Симашко Морис

Хадж Хайяма

Морис Симашко

ХАДЖ ХАЙЯМА

Откуда мы пришли? Куда свой путь

вершим? В чем нашей жизни смысл7

Хаиям

Мертвый камень отражался в глазах человека. Вздыхали, беззвучно плакали верующие. Губы их неслышно выговаривали знак бога и имя пророка его...

Человек смотрел на камень. Всю жизнь знал он его тупую, беспощадную тяжесть. И вот наконец увидел прямо перед собой...

Было жарко, но камень был холодным. Или это только казалось ему... Когда же впервые почувствовал он этот проникающий холод?..

Растерянно, с немым вопросом поднял он тогда глаза к небу. Небо, как всегда, утонуло в его глазах. Но было оно уже не таким, как всегда.

Мальчик сидел на плоской, остывшей за ночь крыше... Даже сейчас, через столько лет, он отчетливо помнил вмазанный в крышу стебель джугары. Черно-красный муравей полз по желтому стеблю.

А в саду молился старик. Он стоял неподвижно. Потом опускался на колени, выбрасывал вперед руки и прижимался лицом к земле. Перед тем как осесть на колени, шейх привычно поворачивал голову: направо и налево. Пророк учил: прежде чем обращаться к богу, следует посмотреть на созданный им мир...

Почему именно это далекое утро так четко вошло в жизнь человека?.. Да, если бы старик тогда просто забрал у них сад, это было бы только несправедливо. Мальчика уже били те, кто сильней. Но старик молился в их саду. Это была первая несправедливость именем бога. Та, что раскалывает мир...

Другие дни плавали в прозрачном тумане. От них остались лишь припухшие рубцы в памяти...

Остался солнечный день с первой неясной тревогой.

Ученики сразу почувствовали это... Нет, огромный, плотный базар оглушал еще издали. Но был чуть тише обычного. И они пошли шагом.

На настиле большой чайханы сидели те же люди. Те же неторопливые слова выговаривали их губы. Но, выплескивая грязно-зеленые остатки из белых пиал, все они бросали какой-то очень уж равнодушный взгляд в сторону.

Мальчик повернулся и посмотрел. Темно-серые башни Шахристана 1 неподвижно висели в горячем воздухе...

Ах, да! Исказители слов Пророка убили младшего брата султана... Играть не хотелось, и он пошел домой. Это он точно помнил...

Когда люди из Шахристана увели гончара, у мальчика похолодело в груди... Гончар был маленький и близорукий. Ходил он мимо их дома и нес всегда завернутое в виноградный лист мясо. А учитель говорил о необыкновенных людях. Они не признавали единого Пророка и убивали правоверных...

Узнав о гончаре, отец покосился почему-то на соседний сад. За арыком молился старик... Он не был тогда очень уж старым, их сосед. Но мальчику шейх казался стариком...

Где услышал он это, в чьих глазах прочел? Или мысль сама пришла потом, когда он стал старше и несправедливость именем бога перестала быть немыслимой... Младший брат мешал старому султану. Молодого, приветливого, его любили...

Отца забрали перед второй молитвой. Стражники были кафирами 2. Один из них наступил на молитвенный коврик. Отец шел, согнув плечи. Черные капли крови остались в горячей пыли. Мальчик обошел эти капли...

В калитке отец обернулся и посмотрел на соседний сад. Шейх уже молился... И мальчик вспомнил. Это было сразу после того, как убили брата султана. Сосед говорил, что хочет купить часть их сада. Он любил розы, а в их саду они росли лучше. Отец почтительно склонял голову, но не продавал. Старик тогда досадливо скривил губы...

-----

1 Шахристан-- цитадель правителя в центре средневекового города

2 К а ф и р -- неверный

Днем, выйдя на улицу, мальчик встретил соседа. Большой, строгий, шейх не посмотрел в его сторону. У него было плоское лицо. А вот какие глаза были у шейха?..

Кажется, в тот же день пошел мальчик к Шахристану. Он смутно помнил белые зубы всадников. Людей отгоняли от стены...

С каламом и свитком в кожаной сумке он пришел в школу. Кроме моргающих глаз учителя, он сейчас ничего не помнил От этого дня остался лишь холодный голос длинного Садыка. Тот подговаривал закатать его в кошму и бить ногами. Так велит вера поступать с отродьем предателя...

Его не побили. Но когда Садык отобрал у него свиток, все вокруг скакали и смеялись...

Только на улице догнал его ясноглазый Бабур. Он потоптался в пыли босыми ногами, погладил его руку и побежал обратно в школу...

Мальчик все ходил к Шахристану. Люди старались передать еду тем, кто сидел в ямах под южной стеной. На ямах были решетки. Два раза его чуть не растоптали лошади. Может быть, это у лошадей так белели зубы?..

И вот сосед перешагнул арык. Пройдя из конца в конец по их саду, он показал прислужнику, где сажать розы... И снова в памяти выплыло плоское лицо.

Какие все же у шейха были глаза?.. От прошедших через жизнь людей остались руки, халаты, движения. Глаза были у немногих.

Потом пришло это утро... Отец уже вернулся. Приехал вазир, и всех, кто остался живой, выгнали из-под валов Шахристана...

