключ дрожал в его руке! Потом он отворил окно: Всё было на небе темно, А под окном меж диких скал Днепр беспокойный бушевал.И в волны ключ от двери той Он бросил сильною рукой, И тихо ключ тот роковой Был принят хладною рекой.



Тогда, решив свою судьбу, Боярин верному рабу На волны молча указал, И тот поклоном отвечал… И через час уж в доме том Всё спало снова крепким сном, И только не спал в нем один Его угрюмый властелин.



Глава 2

The rest thou dost already know, And all my sins, and half my woe, But talk no more of penitence…[293] Byron


Народ кипит в монастыре; У врат святых и на дворе Рабы боярские стоят. Их копья медные горят, Их шапки длинные кругом Опушены густым бобром; За кушаком блестят у них Ножны кинжалов дорогих. Меж них стремянный молодой, За гриву правою рукой Держа боярского коня, Стоит; по временам, звеня, Стремена бьются о бока; Истерт ногами седока, В пыли малиновый чепрак;Весь в мыле, серый аргамак Мотает гривою густой, Бьет землю жилистой ногой, Грызет с досады удила, И пена легкая, бела, Чиста, как первый снег в полях, С железа падает на прах.



Но вот обедня отошла, Гудят, ревут колокола. Вот слышно пенье — из дверей Мелькает длинный ряд свечей; Вослед игумену-отцу Монахи сходят по крыльцу И прямо в трапезу идут: Там грозный суд, последний суд Произнесет отец святой Над бедной грешной головой!



Безмолвна трапеза была. К стене налево два стола И пышных кресел полукруг, Изделье иноческих рук, Блистали тканью парчевой; В большие окна свет дневной, Врываясь белой полосой, Дробяся в искры по стеклу, Играл на каменном полу. Резьбою мелкою стена Была искусно убрана, И на двери в кружках златых Блистали образа святых. Тяжелый, низкий потолок Расписывал как знал, как мог Усердный инок… Жалкий труд! Отнявший множество минут У бога, дум святых и дел: Искусства горестный удел!..



На мягких креслах пред столом Сидел в бездействии немом Боярин Орша. Иногда Усы седые, борода,С игривым встретившись лучом,Вдруг отливали серебром, И часто кудри старика От дуновенья ветерка Приподымалися слегка. Движеньем пасмурных очей Нередко он искал дверей, И в нетерпении порой Он по столу стучал рукой.



В конце противном залы той Один, в цепях, к нему спиной, Покрыт одеждою раба, Стоял Арсений у столба. Но в молодом лице его Вы не нашли б ни одного Из чувств, которых смутный рой Кружится, вьется над душой В час расставания с землей. Хотел ли он перед врагом Предстать с бесчувственным челом, С холодной важностью лица И мстить хоть этим до конца? Иль он невольно в этот миг Глубокой мыслию постиг, Что он в цепи существ давно Едва ль не лишнее звено?.. Задумчив, он смотрел в окно На голубые небеса, — Его манила их краса, И кудри легких облаков, Небес серебряный покров, Неслись свободно, быстро там, Кидая тени по холмам. И он увидел: у окна, Заботой резвою полна, Летала ласточка — то вниз, То вверх под каменный карниз Кидалась с дивной быстротой И в щели пряталась сырой; То, взвившись на небо стрелой, Тонула в пламенных лучах… И он вздохнул о прежних днях, Когда он жил, страстям чужой, С природой жизнию одной.Блеснули тусклые глаза, Но это блеск был — не слеза; Он улыбнулся, но жесток В его улыбке был упрек!



И вдруг раздался звук шагов, Невнятный говор голосов, Скрып отворяемых дверей… Они! — взошли! — толпа людей В высоких, черных клобуках, С свечами длинными в руках. Согбенный тягостью вериг Пред ними шел слепой старик, Отец игумен: Сорок лет Уж он не знал, что божий свет, Но ум его был юн, богат, Как сорок лет тому назад. И крест держал перед собой; И крест осыпан был кругом Алмазами и жемчугом. И трость игумена была Слоновой кости, так бела, Что лишь с седой его брадой Могла равняться белизной.



Перекрестясь, он важно сел, И пленника подвесть велел, И одного из чернецов Позвал по имени, — суров И холоден был вид лица Того святого чернеца. Потом игумен, наклонясь, Сказал боярину, смеясь, Два слова на ухо. В ответ На сей вопрос или совет Кивнул боярин головой… И вот слепец махнул рукой! И понял данный знак монах, Укор готовый на устах Словами книжными убрал И так преступнику вещал: «Безумный, бренный сын земли! Злой дух и страсти привелиТебя медовою тропой К границе жизни сей земной. Грешил ты много, но из всех Грехов страшней последний грех. Простить не может суд земной, Но в небе есть судья иной: Он милосерд — ему теперь При нас дела свои поверь!»

Арсений

Ты слушать исповедь мою Сюда пришел — благодарю! Не понимаю, что была У вас за мысль? — Мои дела И без меня ты должен знать, А душу можно ль рассказать? И если б мог я эту грудь Перед тобою развернуть, Ты, верно, не прочел бы в ней, Что я бессовестный злодей! Пусть монастырский ваш закон Рукою бога утвержден, Но в этом сердце есть другой, Ему не менее святой: Он оправдал меня — один Он сердца полный властелин! Когда б сквозь бедный мой наряд Не проникал до сердца яд, Тогда я был бы виноват. Но всех равно влечет судьба: И под одеждою раба, Но полный жизнью молодой, Я человек, как и другой. И ты, и ты, слепой старик, Когда б ее небесный лик Тебе явился хоть во сне, Ты позавидовал бы мне, И, в исступленье, может быть, Решился б также согрешить, И клятвы б грозные забыл, И перенесть бы счастлив был За слово, ласку или взор Мое мученье, мой позор!..

Орша

Не поминай теперь об ней, — Напрасно!.. У груди моей, Хоть ныне поздно вижу я, Согрелась, выросла змея!.. Но ты заплатишь мне теперь За хлеб и соль мою, поверь. За сердце ж дочери моей Я заплачу тебе, злодей, Тебе, найденыш без креста, Презренный раб и сирота!..

Арсений

Ты прав… не знаю, где рожден! Кто мой отец, и жив ли он? Не знаю… люди говорят, Что я тобой ребенком взят, И был я отдан с ранних пор Под строгий иноков надзор, И вырос в тесных я стенах Душой дитя — судьбой монах! Никто не смел мне здесь сказать Священных слов: «отец» и «мать»! Конечно, ты хотел, старик, Чтоб я в обители отвык От этих сладостных имен? Напрасно: звук их был рожден Со мной. Я видел у других Отчизну, дом, друзей, родных, А у себя не находил Не только милых душ — могил! Но нынче сам я не хочу Предать их имя палачу И всё, что славно было б в нем, Облить и кровью и стыдом: Умру, как жил, твоим рабом!.. Нет, не грози, отец святой; Чего бояться нам с тобой? Обоих нас могила ждет… Не всё ль равно, что день, что год? Никто уж нам не господин; Ты в рай, я в ад — но путь один! С тех пор, как длится жизнь моя, Два раза был свободен я,Последний ныне. В первый раз, Когда я жил еще у вас, Среди молитв и пыльных книг, Пришло мне в мысли хоть на миг Взглянуть на пышные поля, Узнать, прекрасна ли земля, Узнать, для воли иль тюрьмы На этот свет родимся мы! И в час ночной, в ужасный час, Когда гроза пугала вас, Когда, столпясь при алтаре, Вы ниц лежали на земле, При блеске молний роковых Я убежал из стен святых; Боязнь с одеждой кинул прочь, Благословил и хлад и ночь, Забыл печали бытия И бурю братом назвал я. Восторгом бешеным объят, С ней унестись я был бы рад, Глазами тучи я следил, Рукою молнию ловил! О старец, что средь этих стен Могли бы дать вы мне взамен Той дружбы краткой, но живой Меж бурным сердцем и грозой?..

Игумен

На что нам знать твои мечты? Не для того пред нами ты! В другом ты ныне обвинен, И хочет истины закон. Открой же нам друзей своих, Убийц, разбойников ночных, Которых страшные дела Смывает кровь и кроет мгла, С которыми, забывши честь, Ты мнил несчастную увезть.

