Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

– Возьмите, что же вы!

– Нет-нет!

Девушка отталкивает мою руку, но я больно сжимаю ее пальцы, заставляю взять этот хлеб с колбасой.

– Спасибо…

Она начинает есть, откусывает маленькие кусочки. Слезинка скатывается у нее по щеке, растворяя черную краску в уголке глаз. Мы молчим, уничтоженные. Нам стыдно, хоть мы ни в чем не виноваты. Господи, это так тяжело – видеть голодную девушку.

Потом я стою с ней у другого окна, возле веников и бака с водой, стою всю ночь напролет. Ее зовут Люда, и она из Ташми, со второго курса. Едет к тете в Самарканд, верней, это сорок километров еще за Самаркандом. Билетов сейчас не достанешь. В Урсатьевской ее высадили, и четыре дня она ночевала на станции, не могла попасть на поезд. А хлеб в Ташкенте выдают по карточкам только на день вперед. И продать было нечего…

Да, продать ей нечего… У нее пустая сумка в руках. Девушка красивая, мне кажется, очень красивая, и в другое время, особенно вот так, ночью в поезде, я обязательно вел бы себя иначе. Но не теперь. Мы стоим с ней у окна, прижавшись плечами, и тихо рассказываем о себе друг другу. Я не дотрагиваюсь даже до ее руки, чтобы она чего-то не подумала. Наши долго не спят, поглядывают на меня с девушкой.

Долго стоим на какой-то станции. Водонапорная башня видна в темноте, рядом деревья, и вдруг понимаю, что это за места. Сейчас тут совсем тихо, ветра нет и в помине. Лишь три или четыре огонька проступают в спящем поселке. Только неделю назад уезжал я отсюда на открытой товарной площадке. Кто-то стоял у водонапорной башни. Комбинезон и шлем были на мне…

Утром в Самарканде все мы выходим на перрон. Девушка среди нас с буханкой хлеба и банкой тушенки, которую мы дали ей. По очереди прощаемся с ней за руку. Она все стоит и смотрит вслед поезду. Мы машем ей руками из окна, из тамбура…

Уже днем за голыми, поросшими колючкой холмами сияет вода и какие-то строения на том берегу. Такое здесь бывает под горячим, ослепительным солнцем. Но мы знаем, что это не мираж, и молча смотрим в окно. Это водохранилище, то самое.

Медленно ползет поезд между холмами, и полчаса еще проходит, пока наконец показывается станция. Мансуров и Мучник поедут дальше. У Мучника родители где-то, не доезжая Бухары, а у Мансурова мать в Чарджоу. Потому и напросились они в сопровождающие Мы же сходим на горячий, залитый асфальтом перрон.

Комендантский патруль проверяет у Вальки Титова документы. Лейтенант в повседневных погонах мельком глядит на нас.

– Сегодня уже до места не доберетесь. Можете тут оставаться. Только чтобы на базаре не болтаться!

Лейтенант строжится, как по-настоящему. Валька даже не отвечает ему, забирает документы, и мы идем дальше. Все, кто сошел здесь с поезда, сплошь военные. На вокзальной площади кипит торговля: толкают все с себя – сапоги, шинели, белье – в обмен на всякую рвань. К нам тоже подкатываются: «Махнем, солдат… Сотню приплачиваю. Тебе все равно сменят!» И кивают на гравийное шоссе, что идет от станции. Мы знаем: это дорога на водохранилище. Только не являться же нам туда кусошниками.

На привокзальном базарчике покупаем лепешки, самсу и холодец с непонятным белым наваром по краям тарелки. Сидим и едим тут же, в тени.

– Из ишака делают. Чеснок добавляют, и вкусно, – говорит Шурка Бочков.

Кудрявцев жует лениво:

– Это еще ничего. Знаешь, ногти находят…

Аппетита у нас не убавляется.

Отдыхаем в садике на площади, лежим под чахлыми пыльными кустами. К вечеру переходим в вокзальную чайхану, устраиваемся на свободное место у стены. До войны тут, видно, был склад. Длинный сарай с деревянными стенами тонет изнутри в мутной полутьме. На нарах у стен и на тахте посредине сидят и лежат люди. Многие, как мы, армейские. Тут же семьи с детьми, какие-то женщины с потухшими глазами. Некоторые пьют чай. В углу при свече играют в карты.

Лампочка горит лишь на одной стороне, у двери. Там на деревянном помосте стоит самовар на полдесятка ведер. Здоровенный чайханщик льет кипяток из крана в большие и малые чайники. Двое помощников, мальчик в больших галошах на босу ногу и старый польский еврей с пейсами и неподвижным, как маска, лицом, разносят чайники, собирают зеленые трехрублевки.

Чайханщик словно бы и не смотрит в сгустившуюся тьму зала, но все видит. Между нарами идет торговля: из-под полы предлагают часы, кольца, белое английское мыло из Ирана. Самогон носят в корзинах, прикрытый тряпками. Гонят его из белой сахарной свеклы, бурты которой стоят вдоль путей.

Позже появляются женщины, подсаживаются к компаниям, заговаривают с солдатами.