Старик в саду стоял неподвижно. Снова опускался на колени, выбрасывал вперед руки и прижимался лицом к земле... Розы уже к тому времени выросли. Набухшие красные бутоны сочились вокруг разговаривающего с богом шейха. Темные капли падали в серую пыль. Шейх молился по эту сторону арыка. Там, где всегда молился отец...

У отца жалко дрожали губы. Он расстелил свой коврик прямо на крыше. Суетливо огляделся и выбросил вперед руки .

Мальчик понимал бога буквально. Он внимательно посмотрел направо и налево. Во дворах и садах, на бесчисленных крышах люди выбрасывали руки в ту же сторону. Где-то там был подаренный богом Камень. Первый холод голой формы заставил поежиться мальчика .

Черно-красный живой муравей полз по желтому стеблю

Что ушло с тех пор? Полвека?. ЖизньВсе здесь было относительно: время, пространство, равновесие. Заискрились синие волны ассоциаций...

Две параллельные линии сошлись нескоро. Он всегда знал, что они сойдутся. Это было в нем...

Великие недоговоренности чисел! Он читал, ощущал их у всех больших учителей. Они заставляли кровь биться в голове, отрывали мысль от тела, уносили от земли...

Для него числа никогда не были неумолимыми. Первый же знак, который он записал когда-то, дрожа от неумения, никак не хотел каменеть. Сразу же дрогнула струна. Заиграл один из оттенков радуги. Числа утверждались потоками звуков, волнами красок. Надолго ли?.. Тот же знак, выведенный вторично, прозвучал совсем иначе, переместился через всю радугу...

Числа слагались в бесчисленные вариации, в непере-числимые гаммы красок. Они гремели, рвались за барьер жалкой точности. Бескрайнее синее небо, пылающее солнце, теплая земля, черно-красный муравей на желтом стебле выражались таинственной симфонией переменных величин. Живая кровь пульсировала в них...

Там, в бесконечности, за барьером симметрии, сошлись две параллельные линии. Отвлеченная алгебра смыкалась с геометрией, утверждая поэзию непрерывного движения. Молнии диалектики взрывали арифметическую тупость!..

Этот холодный камень -- и теория переменных величин, к которой он привел математику! Как совместить камень с идеей движения? Его алгебра была уже научным искусством. Мог бы он дать ей такое определение, если бы не разработал \"Трактат по теории музыки\"?.. А бесконечная математическая прелесть рубои!1 Такое понятное единство поэзии и математики!.. Рей была во всем: в музыке, радуге, переменных величинах.

Евклид не знал этой поэтической призмы. Большой грек не смог стать великим...

----

1 Рубои-- философско-лирические четверостишия.

И разве можно было сказать, где и когда приходило к нему это. Где и когда -- всегда было важно для маленького Бабура. Что же, стоя сейчас перед этим камнем среди сотен просветленных бабуров, он легко может призвать понятные им образы... Колыхание теплых листьев инжира, запах городской пыли, тахта над коричневым самаркандским арыком. Там за один день написал он \"Трактат об объяснении трудного в заключениях в книге Евклида\". И только через семь лет--два других:

\"Трудные вопросы математики\" и \"Необходимые предпосылки пространства\". Как объяснить бабурам, чем занимался он эти семь лет, что делал следующие семь лет или предыдущие? Ведь они все это время изо дня в день ткали полотно, сидели за прилавками, переписывали законы. У них были свои бабуровы думы, радости и огорчения. Их пугали откровения рванувшегося в бесконечность разума. Непонятному они могли или молиться, или отвергать... Сослаться на ощутимо звонкие рубои?.. Маленький Бабур знал их на память, но в последнюю встречу искренне удивился, почему их так немного. Одного вечера хватило, чтобы перечитать их дважды...

Нет, для честных восторженных бабуров куда понятней был тот громадный с желтыми костяными подставками трон, на который сажал его когда-то рядом с собой в Шухаре легкомысленный хакан Шамс ал-Мулк 1, последний Караханид. И разве не потускнели сразу в глазах бабуров его рубои, когда недовольно скривились губы правителя Мерва. Страшнее всего была для них ответственность оценки... И все же, что тянуло их к рубои, кроме музыки и точности?..

Этот камень всегда был на его пути... Он радостно кричал свои откровения. Мысль была бесконечно щедрой. Эха не было. Камень тупо скрадывал музыку.

Он растерянно оглядывался... Глаза Бабура были ведь ясными. Почему они не рвались за барьер?!

Бабур и потом гладил его руку. Но уже не при всех. Все чаще прислушивался он к шагам длинного Садыка. Повзрослевший Садык мог отнять уже не только свиток... Это были каждый раз другие Бабур и Садык. Много прошло их через его жизнь...

Менялась оболочка. Сущность оставалась: мягкий Бабур, холодный Садык, радостно прыгающие вокруг дураки, черные капли крови в серой пыли... Излучение бесконечности в его глазах раздражало. Он не понимал этого и пытался руками расталкивать камни.

----

1 Шамс ал-Мулк-Бухори - караханидский принц (годы правления 1068-1079).

Что еще было?.. Черный провал в куполе крыши, тысячи ночей наедине с небом. В Мерве он вычислил самый точный в мире календарь!..

Сухие камни обсерватории. Слезящиеся глазки расцвеченных старцев, претворяющих арифметику неба в варварские видения. Скорпионы и Тельцы, определяющие маленькие бабуровы судьбы. Круглые бабуровы глаза, очарованные геометрией светил. Ведь им понятны и страшны были прямые линии. Шкурой своей знали они их тупую жестокость...