Арсений

Мне их назвать? Отец святой, Вот что умрет во мне, со мной. О нет, их тайну — не мою — Я неизменно сохраню,Пока земля в урочный час Как двух друзей не примет нас. Пытай железом и огнем, Я не признаюся ни в чем; И если хоть минутный крик Изменит мне… тогда, старик, Я вырву слабый мой язык!..

Монах

Страшись упорствовать, глупец! К чему? Уж близок твой конец, Скорее тайну нам предай. За гробом есть и ад и рай, И вечность в том или другом!..

Арсений

Послушай, я забылся сном Вчера в темнице. Слышу вдруг Я приближающийся звук, Знакомый, милый разговор, И будто вижу ясный взор… И, пробудясь во тьме, скорей Ищу тех звуков, тех очей… Увы! они в груди моей! Они на сердце как печать, Чтоб я не смел их забывать, И жгут его, и вновь живят… Они мой рай, они мой ад! Для вспоминания об них Жизнь — ничего, а вечность — миг!

Игумен

Богохулитель, удержись! Пади на землю, плачь, молись, Прими святую в грудь боязнь… Мечтанья злые — божья казнь! Молись ему…

Арсений

Напрасный труд! Не говори, что божий суд Определяет мне конец: Всё люди, люди, мой отец! Пускай умру… но смерть мояНе продолжит их бытия, И дни грядущие мои Им не присвоить, и в крови, Неправой казнью пролитой, В крови безумца молодой Им разогреть не суждено Сердца, увядшие давно; И гроб без камня и креста, Как жизнь их ни была свята, Не будет слабым их ногам Ступенью новой к небесам; И тень несчастного, поверь, Не отопрет им рая дверь!.. Меня могила не страшит: Там, говорят, страданье спит В холодной, вечной тишине, Но с жизнью жаль расстаться мне! Я молод, молод, — знал ли ты, Что значит молодость, мечты? Или не знал? Или забыл, Как ненавидел и любил? Как сердце билося живей При виде солнца и полей С высокой башни угловой, Где воздух свеж и где порой В глубокой трещине стены, Дитя неведомой страны, Прижавшись, голубь молодой Сидит, испуганный грозой?.. Пускай теперь прекрасный свет Тебе постыл… ты слеп, ты сед, И от желаний ты отвык… Что за нужда? Ты жил, старик! Тебе есть в мире что забыть, Ты жил — я также мог бы жить!..



Но тут игумен с места встал, Речь нечестивую прервал, И негодуя все вокруг На гордый вид и гордый дух, Столь непреклонный пред судьбой, Шептались грозно меж собой, И слово «пытка» там и там Вмиг пробежало по устам,Но узник был невозмутим, Бесчувственно внимал он им. Так, бурей брошен на песок, Худой, увязнувший челнок, Лишенный весел и гребцов, Недвижим ждет напор валов.· · · · · ·· · · · · ·· · · · · ·



…Светает. В поле тишина. Густой туман, как пелена С посеребренною каймой, Клубится над Днепром-рекой. И сквозь него высокий бор, Рассыпанный по скату гор, Безмолвно смотрится в реке, Едва чернея вдалеке. И из-за тех густых лесов Выходят стаи облаков, А из-за них, огнем горя, Выходит красная заря. Блестят кресты монастыря; По длинным башням и стенам И по расписанным вратам Прекрасный, чистый и живой, Как счастье жизни молодой, Играет луч ее златой.



Унылый звон колоколов Созвал уж в храм святых отцов; Уж дым кадил между столбов, Вился струей, и хор звучал… Вдруг в церковь служка прибежал, Отцу игумену шепнул Он что-то скоро — тот вздрогнул И молвил: «Где же казначей? Поди спроси его скорей, Не затерял ли он ключей!» И казначей из алтаря Пришел, дрожа и говоря, Что все ключи еще при нем, Что не виновен он ни в чем!Засуетились чернецы, Забегали во все концы, И свод нередко повторял «Бежал! кто? как бежал?» И в монастырскую тюрьму Пошли один по одному, Загадкой мучаясь простой, Жильцы обители святой!..



Пришли, глядят: распилена Решетка узкого окна, Во рву притоптанный песок Хранил следы различных ног; Забытый на песке лежал Стальной, зазубренный кинжал, И польский шелковый кушак Изорван, скручен кое-как, К ветвям березы под окном Привязан крепким был узлом.



Пошли прилежно по следам: Они вели к Днепру — и там Могли заметить на мели Рубец отчалившей ладьи. Вблизи, на прутьях тростника Лоскут того же кушака Висел, в воде одним концом, Колеблем ранним ветерком.



«Бежал! Но кто ж ему помог? Конечно, люди, а не бог!.. И где же он нашел друзей?» — Так, собираясь, меж собой Твердили иноки порой.



Глава 3

’Tis he! ’tis he! I know him now; I know him by his pallid brow…[294] Byron


Зима! Из глубины снеговВстают, чернея, пни дерёв,Как призраки, склонясь челомНад замерзающим Днепром.Глядится тусклый день в стеклоПрозрачных льдин — и занеслоОвраги снегом. На зареЛишь заяц крадется к нореИ, прыгая назад, вперед,Свой след запутанный кладет,Да иногда, во тьме ночной,Раздастся псов протяжный вой,Когда, голодный и худой,Обходит волк вокруг гумна.И если в поле тишина,То даже слышны издалиЕго тяжелые шаги,И скрып, и щелканье зубов;И каждый вечер меж кустовСто ярких глаз, как свечи в ряд,Во мраке прыгают, блестят…



Но вьюги зимней не страшась,Однажды в ранний утра часБоярин Орша дал приказСобраться челяди своей,Точить ножи, седлать коней,И разнеслась везде молва,Что беспокойная ЛитваС толпою дерзких воеводНа землю русскую идет.От войска русского гонцыВо все помчалися концы,Зовут бояр и их людейНа славный пир — на пир мечей!



Садится Орша на коня,Дал знак рукой, — гремя, звеня,Средь вопля женщин и детей,Все повскакали на коней,И каждый с знаменьем крестаЗа ним проехал в ворота;Лишь он, безмолвный, не крестясь,Как бусурман, татарский князь,К своим приближась воротам,Возвел глаза — не к небесам;Возвел он их на терем тот,Где прежде жил он без забот,Где нынче ветер лишь живетИ где, качая изредкаДверь без ключа и без замка,Как мать качает колыбель,Поет гульливая метель!..

*

· · · · · ·· · · · · ·· · · · · ·Умчался дале шумный бой,Оставя след багровый свой…Между поверженных коней,Обломков копий и мечейВ то время всадник разъезжал;Чего-то, мнилось, он искал,То низко голову склоняДо гривы черного коня,То вдруг привстав на стременах…Кто ж он? Не русский! и не лях —Хоть платье польское на немПестрело ярко серебром,Хоть сабля польская, звеня,Стучала по ребрам коня!Чела крутого смуглый цвет,Глаза, в которых мрак и светВ борьбе сменялися не раз,Почти могли б уверить вас,Что в нем кипела кровь татар…Он был не молод — и не стар.Но, рассмотрев его черты,Не чуждые той красоты Невыразимой, но живой,Которой блеск печальный свойМысль неизменная дала,Где всё, что есть добра и злаВ душе, прикованной к земле,Отражено как на стекле, —Вздохнувши, всякий бы сказал,Что жил он меньше, чем страдал.