– С маслокомбината, – говорит мужик с вывороченными губами. – Смена у них кончилась.

Возле чайханщика появился милиционер: как видно, пришел из дежурки при вокзале. Они мирно о чем-то разговаривают. Я с интересом смотрю на него, давно почему-то не видел милиционера. Как-то мало их стало в войну. А тот пьет чай и поглядывает на тахт, где старый терьякеш13 с невидящими глазами разговаривает сам с собой.

Милиционер уходит. Остается один чайханщик. Самовар остыл, чайники сложены, и он сидит, зевая, на подушке в углу. Становится тише, лишь у дальней стены, где играют в карты, слышатся азартные выкрики.

– Эй, тише там! – кричит Со.

Зеленые лица поворачиваются к нам, смотрят недобро. Но молчат, в спор с нами не вступают. Становится тише.

Мутнеет утро в окнах под потолком. Мы начинаем собираться. Да и другие уже встали. Женщина собирает остатки еды на нарах. Она ждет, когда мы уйдем, чтобы взять себе хлеб и кусок холодца, что лежит на бумаге между нашими вещами. Со отдает ей весь холодец, который оставался у нас.

– Спасибо, сынок, – говорит женщина…

Мы идем по гравийному шоссе от станции к холмам. Острые каменные осколки чиркают под сапогами. Чуть впереди нас идут танкисты, которые ночевали с нами в чайхане. Четверо у них тоже без погон, другие в погонах и с винтовками. Кто-то еще движется сзади. Тихая утренняя синь в воздухе.

Часа полтора идем мы так быстрым утренним шагом. Холмы раздвигаются, и справа, совсем близко, открывается целое море воды. Какие-то птицы плывут, взлетают и снова плывут невдалеке.

– Утки! – говорит Шурка Бочков.

И тут мы видим идущий вдоль шоссе ряд колючей проволоки. Когда он начался, мы не заметили. Все это: вода и утки – с другой стороны. Целый километр еще идем вдоль этой проволоки, проходим один пропускной пункт – полковой, потом, уж внутри части, другой. Охрана усиленная: двойное ограждение и через полсотни метров – часовой.

У приземистого, в четыре окна дома приходится долго ждать. Присаживаемся на сухом арыке. Здесь сидят уже другие, кто явился раньше нас. Разбираемся по погонам у сопровождающих: Полтавское танковое, Третье харьковское самоходных орудий, Ивановская высшая школа штурманов, Ташкентская школа стрелков-бомбардиров, Туркестанское пехотно-пулеметное. И еще отдельно, по четыре в ряд сидят на корточках прямые тюремные со своими конвойными.

Со шарит в вещевом мешке, вытряхивает крошки. И у Вальки в мешке пусто. Ничего, как-нибудь доедут обратно. Толкнут что-нибудь с себя, хоть те же вещмешки. А мы… мы уже на месте.

Приходит наша очередь. Идем через внутренний КПП14 и сразу попадаем в перегороженную барьером комнату. Тут какие-то шкафы с ящиками, заляпанный чернилами стол. И ничего нет больше. Стены тоже голые, без лозунгов.

За столом сидит капитан в повседневной гимнастерке с отекшим, невыспавшимся лицом и какими-то безразличными глазами. Еще лейтенант, тоже в затрапезном виде, старшина с тетрадью. Боком сидит старший лейтенант. Этот выглаженный, с крахмальным подворотничком и портупеей вперехлест на спине. Погоны у него узкие, нестроевые.

Капитан с полминуты молча смотрит на нас, берет у Вальки Титова наши документы. Не взглянув на печати, рвет конверт по краю. Три листка там, на каждого отдельный.

– Так, Бочков. – Капитан безошибочно смотрит на Шурку Бочкова, хоть в бумагах нет фотографий. – Непочтение родителей… Месяц.

Это он говорит старшине, передавая бумагу. Шурка Бочков подрался с лейтенантом Кононенко, техником из второй эскадрильи. Там и драки-то особой не было. Кононенко не из тех, чтобы качать дисциплину: сам же Шурку обложил. Но дознался подполковник Щербатов, стал нудить Бочкова, а Шурка по спецшкольной еще вольнице что-то и ему сказал. И у полковника Бабакова как раз подошло настроение…

– Кудрявцев. – Капитан читает, недоуменно пожимает плечом. – Кому он нужен: с крыши, что ли, прыгать?

Кудрявцев молчит. Он толканул кому-то списанный парашют. Послали сдавать их в склад МТО15, а он сказал, что один потерял. Через день уже парашют нашли у барыги, порезанный на куски. Старого образца парашют – это пятьдесят метров шелку, не то что новый, перкалевый. Весь Ташкент ходит в парашютных рубашках-бобочках.

– По заповеди, – говорит капитан старшине. – Месяц…

Теперь он смотрит мою бумагу, и вдруг чувствую на себе его удивленный взгляд. И старшина задвигался, поднимает на меня глаза. Даже лейтенант, который сидел без дела, уставился на меня. Что же там такое про меня написано? Полковник лично диктовал, я знаю.