Что угадывалось там, за черным барьером неба?.. Да, Пророк всегда бьы самой большой его мукой. Ему не нужно было вспоминать книгу Пророка. Он изумлял бабуров, читая ее на память от начала до конца и с конца до начала... Что же обещал Пророк?..

...САДЫ, ПО КОТОРЫМ ТБКУТ РЕКИ, РЕКИ ИЗ МОЛОКА И ВИНА, ИЗ МЕДА ОЧИЩЕННОГО... ЖЕМЧУГА, ЗОЛОТЫЕ ЗАПЯСТЬЯ, ЗЕЛЕНЫЕ ОДЕЖДЫ ИЗ ШТОФА И АТЛАСА... БЛАГОУСТРОЕННАЯ ЖИЗНЬ, ПЛОДЫ И ВСЕ, ЧЕГО ТОЛЬКО ПОТРЕБУЮТ... ВИНО НАИЛУЧШЕЕ, ЗАПЕЧАТАННОЕ, ПЕЧАТЬ НА НЕМ - МОСХУС, ОНО РАСТВОРЕНО ВЛАГОЮ ХАСНИМА ИСТОЧНИКА, ИЗ КОТОРОГО ПЬЮТ ПРИБЛИЖЕННЫЕ К БОГУ... ПОДНОСЫ С МЯСАМИ ПТИЦ, КАКИХ ПОЖЕЛАЮТ... ПОДКЛАДКА ИЗ ШЕЛКОВЫХ ТКАНЕЙ... ЛОТОСЫ, НЕ ИМЕЮЩИЕ ШИПОВ... ТЕНИСТАЯ ТЕНЬ...

Смысл обещанного эдема! Ощутимые арифметические радости в квадрате?.. В кубе?! Может быть, вечная Рей?.. У гурий зовуще розовели тела...

СКРОМНЫЕ ВЗГЛЯДАМИ, ВОЛООКИЕ, ПОДОБНЫЕ БЕРЕЖНО ХРАНИМЫМ ЯЙЦАМ... ДЕВАМИ ПРИХОДЯТ ОНИ К МУЖЬЯМ...

Рей с удовольствием купалась во всех трех источниках, сидела в тени, жадно перебирая сверкающие камни. А потом вдруг рассмеялась. И арифметический рай рухнул до последней травинки!

Простейшее построение требовало закономерной для него противоположности...

РАСПЛАВЛЕННАЯ МЕДЬ В ЧРЕВЕ, КАК КИПИТ КИПЯЩАЯ ВОДА... КОГДА ОНИ БУДУТ УМОЛЯТЬ О ПОМОЩИ, ИМ ПОМОГУТ ВОДОЮ, ПОДОБНОЙ РАСТОПЛЕННОМУ МЕТАЛЛУ, КОТОРАЯ БУДЕТ ЖЕЧЬ ИХ ЛИЦА...

Бог этот утверждался в прямой линии...

НИ ОДИН ЛИСТ ДРЕВЕСНЫЙ НЕ ПАДАЕТ БЕЗ ЕГО ВЕДОМА, ВСЯКОМУ ИМЕЮЩЕМУ ДУШУ НАДО УМЕРЕТЬ СООБРАЗНО КНИГЕ, ОПРЕДЕЛЯЮЩЕЙ ВРЕМЯ ЖИЗНИ. .

Книга!.. А как же непрерывное движение? Не по прямой, а там, за барьером, где сходятся параллельные линии!..

Почему же тогда он все глубже верил Пророку? Не потому ли, что глаза Пророка становились человеческими? Где-то в глубине их угадывалось страдание...

Все резче проступали видения Хиджры. Пустыня делалась ощутимей. Белые одежды грубели, пыль садилась на лица, камни все больнее ранили ноги.

Александр Николаевич Островский 

Сколько раз разбивал он руки о камни! Дробились пальцы, ногти срывались, открывая беззащитное мясо. Было больно, и он кричал... Что руки! Живой кровоточащий бог бился в каменном квадрате!

На бойком месте

Бог был вечным обновлением. Камни стыли...

(комедия в трех действиях)

Всю жизнь его обвиняли в безбожии. Революция бесконечности была недоступна прямой линии. Все, что не было твердым и холодным, не существовало. Противоположности сглаживались идеей Камня.

Бога не умели понимать? Или не хотели? Нет, кому-то нужен был каменный бог. Он взглянул наконец в глаза Садыка!..

Действие первое

БОГ КУПИЛ У ВЕРУЮЩИХ ЖИЗНЬ ИХ И ИМУЩЕСТВО ИХ, РАДУЙТЕСЬ О ВАШЕМ ТОРГЕ, КОТОРЫМ ВЫ СТОРГОВАЛИСЬ С НИМ, ЕСЛИ ВЫ ДАЕТЕ В ССУДУ БОГУ ХОРОШУЮ ССУДУ, ОН В ДВА РАЗА ВЕРНЕТ ВАМ МЫ - САМЫЙ ВЕРНЫЙ ИЗ СЧЕТОВОДЦЕВ

Лица

. ОНИ ХИТРИЛИ, И БОГ ХИТРИЛ, НО БОГ САМЫЙ ИСКУСНЫЙ ИЗ ХИТРЕЦОВ, БОГ БЫСТРЕЕ ВСЕХ В УХИЩРЕНИЯХ, ХИТРОСТЬ ВО ВСЕЙ СВОЕЙ ПОЛНОТЕ У БОГА..