Среди долины был курган.Корнистый дуб, как великан,Его пятою попиралИ горделиво расстилалНад ним по прихоти своейШатер чернеющих ветвей.Тут бой ужасный закипел,Тут и затих. Громада тел,Обезображенных мечом,Пестрела на кургане том,И снег, окрашенный в крови,Кой-где протаял до земли;Кора на дубе вековомБыла изрублена кругом,И кровь на ней видна была,Как будто бы она теклаИз глубины сих новых ран…И всадник взъехал на курган,Потом с коня он соскочилИ так в раздумье говорил:«Вот место — мертвый иль живойОн здесь… вот дуб — к нему спинойПрижавшись, бешеный старикРубился — видел я хоть миг,Как, окружен со всех сторон,С пятью рабами бился он,И дорого тебе, Литва,Досталась эта голова!..Здесь, сквозь толпу, издалекаЯ видел, как его рукаТри раза с саблей подняласьИ опустилась, — каждый раз,Когда она являлась вновь,По ней ручьем бежала кровь…Четвертый взмах я долго ждал! Но с поля он не побежал,Не мог бежать, хотя б желал!..»И вдруг он внемлет слабый стон,Подходит, смотрит: «Это он!»Главу, омытую в крови,Боярин приподнял с землиИ слабым голосом сказал:«И я узнал тебя! узнал!Ни время, ни чужой нарядНе изменят зловещий взглядИ это бледное чело,Где преступление и злоПечать оставили свою.Арсений! Так, я узнаю,Хотя могилы на краю,Улыбку прежнюю твоюИ в ней шипящую змею!Я узнаю и голос твойМеж звуков стороны чужой,Которыми ты, может быть,Его желаешь изменить.Твой умысел постиг я весь,Я знаю, для чего ты здесь,Но, верный родине моей,Не отверну теперь очей,Хоть ты б желал, изменник-лях,Прочесть в них близкой смерти страх,И сожаленье, и печаль…Но знай, что жизни мне не жаль,А жаль лишь то, что час мой бил,Покуда я не отомстил,Что не могу поднять меча,Что на руках моих, с плечаОмытых кровью до локтейЗлодеев родины моей,Ни капли крови нет твоей!..»



«Старик! о прежнем позабудь…Взгляни сюда, на эту грудь,Она не в ранах, как твоя,Но в ней живет тоска-змея!Ты отомщен вполне, давно,А кем и как — не всё ль равно?Но лучше мне скажи, молю, Где отыщу я дочь твою?От рук врагов земли твоей,Их поцелуев и мечей,Хоть сам теперь меж ними я,Ее спасти я поклялся!»



«Скачи скорей в мой старый дом,Там дочь моя; ни ночь ни днемНе ест, не спит, всё ждет да ждет,Покуда милый не придет!Спеши… Уж близок мой конец,Теперь обиженный отецДля вас лишь страшен как мертвец!»Он дальше говорить хотел,Но вдруг язык оцепенел;Он сделать знак хотел рукой,Но пальцы сжались меж собой.Тень смерти мрачной полосойПромчалась на его челе,Он обернул лицо к земле,Вдруг протянулся, захрипел,И — дух от тела отлетел!



К нему Арсений подошел,И руки сжатые развел,И поднял голову с земли:Две яркие слезы теклиИз побелевших мутных глаз,Собой лишь светлы, как алмаз.Спокойны были все черты,Исполнены той красоты,Лишенной чувства и ума,Таинственной, как смерть сама.



И долго юноша над нимСтоял, раскаяньем томим,Невольно мысля о былом,Прощая — не прощен ни в чем!И на груди его потомОн тихо распахнул кафтан:Старинных и последних ранНа ней кровавые следыВились, чернели, как бразды.Он руку к сердцу приложил, И трепет замиравших жилЕму неясно возвестил,Что в буйном сердце мертвецаКипели страсти до конца,Что блеск печальный этих глазГораздо прежде их погас!..



Уж время шло к закату дня,И сел Арсений на коня,Стальные шпоры он в бокаЕму вонзил — и в два прыжкаОт места битвы роковойОн был далёко. ПеленойШирокою за ним лугаТянулись, — яркие снегаПри свете косвенных лучейСверкали тысячью огней.Пред ним стеной знакомый лесЧернеет на краю небес.Под сень дерев въезжает он:Всё тихо, всюду мертвый сон,Лишь иногда с седого пня,Послыша близкий храп коня,Тяжелый ворон, царь степной,Слетит и сядет на другой,Свой кровожадный чистя клёвО сучья жесткие дерёв;Лишь отдаленный вой волков,Бегущих жадною толпойНа место битвы роковой,Терялся в тишине степей…Сыпучий иней вкруг ветвейБерез и сосен, над путемПрозрачным свившихся шатром,Висел косматой бахромой,И часто, шапкой иль рукойКогда за них он задевал,Прах серебристый осыпалЕго лицо… И быстро онСкакал, в раздумье погружен.Измучил непривычный бегЕго коня — в глубокий снегОн вязнет часто… труден путь!Как печь, его дымится грудь, От нетерпенья седокаВ крови и пене все бока.Но близко, близко… Вот и домНа берегу Днепра крутомПред ним встает из-за горы,Заборы, избы и дворыПриветливо между собойТеснятся пестрою толпой,Лишь дом боярский между них,Как призрак, сумрачен и тих!..



Он въехал на широкий двор.Всё пусто… будто глад иль морНедавно пировали в нем.Он слез с коня, идет пешком…Толпа играющих детей,Испуганных огнем очей,Одеждой чуждой пришлецаИ бледностью его лица,Его встречает у крыльцаИ с криком убегает прочь…Он входит в дом — в покоях ночь,Закрыты ставни, пол скрыпит,Пустая утварь дребезжитНа старых полках, лишь порой,Широкой, белой полосойРисуясь на печи большой,Проходит в трещину ставнейХолодный свет дневных лучей!



И лестницу Арсений зритСквозь сумрак; он бежит, летитНаверх, по шатким ступеням.Вот свет блеснул его очам,Пред ним замерзшее окно:Оно давно растворено,Сугробом собрался большимСнег, не растаявший под ним.Увы! знакомые места!Налево дверь — но заперта.Как кровью, ржавчиной покрыт,Большой замок на ней висит,И, вынув нож из кушака,Он всунул в скважину замка, И, затрещав, распался тот…И, тихо дверь толкнув вперед,Он входит робкою стопойВ светлицу девы молодой.



Он руку с трепетом простер,Он ищет взором милый взор,И слабый шепчет он привет, —На взгляд, на речь ответа нет!Однако смято ложе сна,Как будто бы на нем онаТому назад лишь день, лишь часГлаву покоила не раз,Младенческий вкушая сон.Но, приближаясь, видит онНа тонких белых кружевахЧернеющий слоями прахИ ткани паутин седыхВкруг занавесок парчевых.





Тогда в окно светлицы тойУпал заката луч златой,Играя, на ковер цветной;Арсений голову склонил…Но вдруг затрясся, отскочилИ вскрикнул, будто на змеюПоставил он пяту свою…Увы! теперь он был бы рад,Когда б быстрей, чем мысль иль взгляд,В него проник смертельный яд!..



Громаду белую костейИ желтый череп без очейС улыбкой вечной и немой —Вот что узрел он пред собой.Густая, длинная коса,Плеч беломраморных краса,Рассыпавшись, к сухим костямКой-где прилипнула… и там,Где сердце чистое такойЛюбовью билось огневой,Давно без пищи уж бродилКровавый червь — жилец могил!· · · · · ·



«Так вот всё то, что я любил!Холодный и бездушный прах,Горевший на моих устах,Теперь без чувства, без любвиСожмут объятия земли.Душа прекрасная ее,Приняв другое бытие,Теперь парит в стране святой,И как укор передо мнойЕе минутной жизни след!Она погибла в цвете летСредь тайных мук иль без тревог,Когда и как, то знает бог.Он был отец — но был мой враг:Тому свидетель этот прах,Лишенный сени гробовой,На свете признанный лишь мной!





Да, я преступник, я злодей —Но казнь равна ль вине моей?Ни на земле, ни в свете томНам не сойтись одним путем…Разлуки первый грозный часСтал веком, вечностью для нас.О, если б рай передо мнойОткрыт был властью неземной,Клянусь, я прежде, чем вступил,У врат священных бы спросил,Найду ли там среди святыхПогибший рай надежд моих.Творец! отдай ты мне назадЕе улыбку, нежный взгляд,Отдай мне свежие устаИ голос сладкий, как мечта,Один лишь слабый звук отдай…Что без нее земля и рай?Одни лишь звучные слова,Блестящий храм — без божества!.. Теперь осталось мне одно:Иду! — куда? Не всё ль равно,Та иль другая сторона?Здесь прах ее, но не она! Иду отсюда навсегдаБез дум, без цели и труда,Один с тоской во тьме ночной,И вьюга след завеет мой!..»