– Так, Тираспольский… Месяц.

Делаю шаг за барьер, где ждут уже Шурка с Кудрявцевым. Капитан останавливает меня.

– В пехоте ты помкомвзвода был?

– Был, – отвечаю я вместо «Так точно!»

Капитан подписывает пропуск, отдает его Вальке Титову:

– Все, можете ехать!

Из-за барьера уже пожимаем руки Вальке и Со. Потом они уходят. Лейтенант встает из-за стола.

– Подожди, Ченцов, еще подберем, – останавливает его капитан.

Теперь очередь танкистов. С ними то же самое:

– Непочтение родителей…

– По заповеди… месяц.

– Непочтение родителей…

– Непочтение родителей…

Это все известное: непочтение – ссора с начальством, а по заповеди – продажа казенного имущества. Отдельно – самоволка, если больше суток. Что еще может быть? Разве как со мной…

Теперь идут артиллеристы из Ферганы.

– Самоволка…

– Непочтение родителей…

В каждом городе тут по три-четыре эвакуированных училища. Кроме того, военные академии, не считая строевых частей. И одно на весь округ – водохранилище.

Нас уже человек пятнадцать за барьером.

– Выходи строиться! – говорит лейтенант. Выходим через другую дверь на широкий двор. Здесь нас уже ждут старшина, сержанты и ефрейтор. Становимся в два ряда. – Вещи оставить… Ножи… Деньги, часы сдать под расписку!

Нас ведут к приземистому кирпичному зданию, как видно, дореволюционной постройки. Снаружи непонятно, что это: ровные голые стены. В середине становится видно, что тут был клуб. На деревянном помосте, где сцена, стоит несколько железных кроватей. На одной сидит сержант, клеит лычки на погон. А в зале человек сорок вроде нас: сидят на длинных скамейках или спят на устланном соломой полу. Большинство военные. Тюремные сидят отдельно, у стены. Мы трое находим себе место на незанятой еще скамейке недалеко от них.

Тюремные, которые прибыли до нас, играют в карты. На полу за скамейками расстелен ватник, все они сидят кругом. Как только лейтенант уходит, они снимают наброшенное сверху одеяло. Там гора бумажных денег. Очко…

Обедать выходим без строя. Во дворе врытые в землю кирпичные столы в ряд и к ним такие же скамейки. Баланду разливаем из бака в миски.

– Ну, суп ППЖ, – говорит кто-то из танкистов. – Прощай Половая Жизнь.

Да, это не наши девятая или седьмая норма со стартовым завтраком в дополнение.

После обеда осматриваемся: во дворе, кроме летней столовой, только уборная. И еще дверь в канцелярию, где сидит капитан. Там часовой. С другой стороны плац и учебные окопы. За ними стрельбище. И тоже часовые у проволоки, через каждые пятьдесят метров.

Сержанты, которые на помосте, где сцена, поедут с нами до места. Они катаются так каждый месяц туда и обратно. Мы лежим на узких скамьях, слушаем, как ссорятся за картами тюремные. Всякий раз возникает между ними какая-то свара. Мы уже знаем, барахло тут толкают через вольнонаемного дядю Колю и некоторых часовых. Через них же достают, что надо.

– Так, ворье непутевое, – говорит Кудрявцев. – Один вон только в настоящем законе, из Ташкента. Говорят, больше ста лет на нем с побегами.

Смотрю на сидящего в стороне ото всех парня: ничего особенного, белобрысый, с широким лбом. Правда, плечи у него тоже широкие, литые, на руке буквы – «Валя». Да так и лет ему немного, пожалуй, на год или два только старше меня. Когда успел он столько лет нахватать? Однако тюремные к нему с особенным почтением, даже обходят за три шага, когда бегут по своим делам. Сидит он, прислонившись спиной к стене. Почему-то и обедать не ходил.

Играющие вдруг притихли. И на нашей стороне тоже наступила какая-то непонятная тишина. Поворачиваю голову. Возле нашей скамейки стоит долговязый уголовник с большим носом на узком лице. Он не смотрит на меня, как бы не имея к нам дела. Мы по себе, они сами по себе.

Рядом с нами на полу примостились тоже двое тюремных. Один – бухгалтер из какого-то колхоза, полноватый, с пухлыми щеками, другой – кладовщик с черной седеющей бородой клочьями на узком худом лице. Что-то они продали незаконно на сторону. На Бухгалтере мятый шевиотовый костюм и красные, с косыми голенищами сапоги по здешней моде. Долговязый длинными цепкими руками держит Бухгалтера за сапог, не давая тому подняться с пола:

– Эй, ака, колеса одолжи! Они у тебя фасонные!..

Бухгалтер все поджимает ногу, хочет встать, но Долговязый дергает и тот опять валится на спину.

– Давай, Баул, чего тянешь с каким-то фазаном! – кричат со своего места тюремные.

Полный Бухгалтер пыхтит, отбиваясь, растерянно смотрит на нас:

– Курсант… э, курсант…

У него получается «кюрсант».