Павлин Ипполитович Миловидов, помещик средней руки, лет 30, из отставных кавалеристов, с большими усами, в красной шелковой рубашке, в широких шароварах с лампасами, в цыганском казакине, подпоясан черкесским ремнем с серебряным набором.

Этому богу удобно было в каменном квадрате. Прибыли надежно ограждались от людей. О, как бесконечно злобно ненавидел каменный идол настоящего бога! Ведь живой бог отрицал арифметического. А прибыли выражаются точными цифрами...

Вукол Ермолаевич Бессудный, содержатель постоялого двора на большой проезжей дороге, крепкий старик лет под 60, лицо строгое, густые, нависшие брови.

Садык бьы не дурак. Он быстро понял каменного бога. В его холодной тени можно было отобрать свиток, изнасиловать, убить. И все прикрыть демагогией Необходимости... Этот свиток подарил отцу купец из Китая. Белая гладь светилась. Сколько свитков отбиралось потом каждое мгновение, но .первая потеря была невосполнимой!..

Евгения Мироновна, жена его, красивая баба, годам к 30.

Снова промелькнули далекие тени... В горячем воздухе висели башни Шахристана. Султан убивал брата, Садык вырывал свиток, сосед переступал арык...

Аннушка, сестра его, девушка 22 лет.

Набухшие красные бутоны сочились вокруг разговаривающего с богом шейха. Темные капли падали в серую пыль. Шейх молился по эту сторону арыка, в их саду...

Пыжиков, из мелкопоместных, проживающий по богатым дворянам, одет бедно, в суконном сак-пальто, но с претензией на франтовство.

Привычно поворачивалась голова шейха: направо и налево, равномерно подгибались колени, точным движением выбрасывались руки. Когда шейх прижимался лицом к земле, коврик не давал ему испачкаться...

Лицо у шейха было плоское. Бога в глазах не было. Они бы тогда запомнились... В тени вульгарной арифметики безбожники клялись именем бога!

Петр Мартыныч Непутевый, купеческий сын.

Кем же бьы тогда их пророк?.. Полный гнева и отчаяния, увидел он наконец неприкрашенную Хиджру!..

Пустыня каменела, на разбитых ногах гноились язвы, одежда воняла потом. Всклокоченная борода пророка стала серой от пыли.... Но надо было идти вперед. Ятрибские разбойники вели нечестную игру. Они стали брать такой бакшиш, что честные купцы рвали на себе бороды. За прохождение одного верблюда с щелком приходилось отдавать сто сорок динаров! При одном воспоминании пламенели глаза пророка...

Сеня, его приказчик.

Последние караваны приходили, полные плача. В каждом шатре от Басры до Кульзума был свой бог. И он разрешал грабить все и вся на три конных перехода вокруг. Треть шла ему. Какой бог удержится!..

Жук, работник Бессудного.

Пророк оглядывался назад... Глаза этих мекканских задолюбов заплыли жиром. Они не хотят видеть чего-нибудь, расположенного выше пояса. Боятся отвадить многобожников от своей Каабы! 1 Паршивый камень ведь тоже приносит деньги. Как же, в своих вшивых караван-сараях они потом так обдирают этих многобожников, что возвращают все убытки. Разве не привезли ятрибцы в уплату за общение с Каабой тот шелк, который взяли с его каравана!.. Но у тех, кто идет сейчас за ним, нет караван-сараев. Они живут торговлей, и бак-шиш ятрибцы сдирают с них!..

Раззоренный, ямщик.

Гришка, человек Миловидова, молодой малый, одетый казачком.

----



1 К а а б а -- храм в Мекке, в стену которого вделан упавший с неба черный камень. Служил местом паломничества еще в домусульман-ский, а особенно в мусульманский период.

Действие происходит на большой дороге, среди леса, на постоялом дворе под названием «На бойком месте», лет сорок назад.



Нет, для честной торговли нужен один бог. В каждом шатре он будет хозяином, этот бог. И меч ему в правую руку. Десять молодых рабов в одной цене сейчас с верблюдом шелка. Или с тремя верблюдами шерсти. Или с двенадцатью верблюдами хлопка. Или с пятью верблюдами под седлом с твердыми ногами и влажными губами...

Чужие купола Медины синели впереди. Они были ниже куполов Мекки... Можно в конце концов передать богу и Вечный Камень. Пусть успокоятся владеющие караван-сараями. Они тоже не останутся внакладе. Бог еще молод и не сообщил пока все свои веления людям... Пророк усмехнулся...

Сто сорок динаров за проходящего верблюда с шелком!.

Комната на постоялом дворе; направо в углу печь с лежанкой; посредине, подле печи, дверь в черную избу, левее часы с расписанным циферблатом, еще левее в углу комод и на нем шкафчик с стеклянными дверцами для посуды; с правой стороны, у печки, дверь в сени, ближе к зрителям кровать с ситцевым пологом; на левой стороне два окна, на окнах цветы: герани и жасмины; в простенке зеркало, по бокам лубочные портреты; под зеркалом старый диван красного дерева, обитый кожей, перед диваном круглый стол.

Пророк яростно стегнул усталого коня.

Это тоже было правдой. Но разве только это? Не таким был Пророк! За твердостью стиха угадывалось сомнение. .