1855 или 1836



Два брата



«Ах, брат! ах, брат! стыдись, мой брат![295]Обеты теплые с мольбамиЗабыл ли? Год тому назадМы были нежными друзьями…Ты помнишь, помнишь, верно, бой,Когда рубились мы с тобойПротив врагов родного краяИли, заботы удаляя,С новорожденною зарейВстречали вместе праздник Лады.И что ж? Волнение досады,Неугомонная враждаНас разделили навсегда!..» —«Не называй меня как прежде,В благополучные года.В те дни, как верил я надежде,Любви и дружбе… Я знавалВолненья сердца дорогиеИ очи, очи голубые…Я сердцем девы обладал:Ты у меня его украл!..Ты завладел моей прекрасной,Ее любовью и красой,Ты обманул меня… ужасно!И посмеялся надо мной».



Умолкли. Но еще стоят,В душе терзаемы враждою.На каждом светлые блестятМечи с насечкой золотою,На каждом панцирь и шелом,Орлиным осенен крылом.Всё пусто вкруг в дали туманной.Пред ними жертвенник. На немКумир белеет деревянный.И только плющ, виясь, младойЛелеет жертвенник простой.Они колена преклонили,Взаимной злобой поклялись.Вот на коней своих вскочилиИ врозь стрелою понеслись.



Давно ль? Давно ли друг без друга[296]Их край родимый не видал?Давно ль, когда один страдалВ изнеможении недуга,Другой прикованный стоялНежнейшей дружбой к изголовью?Вдруг, горьким мщением дыша,Кипят! Надменная душаЧем раздражилася? — любовью!Аскар, добычу бранных сил,Финляндку юную любил.Она лила в неволе слезыИ помнила средь грустных днейСкалы Финляндии своей.



Скалы Финляндии пустой,Озер стеклянные заливыИ бор печальный и глухой,Как милы вы, как вы счастливыСвоею дикой красотой…Дымятся низкие долины,Где кучи хижин небольшихС дворами грязными. Вкруг ихРастут кудрявые рябины,На высотах чернеют пниИль стебли обгорелых сосен.В стране той кратки дни весныИ продолжительная осень…



1829



Две невольницы

Beware, my Lord, of jealousy.[297] «Othello». W. Shakespeare
1



«Люблю тебя, моя Заира![298]Гречанка нежная моя!У ног твоих богатства мираИ правоверная земля.Когда глазами голубымиТы водишь медленно кругом,Я молча следую за ними,Как раб с мечтами неземнымиЗа неземным своим вождем.Пусть пляшет бойкая Гюльнара,Пускай под белою рукойЗвенит испанская гитара —О, не завидуй, ангел мой!Все песни пламенной Гюльнары,Все звуки трепетной гитары,Всех роз восточных аромат,Топазы, жемчуг и рубиныСултан Ахмет оставить радЗа поцелуя звук единыйИ за один твой страстный взгляд!» —«Султан! Я в дикой, бедной доле,Но с гордым духом рождена.И в униженье и в неволеЯ презирать тебя вольна!Старик, забудь свои желанья:Другой уж пил мои лобзанья —И первой страсти я верна!Конечно, грозному султануСопротивляться я не стану,Но знай: ни пыткой, ни мольбойЛюбви из сердца ледяногоТы не исторгнешь: я готова!Скажи, палач готов ли твой?»

2

Тиха, душиста и светла Настала ночь. Она была Роскошнее, чем ночь Эдема.[299]Заснул обширный Цареград,Лишь волны дальные шумятУ стен крутых. Окно гаремаОтворено, и свет луны,Скользя, мелькает вдоль стены;И блещут стекла расписныеХолодным, радужным огнем;И блещут стены парчевые,И блещут кисти золотые,Диваны мягкие кругом.Дыша прохладою ночною,Сложивши ноги под собою,Облокотившись на окно,Сидела смуглая Гюльнара.В молчанье всё погружено,Из белых рук ее гитараУпала тихо на диван;И взор чрез шумный океанЛетит: туда ль, где в кущах мираОна ловила жизни сон?Где зреет персик и лимонНа берегу Гвадалкивира?Нет! Он боязненно склоненК подножью стен, где пена дремлет!Едва дыша, испанка внемлет,И светит ей в лицо луна:Не оттого ль она бледна?



Чу! томный крик… волной плеснуло…И на кристалле той волныЗаколебалась тень стены…И что-то белое мелькнуло —И скрылось! Снова тишина.Гюльнары нет уж у окна;С улыбкой гордости ревнивойОна гитару вновь беретИ песнь Испании счастливойС какой-то дикостью поет;



И часто, часто слово «мщенье»Звучит за томною струной,И злобной радости волненьеВо взорах девы молодой!



1829 или 1830



Джюлио

Повесть
Вступление

Осенний день тихонько угасал[300]На высоте гранитных шведских скал.Туман облек поверхности озер,Так что едва заметить мог бы взорБегущий белый парус рыбака.Я выходил тогда из рудника,Где золото, земных трудов предмет,Там люди достают уж много лет;Здесь обратились страсти все в одну,И вечный стук тревожит тишину,Между столпов гранитных и аркадБлестит огонь трепещущих лампад,Как мысль в уме, подавленном тоской,Кидая свет бессильный и пустой!..



Но если очи, в бесприветной мглеУгасшие, морщины на челе,Но если бледный, вялый цвет ланитИ равнодушный молчаливый вид,Но если вздох, потерянный в тиши,Являют грусть глубокую души, —О! не завидуйте судьбе такой.Печальна жизнь в могиле золотой.Поверьте мне, немногие из нихМогли собрать плоды трудов своих.



Не нахожу достаточных речей,Чтоб описать восторг души моей,Когда я вновь взглянул на небеса,И освежила голову роса.



Тянулись цепью острые скалыПередо мной; пустынные орлыНосилися, крича средь высоты.Я зрел вдали кудрявые кустыУ озера спокойных береговИ стебли черные сухих дубов.От рудника вился, желтея, путь…Как я желал скорей в себя вдохнутьПрохладный воздух, вольный, как народТех гор, куда сей узкий путь ведет.



Вожатому подарок я вручил.Но, признаюсь, меня он удивил,Когда не принял денег. Я не могПонять зачем, и снова в кошелекНе смел их положить… Его черты(Развалины минувшей красоты,Хоть не являли старости оне),Казалося, знакомы были мне.



И, подойдя, взяв за руку меня:«Напрасно б, — он сказал, — скрывался я!Так, Джюлио пред вами, но не тот,Кто по струям венецианских водВ украшенной гондоле пролетал.Я жил, я жил и много испытал;Не для корысти я в стране чужой:Могилы тьма сходна с моей душой,В которой страсти, лета и мечтыИзрыли бездну вечной пустоты…Но я молю вас только об одном,Молю: возьмите этот свиток. В нем,В нем мир всю жизнь души моей найдет —И, может быть, он вас остережет!»Тут скрылся быстро пасмурный чудак,И посмеялся я над ним; бедняк,Я полагал, рассудок потеряв,Не потерял еще свой пылкий нрав.Но, пробегая свиток (видит бог),Я много слез остановить не мог.· · · · · ·Есть край: его Италией зовут.Как божьи птицы, мнится, там живут



Покойно, вольно и беспечно. И прошлец,Германии иль Англии жилец,Дивится часто счастию людей,Скрывающих улыбкою очейБезумный пыл и тайный яд страстей.Вам, жителям холодной стороны,Не перенять сей ложной тишины,Хотя ни месть, ни ревность, ни любовьНе могут в вас зажечь так сильно кровь,Как в том, кто близ Неаполя рожден:Для крайностей ваш дух не сотворен!..Спокойны вы!.. На ваш унылый крайНавек я променял сей южный рай,Где тополи, обвитые лозой,Хотят шатер достигнуть голубой,Где любят моря синие валыБаюкать тень береговой скалы…



Вблизи Неаполя мой пышный домБелеется на берегу морском,И вкруг него веселые сады;Мосты, фонтаны, бюсты и прудыЯ не могу на память перечесть.И там у вод, в лимонной роще, естьБеседка, всех других она милей,Однако вспомнить я боюсь об ней.Она душистым запахом полна,Уединенна и всегда темна.Ах! здесь любовь моя погребена;Здесь крест, нагнутый временем, торчитНад холмиком, где Лоры труп сокрыт.