Поднимаюсь со скамьи… Так: задвигались, сели на своей скамье танкисты. С ними мы не раз дрались в Самарканде, когда ездили туда на танцы. Вражда у нас старая. Но тут другое: армейские заодно. И артиллеристы повернули к нам головы, опустили свободно руки. Чувствую, чего-то не хватает в ладони. Да, в драке мы наматываем кожаные пояса на руку, пряжкой наружу. У меня и сейчас еще шрам на голове от этого. Только пояса у меня теперь нет.

Говорю негромко:

– Оставь его, слышишь…

Долговязый перестает дергать сапог с ноги Бухгалтера, но не отпускает, угрюмо спрашивает меня:

– Чего тебе до этого фазана?

И оглядывается на вора-рецидивиста, который так же сидит, прислонившись к стене. Даже не смотрит сюда.

– Эй, Баул, кончай, – шумят тюремные. – Что там этот когут лезет!

Часть первая

Кабины

Говорю все так же безразлично:

– Ну… сказали тебе, сука волчья!

I

Как волна радара, отразившись от какого-то предмета, возвращается к своему источнику, так биение сердца Роя Комплейна, казалось, заполнило все окружающее пространство. Он стоял в дверях своего жилища, вслушиваясь в гневные удары пульса в висках.

Бухгалтер перестал дергать ногу, затих. Долговязый выпускает сапог, делает шаг назад и опять смотрит на белобрысого вора в законе. Тот не шевелится,

– Ну, уходи, давай, если ты вообще собираешься уходить, ну! Ты же мне сказал, что уходишь!

– Я ничего… С фазаном только, не с тобой же, – говорит Долговязый.

Сварливый голос Гвенны за спиной ускорил его решение. Издав приглушенный вопль, он не поворачиваясь захлопнул дверь и до боли начал тереть руки, чтобы успокоиться. Именно так и выглядела его жизнь с Гвенной: сперва ругань без всякого повода, а потом эти бешеные, изматывающие как болезнь, вспышки гнева. И что хуже всего, это не был обычный чистый гнев, а какое-то омерзительное липкое чувство, которое даже при наивысшем накале не могло заглушить сознание того, что вскоре он вновь окажется здесь, унижаясь и прося прощение. Что поделаешь… Комплейн не мог обойтись без нее…

В эту раннюю пору неподалеку шаталось еще несколько мужчин. Время работы для них еще не настало. Группа, сидевшая на полу, играла в «скачки вверх». Комплейн подошел к ним и, не вытаскивая рук из карманов, хмуро наблюдал поверх голов за ходом игры. Поле игры было начерчено прямо на полу и представляло собой квадрат со сторонами, равными двойной длине мужского предплечья. На поле в беспорядке были разбросаны кости и фишки. Один из игравших наклонился и переместил свои фишки.

Нет, мы знаем правило. Так, на половине, дело оставлять не полагается. И счеты с ними есть у нас. Только надо быть настороже: тут и финаря под ребро можно получить. Делаю шаг вперед и бью его длинно, с оттяжкой. С запрокинутой головой падает он прямо на Шурку Бочкова, и тот встречает его снизу так, что Долговязый крутится на месте. Шурка умеет драться. Он добавляет еще раз – слева, и тюремный валится на Кудрявцева, который коротко, страшно опускает сцепленные руки ему на ребра.

– Охват на пять позиций, – заявил он с безжалостным триумфом.

– За что… за что караете? – всхлипывает Долговязый.

Потом он поднял голову и заговорчески подмигнул Комплейну.

Комплейн безразлично отвернулся. Долгое время его интерес к этой игре был чуть ли не болезненным. Он играл в нее без конца, пока его молодые ноги не начали отказывать от длительного сидения на корточках, а утомленные глаза не перестали различать серебряные фишки. И для прочих, честно говоря, почти для всех людей племени Грина в этой игре таилось некоторое колдовство: она давала им ощущение простора и силы, а также эмоции, которых была полностью лишена их обычная жизнь. Но к этому времени чары полностью распались, и Комплейн был полностью свободен от них, хотя наверняка было бы здорово вновь отыскать что-нибудь такое, что так же захватило бы его.

В жесткой тишине продолжаем бить его, и он коротко летает от одного к другому из нас, стараясь заслонить только лицо. Из разбитого рта и большого покатого носа хлещет кровь, руки у нас липкие. Он ничего уже не говорит, не просит. Это длится долго, и иначе нельзя.

В унылой задумчивости он побрел вперед, почти не обращая внимания на расположенные с обеих сторон двери, но зато быстро вскидывая глаза на проходящих, словно в ожидании какого-то сигнала. Неожиданно он заметил спешащего в сторону Баррикад Вэнтеджа, инстинктивно прикрывающего свою левую сторону лица от людских глаз. Вэнтедж никогда не принимал участия в общих развлечениях, он не выносил, когда вокруг были люди.

Почему Совет пожалел его, когда тот был еще младенцем? В племени Грина появлялось на свет много уродливых детей, и их ждало только одно: нож. Раньше дети звали Вэнтеджа «Рваной Губой» и всячески издевались над ним, но теперь, когда он вырос в сильного и агрессивного мужчину, их отношение к нему стало более сдержанным, а издевки – более завуалированными.