Явление первое

МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ БУДЕТЕ СЧАСТЛИВЫ

Бессудный и Раззоренный.

Это повторялось из главы в главу Книги. Арифметика и сомнение были несовместимы. В камне могла выражаться лишь точная уверенность смерти.



Это было в Исфагане. Полный сомнений, блуждал он в лабиринтах окраин. Как нигде утверждалось здесь отрицание камня. Покинутые людьми стены распадались, крошились. С тихим шорохом оплывали в ночи тяжелые глыбы. Камень оживал в своем разрушении...

Бессудный. Отпрег?

Раззоренный. Отпрег.

Что-то все сильнее волновало его. Тьма дрогнула тревожным предчувствием. Впереди был огонь. Колеблющийся, бесконечно уходящий...

Бессудный. Стало быть, выпить пришел, что ли?

Перебираясь через камни, проваливаясь в прах, раздирая колючие переплетения, шел он вверх. Дорога становилась круче. Земля затихала где-то внизу. И вдруг он увидел Рей!..

Раззоренный. Стаканчик надо бы поднесть.

Сколько стоял он? Вечность?!

Бессудный. Отчего не поднесть! (Наливает стакан и подает.) Пей на здоровье!

Горение без начала и конца. .^. Ее нежная грудь светилась навстречу огню. Тени менялись. Расплывалась геометрия тела. Бесконечно обнажаясь, оно каждое мгновение сбрасывало оковы классической точности В задумчивых глазах ее непрерывно умирал и возрождался бог...



Рей бьыа там, за барьером...

Ямщик пьет.

Он вспомнил, как на следующий день нашел Рей. Она жила в развалинах старого города, где содержали приюты греха, поклоняющиеся огню...

Он пришел молиться за нее, а Рей деловито отдала ему свое розовое, пахнущее потом тело. Грудь ее отбрасывала точные тени, бесстыдные руки притворялись, в глазах желтела примитивная хитрость. Она тут же почувствовала необычное и, воспользовавшись, стащила с его пальца тяжелое кольцо...



Потом он пошел на гору. . Чадя, горел огонь. Старик огнепоклонник в заштопанном балахоне подливал в жертвенник маслянистую вонючую жидкость. Где-то неподалеку ссорились женщины...

Дорога, что ль, тряска, Петра-то Мартыныча как раскачало!

Долго смотрел он на огонь. Без Рей его не было ..

Раззоренный. Какая тут дорога! известно, круговые. В Покровском рублев на сто поболе начудили.

Он видел узколобую Рей, продающуюся за хивинский платок слезливому старику, видел с испуганным юношей. Однажды она подралась с соседкой и долго ходила с расцарапанным лицом...

Бессудный. Что ж они там?

И снова возрождалась Рей!.. Безмерное солнце заливало остывшую за ночь землю. Теплым молоком струились поющие радостные блики. Ребенок жадно прильнул к ней, и грудь, руки, глаза Рей щедро излучали переполнившего ее бога.

Раззоренный. Известно их занятие: пить да чтоб бабы подле, значит, для балагурства, и сейчас бумажками оделять.

Снова расплывалась геометрия Линии становились символами. Рей бесконечно обновлялась в своем падении ..

Бессудный. Значит, они с прохладой, домой-то не больно торопятся.

Разве Пророк не знал Рей\'?1

Раззоренный. А кто ж их… Я в Покровском на сдачу взял до Новой деревни… Перегон-то восемьдесят верст, а где половина-то? Чай, сам знаешь, семь верст за вами; а я все к тебе, Вукол Ермолаич. Купцы спрашивают, где кормить будем? Известно, говорю, где: на «Бойком месте» у Вукол Ермолаича.

Бессудный. Да спасибо, спасибо, что не забываешь.

Он шел по лунным улицам Балха, Бухары, Самарканда. Светлыми ночами страшны были застывшие кубы мечетей. Скованные холодным камнем причудливые узоры кричали в немом бессилии. Резные орнаменты усложнялись, повторяясь от порогов до верхушек минаретов. Мысль билась в камне, не умея оставаться бесплодной.

Раззоренный. Да что спасибо. Мы тоже ласку помним… Ты бы меня хоть двугривенничком осеребрил.

Он хорошо помнил купца из древней великой страны на самаркандском базаре. У купца было неподвижное лицо и сухие искусственные косички. Шумел пыльный базар. Купец упорно раскладывал свой товар...

Бессудный. А из каких доходов? Еще твои купцы-то у меня ничего не прожили. Вот погоди, по доходу глядя, и тебя не забудем.

Он не мог отвести глаз от вынутого из мешка узорного белого камня на серебряной подставке. Миллионы тончайших линий симметрично закруглялись, создавая невыносимую иллюзию примирения мысли со смертью. Что ушло на выточку этих узоров? Человеческая жизнь?.. Что этим было доказано? Как ни истязала себя мысль, в камне она оставалась мертвой...

Раззоренный. Так я кормить пойду.

Бессудный. А ты не торопись, пущай у меня погостят подольше, не все ж одним покровским от них пользоваться.

Купец раскладывал товар. Рисовое зерно с начертанной на нем поэмой, узкоглазого божка равновесия, тазик фокусника. Каменные болванчики в такт кивали головами, поднимали и опускали руки. Зачем? Чтобы создать иллюзию движения?.. Как будто моокно обмануть бога!..