При верной помощи теней ночных,Бывало, мы, укрывшись от родных,Туманною озарены луной,Спешили с ней туда рука с рукой,И Лора, лютню взяв, певала мне…Ее плечо горело как в огне,Когда к нему я голову склонялИ пойманные кудри целовал…Как гордо волновалась грудь твоя,Коль, очи в очи томно устремя,Твой Джюлио слова любви твердил;Лукаво милый пальчик мне грозил,Когда я, у твоих склоняясь ног,Восторг в душе остановить не мог… Случалось, после я любил сильней,Чем в этот раз, но жалость лишь о сейЛюбви живет, горит в груди моей.Она прошла, таков судьбы закон,Неумолим и непреклонен он,Хотя щадит луны любезный свет,Как памятник всего, чего уж нет.



О тень священная! простишь ли тыТому, кто обманул твои мечты,Кто обольстил невинную тебяИ навсегда оставил, не скорбя?Я страсть твою употребил во зло,Но ты взгляни на бледное чело,Которое изрыли не труды, —На нем раскаянья и мук следы;Взгляни на степь, куда я убежал,На снежные вершины шведских скал,На эту бездну смрадной темноты,Где носятся, как дым, твои черты,На ложе, где с рыданием, с тоскойКляну себя с минутой роковой…И сжалься, сжалься, сжалься надо мной!..· · · · · ·Когда мы женщину обманем, тайный страхЖивет для нас в младых ее очах;Как в зеркале, вину во взоре томМы различив, укор себе прочтем.Вот отчего, оставя отчий дом,Я поспешил, бессмысленный, бежать,Чтоб где-нибудь рассеянье сыскать!Но с Лорой я проститься захотел.Я объявил, что мне в чужой пределОтправиться на много должно лет,Чтоб осмотреть великий божий свет.«Зачем тебе! — воскликнула она. —Что даст тебе чужая сторона,Когда ты здесь не хочешь быть счастлив?..Подумай, Джюлио! — тут, взор склонив,



Она меня рукою обняла. —Ах, я почти уверена была,Что не откажешь в просьбе мне одной:Не покидай меня, возьми с собой,Не преступи вторично свой обет…Теперь… ты должен знать!..» — «Нет, Лора, нет! —Воскликнул я. — Оставь меня, забудь;Привязанность былую не вдохнутьВ холодную к тебе отныне грудь, —Как странники на небе, облака,Свободно сердце и любовь легка».И, побледнев как будто бы сквозь сна,В ответ сказала тихо мне она:«Итак, прости навек, любезный мой;Жестокий друг, обманщик дорогой,Когда бы знал, что оставляешь ты…Однако прочь безумные мечты,Надежда! сердце это не смущай…Ты более не мой… прощай!.. прощай!..Желаю, чтоб тебя в чужой странеНе мучила бы память обо мне…»



То был глубокой вещей скорби глас.Так мы расстались. Кто жалчей из нас,Пускай в своем уме рассудит тот,Кто некогда сии листы прочтет.



Зачем цену утраты на землеМы познаем, когда уж в вечной мглеСокровище потонет и никакНельзя разгнать его покрывший мрак?Любовь младых, прелестных женских глаз,По редкости, сокровище для нас(Так мало дев, умеющих любить),Мы день и ночь должны его хранить,И горе! если скроется оно:Навек блаженства сердце лишено.Мы только раз один в кругу земномГорим взаимной нежности огнем. Пять целых лет провел в Париже я.Шалил, именье с временем губя; Первоначальной страсти жар святойЯ называл младенческой мечтой.Дорога славы, заманив мой взор,Наскучила мне. Совести укорУбить любовью новой захотев,Я стал искать беседы юных дев;Когда же охладел к ним наконец,Представила мне дружба свой венец;Повеселив меня немного дней,Распался он на голове моей…Я стал бродить, печален и один;Меня уверили, что это сплин;Когда же надоели доктора,Я хладнокровно их согнал с двора.



Душа моя была пуста, жестка.Я походил тогда на бедняка:Надеясь клад найти, глубокий ровОн ископал среди своих садов,Испортить не страшась гряды цветов,Рыл, рыл — вдруг что-то застучало — онВздрогнул… предмет трудов его найден —Приблизился… торопится… глядит:Что ж? — перед ним гнилой скелет лежит!«Заботы вьются в сумраке ночейВкруг ложа мягкого, златых кистей;У изголовья совесть-скорпионОт вежд засохших гонит сладкий сон;Как ветр преследует по небу вдальОторванные тучки, так печаль,В одну и ту же с нами сев ладью,Не отстает ни в куще, ни в бою» —Так римский говорит поэт-мудрец.Ах! это испытал я наконец,Отправившись, не зная сам куда,И с Сеною простившись навсегда!..Ни диких гор Швейцарии снега,Ни Рейна вдохновенные брегаНичем мне ум наполнить не моглиИ сердцу ничего не принесли· · · · · ·· · · · · ·Венеция! о, как прекрасна ты,Когда, как звезды спавши с высоты,Огни по влажным улицам твоимСкользят и с блеском синим, золотымТо затрепещут и погаснут вдруг,То вновь зажгутся; там далекий звук,Как благодарность в злой душе, поройРаздастся и умрет во тьме ночной:То песнь красавицы, с ней друг ея;Они поют, и мчится их ладья.Народ, теснясь на берегу, кипит.Оттуда любопытный взор следитКакой-нибудь красивый павильон,Который бегло в волнах отражен.Разнообразный плеск и вёсел шумПриводят много чувств и много дум;И много чудных случаев рождалНичем не нарушимый карнавал.



Я прихожу в гремящий маскерад, Нарядов блеск там ослепляет взгляд; Здесь не узнает муж жены своей. Какой-нибудь лукавый чичисбей,[301]Под маской, близ него проходит с ней,И муж готов божиться, что женаЛежит в дому отчаянно больна…Но если всё проник ревнивый взор —Тотчас кинжал решит недолгий спор,Хотя ненужно пролитая кровьУж не воротит женскую любовь!..Так мысля, в зале тихо я блуждалИ разных лиц движенья наблюдал,Но, как пустые грезы снов пустых,Чтоб рассказать, я не запомню их.И вижу маску: мне грозит она.Огонь паров застольного винаСмутил мой ум, волнуя кровь мою.Я домино окутался, встаю,Открыл лицо, за тайным чудакомСтремлюсь и покидаю шумный дом.Быстрее ног преследуют егоМои глаза, не помня ничего;Вослед за ним, хотя и не хотел,На лестницу крутую я взлетел!..



Огромные покои предо мной,Отделаны с искусственной красой;Сияли свечи яркие в углах,И живопись дышала на стенах.Ни блеск, ни сладкий аромат цветовЖеланьем ускоряемых шаговОстановить в то время не могли:Они меня с предчувствием неслиТуда, где, на диване опустясь,Мой незнакомец, бегом утомясь,Сидел; уже я близко у дверей —Вдруг (изумление души моейЧьи краски на земле изобразят?)С него упал обманчивый наряд —И женщина единственной красыСтояла близ меня. Ее власыКатились на волнуемую грудьС восточной негой… Я не смел дохнуть,Покуда взор, весь слитый из огня,На землю томно не упал с меня.Ах! он стрелой во глубь мою проник!Не выразил бы чувств моих в сей мигНи ангельский, ни демонский язык!..Средь гор Кавказских есть, слыхал я, грот,Откуда Терек молодой течет,О скалы неприступные дробясь;С Казбека в пропасть иногда скатясь,Отверстие лавина завалит,Как мертвый, он на время замолчит…Но лишь враждебный снег промоет он,Быстрей его не будет Аквилон;[302]Беги сайгак от берега в тот часИ жаждущий табун — умчит он вас,Сей ток, покрытый пеною густой,Свободный, как чеченец удалой.Так и любовь, покрыта скуки льдом,Прорвется и мучительным огнемДолжна свою разрушить колыбель,Достигнет или не достигнет цель!..И беден тот, кому судьбина, давИ влюбчивый и своевольный нрав,Позволила узнать подробно мир,Где человек всегда гоним и сир,



Где жизнь — измен взаимных вечный ряд,Где память о добре и зле — всё ядИ где они, покорствуя страстям,Приносят только сожаленье нам!