Когда мы оставляем его, тюремный сидит на полу, а голова его лежит на скамейке…

Не отдавая себе отчета в том, что его ленивая прогулка приобрела смысл, Комплейн тоже направился в сторону Баррикад, присматриваясь к Вэнтеджу. На этом участке располагались самые удобные помещения, отведенные для нужд Совета. Дверь одного из них внезапно распахнулась, и показался сам лейтенант Грин в окружении двух офицеров.

– Конечно, кормят вас… масло хаваете ложками!

Хотя Грин был человеком весьма преклонного возраста, но его раздражительность и нервная походка еще носили следы юношеского темперамента. Рядом с ним задумчиво вышагивали офицеры Патч и Циллак с четко выступающими парализаторами, заткнутыми за пояс.

К великой радости Комплейна Вэнтедж, испуганный этим неожиданным появлением, ударился в панику, отдал честь вождю.

Это с рыданием в голосе говорит черный, со шрамом у рта тюремный, который играл с Долговязым в карты и науськивал его. Но, когда мы смотрим в его сторону, он опускает глаза.

Это был жалкий жест – голова приложена к руке, а не наоборот, – на который Циллак ответил вымученной улыбкой. Подобострастие было необязательным принципом, хотя на словах никто не смел в этом признаться.

Когда Комплейн должен был пройти мимо них, то поступил согласно общему обычаю – отвернулся и стал смотреть в другую сторону. Никто не имел права думать, что он, охотник, кого-либо хуже. Ведь было же сказано: «Ни один человек не хуже другого, если только он сам не испытывает потребность оказать другому уважение».

– Встать!

В значительно лучшем настроении он догнал Вэнтеджа и положил ему руку на левое плечо. Вэнтедж повернулся и приставил к его животу короткий заостренный стержень. Движения его были как всегда крайне экономными, он вел себя как человек, со всех сторон окруженный неожиданными опасностями. Острие стержня ткнулось как раз в область пупка Комплейна.

– Успокойся, красавчик. Всегда так друзей приветствуешь? – спросил Комплейн.

Все встают. В дверях стоит капитан, который принимал нас. Он видит сразу все: сидящего на полу Долговязого, испуганного Бухгалтера, надевающего стянутый до половины сапог, кровь на скамье. Кто-то, видно, позвал его. Но капитан лишь кивает пришедшему с ним сержанту.

Он отстранил оружие.

– Я думал… Пространства, охотник… Почему ты бездельничаешь? – сказал Вэнтедж, отводя глаза.

– Выходи строиться! – командует тот.

– Потому что иду в сторону Баррикад с тобой за компанию. Кроме того, кастрюли мои полны, а налоги уплачены. У меня лично нет недостатка в мясе.

Мы стоим во дворе неровным прямоугольником – что-то вроде полуроты: впереди – военные, сзади – тюремные. Капитан подходит к строю, как раз на половине делит его рукой:

Они шли в молчании. Комплейн пытался оказаться по левую сторону Вэнтеджа, но тот не допускал этого. Комплейн был осторожен, он не хотел излишне раздражать Вэнтеджа, чтобы тот на него не бросился.

– Эта часть – напра-во!..

Драки и смерть были обычными явлениями в кабинах – они служили естественным противовесом высокому уровню рождаемости, и все же никто не станет умирать с охотой ради поддержания равновесия.

Теперь мы разделены на две группы. Кроме нас в нашей группе танкисты, несколько человек из строевых частей и половина тюремных. Бухгалтер с Кладовщиком тоже остаются у нас: они быстренько встали позади нас.

Вблизи Баррикад было людно, и Вэнтедж отошел в сторону, чтото бормоча насчет порядка, который он еще наведет. Он шел прямо к стене, выпрямившись, с достоинством, полным горечи.

– Это будет первый взвод, – капитан указывает на тех, кого отвел в сторону. – Селезнев!

Главная баррикада представляла собой деревянную преграду, полностью блокирующую коридор. Ее постоянно охраняли двое стражников. В этом месте кончались Кабины и начинался лабиринт переплетенных водорослей. Сама баррикада являлась временной преградой, потому что место, в котором ее возводили, непрерывно менялось.

Из строя выходит спокойный, медлительный парень с веснушками на лице, мы знаем, что он из пехотно-пулеметного училища.

– Будете старшим! – говорит ему капитан.

Племя Грина носило кочевой характер: неумение получать достаточный урожай и нехватка мяса вынуждали его к частой перемене мест. Оно заключалось в передвижении вперед передовой баррикады и подтягивании задней. Чтото такое и происходило как раз в эту минуту. Переплетение водорослей атаковали и уничтожали впереди, но позволяли им спокойно расти позади; таким образом, племя медленно вгрызалось в бесконечные коридоры словно червь в гнилое болото. За баррикадой работали мужчины, которые с такой яростью рубили длинные плети, что съедобный мозг брызгал из-под лезвий. Эти плети потом бережно собирались, чтобы сохранить как можно большее количество сока. Сухие стебли, разделенные на части, после этого применялись для разных целей. Впереди всех прямо перед размахиваемыми остриями происходил сбор других частей молодых побегов, как особых приправ, семян для самого разного потребления: как пищи, пуговиц, сыпучего груза для местных вариаций тамбурина, фишек для игры «скачки вверх» и, наконец, игрушек для детей (плоды, к счастью, были слишком крупными, чтобы поместиться в ненасытных детских ртах).