Раззоренный. Ну да ладно! Копаться-то мы и без просьбы мастера; торопиться вот, так это мы не умеем. (Уходит.)

Он чувствовал эту бесплодную в своей древности страну. Там пытались убить саму Рей. Маленькой девочке надевали на ноги деревянные колодки. Вырастая, она не могла двигаться... Вечный покой всегда был воинствующей философией этой усталой страны.

Бессудный (у двери). Мироновна! А Мироновна! Поди сюда. Сестрица! Анна! Аннушка! Идите сюда, говорю вам! Что вас не дозовешься!

Кому же нужно было все это: скованная мысль, неподвижная девочка, в такт кивающие болванчики?



Садыку!..

Евгения и Аннушка входят.

С трудом он отвел глаза от резного камня, внимательно посмотрел вокруг. Те же узоры повторялись в коврах, халатах, тюбетейках. Камни притягивали бабуров...

Явление второе

Чем только не обманывал он себя!.. Блага... Опыт. . Мудрость... Сколько раз сам он вписывал бессмысленные узоры в камень. Невозможное казалось достигнутым. Но в последний момент симметрия нарушалась, камень давал трещину, мысль вырывалась в бесконечность. Он так и не научился ползать...

Бессудный, Евгения и Аннушка.

Понимая нереальность воплощения бога в камне, он все же начинал сначала. Разве сам он не объяснял когда-то зависимость истины от геометрии светил, не кивал головой в такт болванчикам, не грелся в тени каменного бога?! Нет, не бога он хотел обмануть. Садыка!..



Тем яростней ненавидел его Садык.

Камни, камни, камни!.. Они чудовищной тяжестью давили голову. Все чаще вызывал он иллюзию освобождения. Пустея, каменный кувшин становился легким, невесомым. В прокаленной огнем глине начинали позванивать отголоски неведомых жизней...

Бессудный. Где вы там забились? Когда вас надо, вас тут и нет. Дуры, право дуры!

Евгения. Какой ты, Ермолаич! Да разве я не хозяйка! Туда сунься, за тем погляди, с ног собьешься. Я же такая заботливая, за всякой малостью сама…

Фарси-дари, божественный язык фарси, они тоже одевали в камень!..

Бессудный. Хозяйка ты! Какое твое хозяйство-то? Грошовое. Тряпки в чулане перебирать. А тут сотни летят. Разевайте рот-то! На овсе-то немного наторгуешь. Петр Мартыныч приехал, слышишь ты!

Слова-камни! Теплые когда-то, они быстро умирали, затертые таблицей умножения. Цветистые и значительные, слова эти были бесплодны, как бумажные вееры в руках болванчиков.

Евгения. Ох, Ермолаич, право, уж мне повесничать-то не больно по сердцу! Кабы я была девушка, никому не подовластная, другое дело. Я так считаю, что ты моя глава. Мне когда и в шутку кто скажет что-нибудь, так я за грех понимаю против тебя. Право, уж я такая зародилась совестливая и для мужа своего покорная, а тут поди балясничай с ними, с охальниками.

Бессудный. Да, нужно очень! Ты сними маску-то! Перед кем ты тут свою покорность показываешь! Уж ты при людях лисой-то прикидывайся, а я тебя и без того знаю. Говорят тебе, Непутевый с приказчиком в Покровском сто рублей пропили; а что бабам роздали, так и числа нет.

Он знал диалектику древних языков. Сначала каменели слова, потом фразы, цитаты, книги. Языки умирали. С ними умирали народы...

Евгения. Ой, что ты! Да неужто вправду? (Поправляется перед зеркалом.)

Языки могли жить только за тем барьером, где сходятся параллельные линии. Там терялись очертания, обновлялись формы, термины становились противоположностями. Чем больше слов вырывалось в бесконечность, тем уверенней был язык.

Бессудный (Аннушке). А ты что губы-то надула? Даром, что ль, вас кормить-то в самом деле! Как у тебя в глазах стыда-то нет.

Слова давно ждали его. За внешней хрупкостью таилась бесконечная потенция сопротивления. Ободранные в кровь, слова выбирались из-под камней и тут же устремлялись в небо. Даже раздавленные, они кричали.

Аннушка. У тебя стыда нет, а у меня есть.

Кувшин пустел .. Что могло быть точнее термина! Слова послушно укладывались в размеренные квадраты. Строфы, рифмы, ритмы выражали прямую линию. И обманутый каменный бог благосклонно принимал их в свою тень...

Бессудный. Анна!! Ты смотри, не разбуди во мне беса! Во мне их сотня сидит; как начнут по моим жилам ходить, в те поры у меня расправа ножовая.

Пройдя через все муки закованной мысли, он нашел наконец уязвимое место каменного бога. Голая мысль была беззащитна перед его тупой тяжестью. Слово бросало ему вызов. Оно упорно просачивалось в камень, взрывая его изнутри. От волшебного слова раздвигались горы. Люди оживали, и это не было просто сказкой.

Аннушка. Так уж убил бы ты меня скорее, коли тебе кровь-то человеческую все равно что воду лить. (Уходит в среднюю дверь.)

Сначала сам он не понимал этого. В слове виделось лишь убежище, где можно было успокоить разбитые пальцы, молиться Рей. И вдруг каждое слово молитвы стало безудержно преображаться. Внешне покорное, оно таило вулканическое сомнение. Камни плавились от его скрытого жара!..