Я был любим, сам страстию пылалИ много дней Мелиной обладал,Летучих наслаждений властелин.Из этих дён я не забыл один:Златило утро дальний небосклон,И запах роз с брегов был разнесенДалёко в море; свежая волна,Играющим лучом пробуждена,Отзывы песни рыбаков несла…В ладье, при верной помощи весла,Неслися мы с Мелиною сам-друг,Внимая сладкий и небрежный звук;За нами, в блеске утренних лучей,Венеция, как пышный мавзолейСреди песков Египта золотых,Из волн поднявшись, озирала их.В восторге я твердил любви словаПодруге пламенной; моя глава,Когда я спорить уставал с водой,В колена ей склонялася порой.Я счастлив был; не ведомый никем,Казалось, я покоен был совсемИ в первый раз лишь мог о том забыть,О чем грустил, не зная возвратить.Но дьявол, сокрушитель благ земных,Блаженство нам дарит на краткий миг,Чтобы удар судьбы сразил сильней,Чтобы с жестокой тягостью своейНесчастье унесло от жадных глазВсё, что ему еще завидно в нас.



Однажды (ночь на город уж легла,Луна как в дыме без лучей плылаМежду сырых туманов; ветр ночной,Багровый запад с тусклою луной —Всё предвещало бури, но во мнеУснули, мнилось, навсегда оне)Я ехал к милой. Радость и любовьМою младую волновали кровь, —



Я был любим Мелиной, был богат,Всё вкруг мне веселило слух и взгляд:Роптанье струй, мельканье челноков,Сквозь окна освещение домовИ баркарола мирных рыбаков.К красавице взошел я; целый домБыл пуст и тих, как завоеван сном.Вот проникаю в комнаты — и вдругЯ роковой вблизи услышал звук,Звук поцелуя… Праведный творец,Зачем в сей миг мне не послал конец?Зачем, затрепетав как средь огня,Не выскочило сердце из меня?Зачем, окаменевший, я опятьДвиженье жизни должен был принять?..Бегу, стремлюсь — трещит — и настежь дверь!..Кидаюся, как разъяренный зверь,В ту комнату, и быстрый шум шаговМой слух мгновенно поразил — без слов,Схватив свечу, я в темный коридор,Где, ревностью пылая, встретил взорСкользящую, как некий дух ночной,По стенам тень. Дрожащею рукойСхватив кинжал, машу перед собой!И вот настиг; в минуту удержу —Рука… рука… хочу схватить — гляжу:Недвижная, как мертвая бледна,Мне преграждает дерзкий путь она!Подъемлю злобно очи… страшный вид!..Качая головой, призрак стоит.Кого ж я в нем, встревоженный, узнал?Мою обманутую Лору!..…Я упал!



Печален степи вид, где без препонСкитается летучий АквилонИ где кругом, как зорко ни смотри,Встречаете березы две иль три,Которые под синеватой мглойЧернеют вечером в дали пустой, —Так жизнь скучна, когда боренья нет;В ней мало дел мы можем в цвете лет,



В минувшее проникнув, различить,Она души не будет веселить,Но жребий я узнал совсем иной;Убит я не был раннею тоской…Страстей огонь, неизлечимый яд,Еще теперь в душе моей кипят…И их следы узнал я в этот раз.В беспамятстве, не открывая глаз,Лежал я долго; кто принес меняДомой, не мог узнать я. День от дняРассудок мой свежей и тверже был;Как вновь меня внезапно посетилТомительный и пламенный недуг.Я был при смерти. Ни единый другНе приходил проведать о больном…Как часто в душном сумраке ночномСо страхом пробегал я жизнь мою,Готовяся предстать пред судию;Как часто, мучим жаждой огневой,Я утолить ее не мог водой,Задохшейся, и теплой, и гнилой;Как часто хлеб перед лишенным силЧерствел, хотя еще не тронут был;И скольких слез, стараясь мужем быть,Я должен был всю горечь проглотить!..



И долго я томился. Наконец,Родных полей блуждающий беглец,Я возвратился к ним.В большом садуОднажды я, задумавшись, иду,И вдруг пред мной беседка. УзнаюЗеленый свод, где я сказал «люблю»Невинной Лоре (я еще об нейНе спрашивал соседственных людей),Но страх пустой мой ум преодолел.Вхожу, и что ж бродящий взгляд узрел?Могилу! — свежий, летний ветерокПорою нес увялый к ней листок,И, незабудками испещрена,Дышала сыростью и мглой она.Не ужасом, но пасмурной тоскойЯ был подавлен в миг сей роковой!



Презренье, гордость в этой тишинеСтарались жалость победить во мне.Так вот что я любил!.. Так вот о комЯ столько дум питал в уме моем!..И стоило ль любить и покидать,Чтобы странам чужим нести казатьИспорченное сердце (плод страстей),В чем недостатка нет между людей?..Так вот что я любил! Клянусь, мой бог,Ты лучшую ей участь дать не мог;Пресечь должна кончина бытие:Чем раньше, тем и лучше для нее!



И блещут, дева, незабудки над тобой,Хотя забвенья стали пеленой;Сплела из них земля тебе венец…Их вырастили матерь и отец,На дерн роняя слезы каждый день,Пока туманная, ложася, теньС холодной сладкою росой ночейНе освежала старых их очей…· · · · · ·И я умру! — но только ветр степейВосплачет над могилою моей!..



Преодолеть стараясь дум борьбу,Так я предчувствовал свою судьбу…· · · · · ·· · · · · ·И я оставил прихотливый свет,В котором для меня веселья нетИ где раскаянье бежит от нас,Покуда юность не оставит глаз.Но я был стар, я многое свершил!Поверьте: не одно лишенье сил,Последствие толпой протекших дней,Браздит чело и гасит жизнь очей!..Я потому с досадой их кидалНа мир, что сам себя в нем презирал!Я мнил: в моем лице легко прочесть,Что в сей груди такое чувство есть.Я горд был, и не снес бы, как позор,Пытающий, нескромный, хитрый взор.



Как мог бы я за чашей хохотатьИ яркий дар похмелья выпивать,Когда всечасно мстительный металлВ больного сердца струны ударял?Они меня будили в тьме ночной,Когда и ум, как взгляд, подернут мглой,Чтобы нагнать еще ужасней сон;Не уходил с зарей багровой он.Чем боле улыбалось счастье мне,Тем больше я терзался в глубине,Я счастие, казалося, привлек,Когда его навеки отнял рок,Когда любил в огне мучений злыхЯ женщин мертвых более живых.



Есть сумерки души во цвете лет,Меж радостью и горем полусвет;Жмет сердце безотчетная тоска;Жизнь ненавистна, но и смерть тяжка.Чтобы спастись от этой пустоты,Воспоминаньем иль игрой мечтыУмножь одну или другую ты.Последнее мне было легче! ЯОпять бежал в далекие края;И здесь, в сей бездне, в северных горах,Зароют мой изгнаннический прах.Без имени в земле он должен гнить,Чтоб никого не мог остановить.Так я живу. Подземный мрак и хлад,Однообразный стук, огни лампадМне нравятся. Товарищей толпуПрезреннее себя всегда я чту,И самолюбье веселит мой нрав:Так рад кривой, слепого увидав!· · · · · ·· · · · · ·И я люблю, когда немая грустьМеня кольнет, на воздух выйти. Пусть,Пусть укорит меня обширный свод,За коим в славе восседает тот,Кто был и есть и вечно не прейдет.Задумавшись, нередко я сижуНад дикою стремниной и гляжу



В туманные поля передо мной,Отдохшие под свежею росой.‹· · · · · ·›Тогда, как я, воскликнешь к небесам,Ломая руки: «Дайте прежним днямВоскреснуть!» — но ничто их не найдет,И молодость вторично не придет!..



Ах! много чувств и мрачных и живыхОткрыть хотел бы Джюлио. Но ихПускай обнимет ночь, как и меня!..Уже в лампаде нет почти огня,Страница кончена — и (хоть чудна)С ней повесть жизни, прежде чем она…



Февраль — апрель 1830



Исповедь

1

День гас; в наряде голубом,Крутясь, бежал Гвадалкивир,И, не заботяся о том,Что есть под ним какой-то мир,Для счастья чуждый, полный злом,Светило южное текло,Беспечно, пышно и светло,Но в монастырскую тюрьмуИгривый луч не проникал.Какую б радость одномуТуда принес он, если б знал.Главу склоня, в темнице тойСидел отшельник молодой,Испанец родом и душой;Таков был рок! Зачем, за что, —Не знал и знать не мог никто,Но, в преступленье обвинен,Он оправданья не искал;Он знал людей и знал закон…И ничего от них не ждал.Но вот по лестнице крутойЗвучат шаги, открылась дверь,И старец дряхлый и седойВзошел в тюрьму, — зачем теперь,Что сожаленья и приветТому, кто гибнет в цвете лет?