Возле нас он стоит и будто раздумывает о чем-то. Потом говорит резко:

Самой трудной работой при очищении территории от водорослей было выкорчевывание корней, которые подобно стальной сетке протянулись под поверхностью, в некоторых местах глубоко вгрызаясь отростками в пол. После того, как корни были извлечены, следующая группа собирала лопатами перегной для ферм. В этом месте слой почвы казался исключительно толстым и покрывал пол слоем толщиной почти в два фута, что указывало на то, что территории эти были полностью не исследованы и что здесь не проходило никакое другое племя. Наполненные корзины доставлялись в Кабины, где в очередных помещениях закладывались новые фермы.

– Старший – Тираспольский!

В кипящей перед баррикадой работе принимала участие еще одна группа мужчин, и именно за этой группой с интересом наблюдал Комплейн. Это были стражники. Более высокие рангом, чем остальные, они набирались исключительно из охотников, и существовала определенная надежда, что в одну из сон-явей Комплейн будет причислен к ним благодаря счастливой случайности и станет одним из членов этого вызывающего зависть класса…

Выхожу из строя, беру у старшины тетрадь, начинаю составлять список. Трудно держать карандаш: болит большой палец, ушибленный полчаса назад.

Когда почти монолитная стена перепутанных водорослей была выкорчевана, людским глазам предстали темные провалы дверей. Комнаты, расположенные за этими дверьми, скрывали в себе самые разные загадки, тысячи странных предметов, порой полезных, порой бесполезных или лишенных смысла, которые являлись когда-то собственностью вымершей расы Гигантов.

Вор-рецидивист тоже оказывается у нас.

Обязанность стражников заключалась в том, чтобы они вскрывали двери этих древних могильников и выясняли, что из найденных там предметов может оказаться полезным для племени, не забывая, разумеется, себя в первую очередь. Через определенное время находки распределялись среди всех или уничтожались в зависимости от каприза Совета. Многое из того, что таким образом попало в Кабины, признавалось опасным и сжигалось. Сама процедура открывания дверей тоже не была избавлена от риска, хотя существовал он скорее в воображении, чем в действительности. По Кабинам ходили слухи, что несколько небольших племен, также скитающихся по Джунглям в поисках пропитания, после того, как открыли двери, исчезли тихо и навсегда.

– Иванов Валентин Николаевич, – говорит он, спокойно глядя на меня. – В его глазах – серо-голубых, прозрачных – даже какое-то добродушие. А он действительно здоровый парень, короткие рукава у майки натянуты так, что вот-вот лопнут по шву.

Сейчас Комплейн был не единственный, кому доставляло удовольствие наблюдать за работой других. Многочисленные женщины, каждая в окружении выводка детей, скопились неподалеку от баррикады, мешая своим присутствием тем, кто был занят переноской стеблей и перегноя. С негромким гудением мух, от которых в Кабинах невозможно было окончательно избавиться, смешивались детские голоса. Под аккомпонимент этих звуков стражники открывали следующую дверь. На мгновение настала тишина, и даже крестьяне прекратили свою работу, испуганно поглядывая на открытую комнату. Но она принесла разочарование.

– Иванов, почему не обедал и не завтракал? – спрашивает капитан.

В ней не нашлось даже величественного и вызывающего страх скелета Гиганта. Это оказался небольшой склад, заполненный стеллажами, на которых громоздились коробки с разноцветными порошками.

Две из них с содержимым желтого и пурпурного цветов упали и покатились, оставляя на полу две дорожки и две смешивающиеся в воздухе полосы. Послышались полные восторга голоса детей, которым редко случалось увидеть какие-либо цвета, а стражники, отдавая короткие энергичные распоряжения, выстроились в живой транспортер и начали передавать свою добычу к ожидающей их за баррикадой тележке.

Тот с чуть виноватой улыбкой пожимает плечами. На нем легкие парусиновые брюки, сандалии с дырочками.

Почувствовав, что все его любопытство исчезло, Комплейн ушел. Может, несмотря на все, отправиться на охоту?

Другие тюремные отвечают хмуро, не смотрят в глаза. Когда список подходит к концу, из помещения выходит Долговязый. Он идет неуверенно, закрывая рукой разбитое лицо. Увидев меня с тетрадью, останавливается и потом уходит к другому строю.

– Но почему там, в чаще, есть свет, если он там никому не нужен?

Несмотря на шум голосов, Комплейн услышал этот вопрос. Он повернулся и увидел, что его задал один из детишек, собравшихся вокруг сидящего в углу высокого мужчины.

– Сирота, – окликает его капитан. – Сюда встаньте!

Рядом стояло несколько матерей, добродушно улыбаясь и лениво отмахиваясь от мух.