Бессудный. Эко зелье зародилось! вся в меня!

Так нашел он выход. Мысль, краски, звуки освобождались в слове. Оно все принимало: бурю переменных величин, неиссякаемую Рей, вечное сомнение бога.

Евгения (отворяя дверь, с притворным смехом). Хи-хи-хи, хи-хи-хи! Здравствуйте, господа купцы! Петенька, здравствуй! (Уходит.)

Его рубои были просты как жизнь. Чем проще было слово, тем быстрее лопались цветистые камни. От них ничего не оставалось в памяти. А ведь искусственные слова высекались на красивых твердых камнях Чтобы время не стерло, их щедро освящали кровью!

Бессудный. Жену-то я взял, кажись, не ошибся; а сестра-то мне не ко двору пришла. Ей бы в монастыре жить, а не на постоялом дворе.

Нет, никогда не считал он рубои занятием Вина и любви в них было неизмеримо больше, чем видел он в жизни. В последнюю их встречу седой Бабур с восторгом расспрашивал о пьяных любовных приключениях, и лицо его потело при этом.



Входит Жук.

Выражение радости жизни было понятно бабурам только в атрибутах, в форме, в камне Они искренне считали его веселым пьяницей, ищущим мудрости в пивных Чувствуя то неясное, бесконечное, что было скрыто за звонким барьером рубои, и не понимая, они понимающе переглядывались. Как обезьян к сетям, их влекла не мысль, а ее скандальность И через тысячу лет бабуры разных стран будут в честь него создавать клубы, пить там вино и, подвывая, читать рубои По ним и угадают его...



Каменный бог молчал. Четкие квадраты рубои успокаивали его. Но был литературый Садык в безбожии своей злобной посредственности. Это он указывал на слово пальцем и, надрывая глотку, кричал о безбожии. И камень обрушивался всей своей тяжестью.

Что ты ?

Жук. Проезжие позываются! да, кажись, народ-то такой, что пущать не стоит.

Что еще оставалось делать Садыку? Цветистые слова-камни ведь кормили его Он торговал ими, как торговал бы халвой, если было бы выгодней.

Бессудный. Так и не пущай! На что нам дряни-то! Только место занимают, а корысти-то от них немного. Постой, я пойду сам погляжу.

Кувшин пустел ..



Память посылала все это бескрайними приливными волнами. Вскипая, они разбивались о камень

Уходят. Из средней двери выходят Сеня и Евгения.

Камень требовал тишины. И когда он пошевелился, чтобы размять затекшие колени, худой желтый паломник слева яростно сузил глаза .

Явление третье

Сверкающие волны прилива растаяли где-то, оставив влажную лопающуюся пену. Уже в следующее мгновение память дала новую вспышку. Это были совсем другие отражения: неторопливые, перегруженные подробностями недавних событий...

Сеня и Евгения.

\"Он убоялся за свою кровь и схватил легонько поводья своего языка и пера и совершил хадж по причине боязни, а не по причине богобоязненности \"



Так оно и было, как напишет потом стремившийся к точности Ибн-ал-Кифти 1 Настоящего бога нечего было бояться В страхе людском нуждаются выдуманные боги..

Сеня. Что это у вас Анна-то Ермолавна спесива очень?

Ослы взламывали черную тишину Мерва. Из рабада, со всех четырех сторон обрушивался на город самозабвенный хриплый рев. Ночь была полна им до предела

Но вот рев начал стихать, все чаще слышались пухие страстные придыханья Воздух успокаивался Когда вернулась тишина, он встал, посмотрел на открытый сун-дук.

Евгения. Уж такая-то фурия, что не накажи господи!

Чего он медлил? Никто из друзей не придет проститься. Бабуры вместе с ним успели вырасти и состариться. Он знал это и все-таки ждал .

Сеня. По вашему занятию ей словно как надобно бы пообходительнее быть, потому что от этого хозяину выгода зависит.

Тишина становилась слышней... Он поднял и положил на плечо сумку, взял палку от собак. Вчера ее вырезал из ореха соседский мальчик.

Евгения. Какая выгода! Нам с мужем от нее только неудовольствие одно. Вот, говорят, Сеня, что золовки завсегда неладно живут промеж собой. Какому же тут ладу быть, когда я, с моим ангельским характером, и то не могу ужиться с ней.

Еще раз посмотрев на сундук, он задул огонь Перед дверью задержался.

Сеня. Так-с.

Он давно ждал этого. С того самого дня, когда увидел глаза нового султана Это были глаза Малик-шаха. Такие глаза были у всех Сельджукидов2: бешеные и неморгающие.

Евгения. К нам один барин ездит, хороший барин, и крестьяне у него есть, не так чтобы много, а довольно; ну, обыкновенно их господское дело, и приглянись ему эта наша прынцеса. Ну что ж такое! Дело очень и очень обыкновенное; каждый день мы видим. А она приняла это за важность! Кто я! Да что я! Да он на мне женится, я барыня буду! Как же не так, дожидайся! Ни брату, ни мне не дает слова выговорить. Уж что я через ее обиды да насмешки мучения приняла, так, кажется, мне всю жизнь не забыть.

Сеня. И что же теперича этот барин-с?

Бешенства во взгляде султана Санджара было меньше. Зато прибавилось что-то новое, чужое. .