2

«Ты здесь опять! Напрасный труд!..Не говори, что божий судОпределяет мне конец.Всё люди, люди, мой отец…Пускай погибну, смерть мояНе продолжит их бытия,И дни грядущие моиИм не присвоить — и в крови,Неправой казнью пролитой,В крови безумца молодой,



Согреть им вновь не сужденоСердца, увядшие давно;И гроб без камня и креста,Как жизнь их ни была свята,Не будет слабым их ногамСтупенью новой к небесам.И тень невинного, поверь,Не отопрет им рая дверь.Меня могила не страшит.Там, говорят, страданье спитВ холодной, вечной тишине,Но с жизнью жаль расстаться мне.Я молод, молод, — знал ли ты,Что значит молодость, мечты?Или не знал — или забыл,Как ненавидел и любил,Как сердце билося живейПри виде солнца и полейС высокой башни угловой,Где воздух свеж и где поройВ глубокой скважине стеныДитя неведомой страны,Прижавшись, голубь молодойСидит, испуганный грозой!Пускай теперь прекрасный светТебе постыл — ты слеп, ты седИ от желаний ты отвык.Что за нужда? — ты жил, старик;Тебе есть в мире что забыть!Ты жил! Я также мог бы жить!

3

Ты слушать исповедь моюСюда пришел — благодарю;Не понимаю: что былаУ них за мысль? Мои делаИ без меня ты должен знать —А душу можно ль рассказать?И если б мог я эту грудьПеред тобою развернуть,Ты, верно, не прочел бы в ней,Что я преступник иль злодей. Пусть монастырский ваш законРукою неба утвержден,Но в этом сердце есть другой,Ему не менее святой;Он оправдал меня — одинОн сердца полный властелин.И тайну страшную моюЯ неизменно сохраню,Пока земля в урочный часКак двух друзей не примет нас.Доселе жизнь была мне пленСреди угрюмых этих стен,Где детства ясные годаЯ проводил — бог весть куда!Как сон, без радости и бед,Промчались тени лучших лет,И воскресить те дни едва льЖелал бы я — а всё их жаль!Зачем, молчание храня,Так грозно смотришь на меня?Я волен… я не брат живых.Судей бесчувственных моихНе проклинаю… но, старик,Я признаюся, мой языкНе станет их благодаритьЗа то, что прежде, может быть,Чем луч зари на той стенеПогаснет в мирной тишине,Я, свежий, пылкий, молодой,Который здесь перед тобойЖиву, как жил тому пять лет,Весь превращуся в слово «нет»!И прах, лишенный бытия,Уж будет прах один — не я!

4

И мог ли я во цвете лет,Как вы, душой оставить светИ жить, не ведая страстей,Под солнцем родины моей?Ты позабыл, что сединаМеж этих кудрей не видна,



Что пламень в сердце молодомНе остудить мольбой, постом!Когда над бездною морскойСвирепой бури слышен войИ гром гремит по небесам,Вели не трогаться волнамИ сердцу бурному велиНе слушать голоса любви!..Да если б черный сей нарядНе допускал до сердца яд,Тогда я был бы виноват,Но под одеждой власянойЯ человек, как и другой!И ты, бесчувственный старик,Когда б ее небесный ликТебе явился хоть во сне,Ты позавидовал бы мнеИ в исступленье, может быть,Решился б также согрешить,Отвергнув всё — закон и честь,Ты был бы счастлив перенестьЗа слово, ласку или взорМое страданье, мой позор!..

5

Я о спасенье не молюсь,Небес и ада не боюсь;Пусть вечно мучусь: не беда!Ведь с ней не встречусь никогда!Разлуки первый, грозный часСтал веком, вечностью для нас!И если б рай передо мнойОткрыт был властью неземной,Клянусь, я, прежде чем вступил,У врат священных бы спросил,Найду ли там, среди святых,Погибший рай надежд моих?Нет, перестань, не возражай…Что без нее земля и рай?Пустые звонкие слова,Блестящий храм без божества!Увы! отдай ты мне назад



Ее улыбку, милый взгляд,Отдай мне свежие устаИ голос сладкий, как мечта…Один лишь слабый звук отдай…О! старец! что такое рай?..

6

Смотри, в сырой тюрьме моейНе видно солнечных лучей,Но раз на мрачное окноУпал один — давным-давно;И с этих пор между камней,Ничтожный след веселых дней,Забыт, как узник одинок,Растет бледнеющий цветок,Но вовсе он не расцвететИ где родился — там умрет.И не сходна ль, отец святой,Его судьба с моей судьбой?Знай, может быть, ее уж нет…И вот последний мой ответ:Поди, беги, зови скорейОкровавленных палачей:Судить и медлить вам начто?Она не тут — и всё ничто!Прощай, старик; вот казни час:За них молись… В последний разТебе клянусь перед творцом,Что не виновен я ни в чем.Скажи, что умер я как мог,Без угрызений и тревог,Что с тайной гибельной моейЯ не расстался для людей…Забудь, что жил я… что любилГораздо более, чем жил!Кого любил? Отец святой,Вот что умрет во мне, со мной.За жизнь, за мир, за вечность вамЯ тайны этой не продам!»· · · · · ·· · · · · ·

7

…И он погиб — и погребен.И в эту ночь могильный звонБыл степи ветром принесенК стенам обители другой,Объятой сонной тишиной,И в храм высокий он проник…Там, где сиял мадонны ликВ дыму трепещущих лампад,Как призраки стояли в рядДвенадцать дев, которых светПричел к умершим с давних лет.Неслась мольба их к небесам,И отвечал старинный храмИх песни мирной и святой,И пели все, кроме одной.Как херувим, она былаОбворожительно мила.В ее лице никто б не могОткрыть печали и тревог.Но что такое женский взгляд?В глазах был рай, а в сердце ад!Прилежным ухом у окнаШум ветра слушала она,Как будто должен был принестьОн речь любви иль смерти весть!..Когда ж унылый звон проникВ обширный храм — то слабый крикРаздался, пролетел и вмигУтих. Но тот, кто услыхал,Подумал, верно, иль сказал,Что дважды из груди однойНе вылетает звук такой!..Любовь и жизнь он взял с собой.



Вторая половина 1831



Мцыри

Вкушая, вкусих мало меда, и се аз умираю. 1-я Книга Царств




1

Немного лет тому назад,[303]Там, где, сливаяся, шумят,[304]Обнявшись, будто две сестры,Струи Арагвы и Куры,Был монастырь. Из-за горыИ нынче видит пешеходСтолбы обрушенных ворот,И башни, и церковный свод;Но не курится уж под нимКадильниц благовонный дым,Не слышно пенье в поздний часМолящих иноков за нас.Теперь один старик седой,Развалин страж полуживой,Людьми и смертию забыт,Сметает пыль с могильных плит,Которых надпись говоритО славе прошлой — и о том,Как, удручен своим венцом,Такой-то царь, в такой-то год,Вручал России свой народ.

· · · · · ·

И божья благодать сошлаНа Грузию! Она цвелаС тех пор в тени своих садов,Не опасаяся врагов,3а гранью дружеских штыков.