– Свет необходим для того, чтобы водоросли могли расти. Ты бы тоже не смог жить в темноте, – раздался ответ.

Долговязый вздрагивает и послушно возвращается к нам.

Оказалось, что дал его Боб Фермор, грузный и медлительный мужчина, который из-за этих своих качеств годился разве что на работу в поле. Его характер был немного более веселым, чем это допускала Наука, и поэтому дети его очень любили.

Комплейн вдруг вспомнил, что Фермор пользовался репутацией болтуна, и почувствовал внезапно неожиданную потребность хоть как-то развлечься. Гнев его уже прошел, и теперь он ощущал внутри себя пустоту.

– Фамилия? – спрашиваю, подходя к нему с тетрадью.

– А что там было до того, как появились водоросли? – спросила крохотная девчушка.

Дети явно пытались своим несколько наивным способом заставить Фермора разговориться.

– Сирота…

– Расскажи им историю мира, Боб, – попросила одна из матерей.

Фермор тревожно покосился на Комплейна.

– Имя-отчество?

– Не обращай на меня внимания, – сказал Комплейн, – теории значат для меня меньше, чем эти мухи.

Власти племени не поощряли теоретизирования и любых размышлений, не имеющих практического значения. Это и было причиной беспокойства Фермора.

– Лева.

– Ну что ж, все это – только догадки, потому что у нас нет никаких записей о событиях, предшествующих появлению племени Грина, – сказал Фермор, – а если даже и есть что-нибудь, то нет в нем никакого особенного смысла.

– Как это, Лева?– говорю я.

После этого, внимательно глядя на взрослых слушателей, он быстро добавил:

– Кроме того, у нас в голове полно более важных дел, чем пересказывание старинных баек.

– Лев, значит.

– Так какая же история мира, Боб? Она интересная? – нетерпеливо спросил один из мальчишек.

Фермор поправил волосы, падающие мальчонке на глаза, и важно произнес:

Кто-то один засмеялся, но остальные молчат.

– Это наиболее поразительная история, которую только можно вообразить, потому что она касается всех нас и всей нашей жизни. Мир совершенен. Он выстроен из множества палуб, таких же как эта. И вот такие пространства, которые нигде не кончаются, потому что представляют собой замкнутый круг. Таким образом мы могли бы идти без конца и нигде бы не достигли края мира. Палубы состоят из таинственных помещений. В некоторых из них находятся полезные вещи, в других – вредные, но все коридоры без исключения заросли водорослями.

– А люди на Носу? – спросил один из мальчиков. – Правда, что у них зеленые лица?

– Так… а отчество?

– Доберемся и до них, – сказал Фермор. Он понизил голос так, что его слушатели вынуждены были подсесть поближе.

– Я говорил вам о том, что вам встретится, если вы пойдете по боковым коридорам. Но если бы вы добрались до главного коридора, то оказались бы на дороге, которая прямо приведет нас в самые отдаленные части мира. Таким путем вы сможете добраться и до области Носарей.

Долговязый не отвечает, и капля крови падает у него из разбитого носа на землю.

– А это правда, что у них у всех по две головы? – спросила маленькая девчушка.

– Нет, конечно, – ответил Фермор. – Они более цивилизованны, чем наше маленькое племя.

– А у него нет отчества, – говорит из другого строя уголовный со шрамом, который укорял нас маслом.

Он снова внимательно посмотрел на своих взрослых слушателей.

– Но мы знаем о них немного, потому что территорию их отделяет от нас множество препятствий. В нашу обязанность входит по мере того, как вы растете, углублять знания об окружающем нас мире. Помните, что мы не знаем очень многого, а ведь кроме нашего мира могут существовать и другие, о которых мы можем только догадываться.

– Как это нет?.. А по паспорту?

Дети, казалось, призадумались, но одна из женщин рассмеялась и сказала:

– Много им будет пользы от того, что они начнут ломать головы над тем, чего, может быть, и вообще нет.

– У него никогда не было… паспорта.

Комплейн, уходя, подумал, что в глубине души он согласен с этой женщиной.

Никто теперь не смеется.

Таких теорий, смутных и самых разнообразных, всегда было множество, но ни одна из них не получала одобрения властей. Он прикинул, не улучшит ли его положение донос на Фермора, но, к сожалению, никто Фермора всерьез не воспринимал, к тому же он был таким медлительным. Не далее, как во время последней яви он был публично выпорот плетьми за лень, проявленную на работе.

Комплейну в это время требовалось решить другую проблему – идти или не идти на охоту. Вдруг он понял, что все последнее время он бездумно шатается до баррикады и обратно. Он сжал кулаки. Время идет, разнообразные обстоятельства меняются, и все время чего-то нет и нет.

– «Иванович» записали мы, – вмешивается старшина.

Комплейн и теперь, как он привык это делать с детства, внезапно напряг свои мысли в поисках того элемента, который должен быть где-то, но которого он никак не мог найти. Он смутно отдавал себе отчет, что подсознательно готовится к какому-то кризису, какой-то внезапной перемене… Так, словно зрела в нем лихорадка, но все же чувствовал, что это будет что-то гораздо худшее.