Евгения. Что! Известно что! Очень ему нужно. Ну, да уж и я не подарок; удружила и я ей; будет меня благодарить долго.

Малик-шах мог собственноручно перерезать горло невинному человеку, отобрать чужую жену, поджечь какой-нибудь город. Родился он в степи и был честным в своей ковыльной дикости. Так же просто он накормил и защитил бы гостя, не дал в обиду соседа, простил бы город

Сеня. Что же вы такое? Позвольте поинтересоваться!

Евгения. Много будешь знать, скоро состареешься.

Как-то он объяснял Малик-шаху пути светил. Тот, задрав голову, долго слушал. Потом вдруг зевнул, повернулся и ушел. Больше султан не заглядывал в обсерваторию. Небо было непонятным, а притворяться Малик-шах не умел.



Входят Непутевый и Аннушка.

----

Явление четвертое

1 Ибн-ал-Кифти -- ученый XIII века

2 Сельджукиды -- династия из огузских племен Султан Малик-шах (1072--1092), султан Санджар - вначале правитель Мерва, а с 1118 по 1157 год--всего государства Сельджукидов

Евгения, Сеня, Непутевый и Аннушка.

Лучше всего старый султан чувствовал себя в степи.



Там были джейраны, которых надо было догнать и убить. Можно было мчаться, не разбирая дороги!

Непутевый. Стало быть, мы не хороши? Каких же тебе еще, коли уж я не хорош?

Бог для Малик-шаха тоже был чем-то непонятным Смутно помнились еще пестрые степные боги, простые и незлопамятные. Их тоже не стоило обижать, тем более что они и немногого требовали. Ему и в голову не приходило смешивать чье-либо непочтение к нему с безбожием. Врагам он мстил открыто..

Аннушка. А неужто ты думаешь, что ты хорош? Кто ж это тебе сказал? ты не верь. Обманули тебя!

Новый султан начал с того, что, собрав надимов, принялся разъяснять им наиболее сложные, по его мнению, главы учения пророка Мысли были беспредельно примитивны, язык мучил уши. Но какой восторженный шум подняли стосковавшиеся по премиям надимы! Сразу затерялся где-то сам пророк с его мудростью. .

Непутевый. Ну, однако, ты не очень! Для кого не хорош, а для кого, может, я и хорош!

Аннушка. Ну и ступай туда, где ты хорош.

Они честно зарабатывали свой хлеб. \"Надим должен быть согласным с правителем государства. На все, что произойдет или что скажет правитель, он должен как можно скорей отвечать словами \"Отлично!\", \"Прекрасно\' \". Так определил их необходимую для государства службу в мудрой \"Сиасет-намэ\" великий Низам-ал-Мулк.

Непутевый. Стало быть, я за свои деньги да уважения здесь не вижу. Что ж такое! Какой это порядок! Куда я заехал? Кто здесь смеет важничать, окроме меня? Я деньги плачу.

Султан Малик-шах тоже любил речи дежурных надимов Они способствовали пищеварению Зато новый султан ревниво вслушивался в каждое их слово...

Аннушка. Да отстань ты от меня, не нуждаюсь я твоими деньгами! Сказано тебе.

Непутевый. Семен! Во фрунт передо мной! Ты чего смотришь! Как нас здесь принимают! Али бунт сделать? Они еще пыли-то от меня не видывали. Семен! Давай посуду бить! Все окны высадим!

В \"Сиасет-намэ\" тонко говорилось и другое: \"Кроме надимов прославляющих, умные правители государства делают своими надимами врачей и астрологов, чтобы знать не только свою мудрость, но и каково мнение каждого из них\" . Когда он в первый раз показывал молодому султану пути планет, тот строго поправил его и дал свои указания. Для султана Санджара стихи корана были ясными и законченными. Осилив их четкую форму, узколобый варвар искренне уверился в своей власти над небом. Тем более что об этом днем и ночью кричат достаточно умные люди. .

Евгения. Ну, полно, Петя, полно! Ты уж не дури! Поди усни, поди, голубчик, отдохни! Легко ли, день-деньской ты маешься. А вот проспишися, мы уж тебе всё, в твое уважение.

Что ему оставалось делать? Коснувшись рукой лба и поцеловав пальцы, он горячо восславил мудрость великого султана, которой подчиняются жалкие светила Лишь на миг блеснули его глаза Он ничего не мог поделать с ними. И в этот миг султан посмотрел.

Сеня. Нехорошо, Петр Мартыныч! Пойдемте спать, целые сутки не спали.

Непутевый. Я жить хочу, хочу жить.

Глаза всегда выдавали его1 . Сколько раз он притворялся дураком, подражал рабам с их мудростью молчания Но дерзость мысли в глазах была ему неподвластна .

Евгения. А вот выспишься, так живи в свое удовольствие.

Дальше было то, что повторялось всю жизнь: настороженное молчание, ласковые усмешки врагов, ускользающие взгляды друзей И конечно же толки о безбожии. Он чувствовал это привычное стягивающееся кольцо. .

Непутевый. Мне бы разбить что-нибудь. Ух! кажется, я…

Дадут ли ему уйти?

Сеня. Нехорошо, Петр Мартыныч, оставьте!

Он переступил порог, прошел к невидимой калитке, вышел на улицу .

Евгения. Ты сосни поди, а проснешься, да придет тебе желание посуду бить, так я тебе приготовлю; у нас есть такая.