2



Однажды русский генералИз гор к Тифлису проезжал;Ребенка пленного он вез.Тот занемог, не перенесТрудов далекого пути;Он был, казалось, лет шести,Как серна гор, пуглив и дикИ слаб и гибок, как тростник.Но в нем мучительный недугРазвил тогда могучий духЕго отцов. Без жалоб онТомился, даже слабый стонИз детских губ не вылетал,Он знаком пищу отвергалИ тихо, гордо умирал.Из жалости один монахБольного призрел, и в стенахХранительных остался он,Искусством дружеским спасен.Но, чужд ребяческих утех,Сначала бегал он от всех,Бродил безмолвен, одинок,Смотрел, вздыхая, на восток,Гоним неясною тоскойПо стороне своей родной.Но после к плену он привык,Стал понимать чужой язык,Был окрещен святым отцомИ, с шумным светом незнаком,Уже хотел во цвете летИзречь монашеский обет,Как вдруг однажды он исчезОсенней ночью. Темный лесТянулся по горам кругам.Три дня все поиски по немНапрасны были, но потомЕго в степи без чувств нашлиИ вновь в обитель принесли.Он страшно бледен был и худИ слаб, как будто долгий труд,Болезнь иль голод испытал.Он на допрос не отвечалИ с каждым днем приметно вял.И близок стал его конец;Тогда пришел к нему чернецС увещеваньем и мольбой;И, гордо выслушав, больнойПривстал, собрав остаток сил,И долго так он говорил:



3



«Ты слушать исповедь моюСюда пришел, благодарю.Все лучше перед кем-нибудьСловами облегчить мне грудь;Но людям я не делал зла,И потому мои делаНемного пользы вам узнать,А душу можно ль рассказать?Я мало жил, и жил в плену.Таких две жизни за одну,Но только полную тревог,Я променял бы, если б мог.Я знал одной лишь думы власть,Одну — но пламенную страсть:Она, как червь, во мне жила,Изгрызла душу и сожгла.Она мечты мои звалаОт келий душных и молитвВ тот чудный мир тревог и битв,Где в тучах прячутся скалы,Где люди вольны, как орлы.Я эту страсть во тьме ночнойВскормил слезами и тоской;Ее пред небом и землейЯ ныне громко признаюИ о прощенье не молю.



4



Старик! я слышал много раз,Что ты меня от смерти спас —Зачем?.. Угрюм и одинок,Грозой оторванный листок,Я вырос в сумрачных стенахДушой дитя, судьбой монах.Я никому не мог сказатьСвященных слов «отец» и «мать».Конечно, ты хотел, старик,Чтоб я в обители отвыкОт этих сладостных имен, —Напрасно: звук их был рожденСо мной. И видел у другихОтчизну, дом, друзей, родных,А у себя не находилНе только милых душ — могил!Тогда, пустых не тратя слез,В душе я клятву произнес:Хотя на миг когда-нибудьМою пылающую грудьПрижать с тоской к груди другой,Хоть незнакомой, но родной.Увы! теперь мечтанья теПогибли в полной красоте,И я как жил, в земле чужойУмру рабом и сиротой.



5



Меня могила не страшит:Там, говорят, страданье спитВ холодной вечной тишине;Но с жизнью жаль расстаться мне.Я молод, молод… Знал ли тыРазгульной юности мечты?Или не знал, или забыл,Как ненавидел и любил;Как сердце билося живейПри виде солнца и полейС высокой башни угловой,Где воздух свеж и где поройВ глубокой скважине стены,Дитя неведомой страны,Прижавшись, голубь молодойСидит, испуганный грозой?Пускай теперь прекрасный светТебе постыл; ты слаб, ты сед,И от желаний ты отвык.Что за нужда? Ты жил, старик!Тебе есть в мире что забыть,Ты жил, — я также мог бы жить!



6



Ты хочешь знать, что видел яНа воле? — Пышные поля,Холмы, покрытые венцомДерев, разросшихся кругом,Шумящих свежею толпой,Как братья в пляске круговой.Я видел груды темных скал,Когда поток их разделял.И думы их я угадал:Мне было свыше то дано!Простерты в воздухе давноОбъятья каменные их,И жаждут встречи каждый миг;Но дни бегут, бегут года —Им не сойтиться никогда!Я видел горные хребты,Причудливые, как мечты,Когда в час утренней зариКурилися, как алтари,Их выси в небе голубом,И облачко за облачком,Покинув тайный свой ночлег,К востоку направляло бег —Как будто белый караванЗалетных птиц из дальних стран!Вдали я видел сквозь туман,В снегах, горящих, как алмаз,Седой незыблемый Кавказ;И было сердцу моемуЛегко, не знаю почему.Мне тайный голос говорил,Что некогда и я там жил,И стало в памяти моейПрошедшее ясней, ясней…



7



И вспомнил я отцовский дом,Ущелье наше и кругомВ тени рассыпанный аул;Мне слышался вечерний гулДомой бегущих табуновИ дальний лай знакомых псов.Я помнил смуглых стариков,При свете лунных вечеровПротив отцовского крыльцаСидевших с важностью лица;И блеск оправленных ножонКинжалов длинных… и как сонВсе это смутной чередойВдруг пробегало предо мной.А мой отец? он как живойВ своей одежде боевойЯвлялся мне, и помнил яКольчуги звон, и блеск ружья,И гордый непреклонный взор,И молодых моих сестер…Лучи их сладостных очейИ звук их песен и речейНад колыбелию моей…В ущелье там бежал поток.Он шумен был, но неглубок;К нему, на золотой песок,Играть я в полдень уходилИ взором ласточек следил,Когда они перед дождемВолны касалися крылом.И вспомнил я наш мирный домИ пред вечерним очагомРассказы долгие о том,Как жили люди прежних дней,Когда был мир еще пышней.



8



Ты хочешь знать, что делал яНа воле? Жил — и жизнь мояБез этих трех блаженных днейБыла б печальней и мрачнейБессильной старости твоей.Давным-давно задумал яВзглянуть на дальние поля,Узнать, прекрасна ли земля,Узнать, для воли иль тюрьмыНа этот свет родимся мы.И в час ночной, ужасный час,Когда гроза пугала вас,Когда, столпясь при алтаре,Вы ниц лежали на земле,Я убежал. О, я как братОбняться с бурей был бы рад!Глазами тучи я следил,Рукою молнию ловил…Скажи мне, что средь этих стенМогли бы дать вы мне взаменТой дружбы краткой, но живой,Меж бурным сердцем и грозой?..



9



Бежал я долго — где, куда?Не знаю! ни одна звездаНе озаряла трудный путь.Мне было весело вдохнутьВ мою измученную грудьНочную свежесть тех лесов,И только! Много я часовБежал, и наконец, устав,Прилег между высоких трав;Прислушался: погони нет.Гроза утихла. Бледный светТянулся длинной полосойМеж темным небом и землей,И различал я, как узор,На ней зубцы далеких гор;Недвижим, молча я лежал,Порой в ущелии шакалКричал и плакал, как дитя,И, гладкой чешуей блестя,Змея скользила меж камней;Но страх не сжал души моей:Я сам, как зверь, был чужд людейИ полз и прятался, как змей.



10



Внизу глубоко подо мнойПоток усиленный грозойШумел, и шум его глухойСердитых сотне голосовПодобился. Хотя без словМне внятен был тот разговор,Немолчный ропот, вечный спорС упрямой грудою камней.То вдруг стихал он, то сильнейОн раздавался в тишине;И вот, в туманной вышинеЗапели птички, и востокОзолотился; ветерокСырые шевельнул листы;Дохнули сонные цветы,И, как они, навстречу днюЯ поднял голову мою…Я осмотрелся; не таю:Мне стало страшно; на краюГрозящей бездны я лежал,Где выл, крутясь, сердитый вал;Туда вели ступени скал;Но лишь злой дух по ним шагал,Когда, низверженный с небес,В подземной пропасти исчез.



11



Кругом меня цвел божий сад;Растений радужный нарядХранил следы небесных слез,И кудри виноградных лозВились, красуясь меж деревПрозрачной зеленью листов;И грозды полные на них,Серег подобье дорогих,Висели пышно, и поройК ним птиц летал пугливый ройИ снова я к земле припалИ снова вслушиваться сталК волшебным, странным голосам;Они шептались по кустам,Как будто речь свою велиО тайнах неба и земли;И все природы голосаСливались тут; не раздалсяВ торжественный хваленья часЛишь человека гордый глас.Всуе, что я чувствовал тогда,Те думы — им уж нет следа;Но я б желал их рассказать,Чтоб жить, хоть мысленно, опять.В то утро был небесный сводТак чист, что ангела полетПрилежный взор следить бы мог;Он так прозрачно был глубок,Так полон ровной синевой!Я в нем глазами и душойТонул, пока полдневный знойМои мечты не разогнал.И жаждой я томиться стал.