Пишу «Иванович». Что-то мне не по себе.

Он побежал. Густые черные длинные волосы падали ему на глаза. Тревога бурлила в нем. Его молодое лицо, хотя и с некоторой склонностью к полноте, казалось мужественным и симпатичным. Линия подбородка говорила о характере, губы – об отваге.

И все же надо всем этим доминировала бессмысленная обиженность – взгляд, выражающий уныние, взгляд, присущий всем людям племени.

Колонной, повзводно мимо окопов и стрельбища идем за холмы в степь. Впереди сержант с автоматом, и по краям двое. Километра через полтора расходимся цепью, собираем сухую верблюжью колючку на топливо. Сбиваем ее ударом сапога под корень, потом катим кустик к кустику, трамбуем, пока не получается охапка. Смотрю на Иванова – ему в сандалетах трудно сбивать колючие кусты: он поворачивается всякий раз и бьет по корню каблуком. Набрал он порядком и правильно трамбует колючку. Это значит, местный, среднеазиатский. Тут все топят колючкой.

Комплейн бежал почти вслепую, пот заливал ему лицо. В Кабинах было тепло, и люди потели быстро. Никто не обращал на него внимания: бессмысленная беготня была обычным явлением в племени, многие люди пытались таким образом спастись от преследовавших их кошмаров. Комплейн знал лишь одно: он должен вернуться к Гвенне. Лишь женщины обладали магической способностью дарить забвение.

Когда он ворвался в их каюту, она застыла в неподвижности, держа в руках чашку чая. Она сделала вид, что не замечает его, но настроение ее уже изменилось, и на худеньком лице рисовалось напряжение. Она была крупного сложения, и крупное тело странно контрастировало с этим маленьким личиком. В это мгновение вся ее фигура напряженно подобралась, словно она была готова к физическому нападению.

Нести нам тоже легче, чем тюремным: у всех есть брючные ремни. А у них кто во что горазд: некоторые волокут колючку, обхватив ее голыми руками. Сирота тащит еле-еле, спотыкается, теряет половину по дороге. Стараюсь не смотреть на него.

– Не смотри на меня так, Гвенна. Я же не смертельный твой враг.

Он хотел ей сказать нечто совершенно другое, да и голос его прозвучал не так покаянно, но при виде ее гнев опять заговорил в нем.

– Конечно же, ты мой смертельный враг, – с нажимом проговорила она, не глядя на него. – Я никого не одариваю такой ненавистью, кроме тебя.

Сбрасываем колючку у полковой кухни, откуда получаем питание. Идем к себе кучей, пыльные, усталые. Садимся во дворе у стены, вытянув ноги, ждем ужина. За забором, в полку лихими голосами поют:

– В таком случае дай мне глотнуть твоего чая, и будем надеяться, что это меня отравит.

Знает Сталин-отец,Знает Родина-мать,Что советский боецНе привык отступать.

– Об этом я и мечтаю, – произнесла она полным яда голосом и протянула чашку.

Он хорошо знал ее. Ее гнев не был похожим на его гнев. Его проходил медленно, ее же – мгновенно. Она могла ударить его по лицу, а через минуту любить его, причем это у нее получалось лучше всего.

На третий день нас ведут в санпропускник, на форму восемь. За два дня прибыли еще человек пятьдесят, так что стало четыре взвода. Сидим голые после бани, ждем обмундирование с пропарки. Военным оставляют прежнее: на складе не хватает «б/у»16, особенно обуви. Мы получаем свое, еще горячее от пара обмундирование, а тюремные сидят, мотают старые выцветшие обмотки.

– Улыбнись, – попросил он. – Ты же знаешь, мы как всегда лаемся из-за ничего.

– Не из-за чего? Лидия, значит, для тебя ничего? Только потому, что она умерла, как только родилась, единственная наша девочка, ты говоришь «ничего»?

Подхожу к Сироте, смотрю, как он это делает. Он втягивает голову в плечи, нагибается ниже.

Он воспользовался тем, что Гвенна потянулась за чашкой, и, проведя рукой по ее обнаженному плечу, запустил наконец пальцы за декольте блузки.

– Перестань! – крикнула она, вырываясь. – Какая ты мерзость! Ты не способен ни о чем другом думать, даже когда я к тебе обращаюсь. Отпусти меня, животное!

– Не так… Слышишь, Сирота, ногу разотрешь.

Он не отпустил ее. Вместо этого он обнял ее другой рукой. Она попыталась лягнуть его. Он ловко ударил ее под колени и вместе с ней упал на пол.

Он и портянку не может мотать. Объясняю ему:

Когда он приблизил к ней свое лицо, Гвенна попыталась укусить его за нос.

– Под палец угол закладывай. И тяни крепче, понял?

– Убери руки! – выдохнула она, с трудом переводя дыхание.

– Гвенна, милая, – ласково прошептал он.

– Я вот… уже… видите…

Поведение ее внезапно изменилось, раздражение сменилось внезапной нежностью.

– А потом ты возьмешь меня на охоту?

Искательное захлебывание в его голосе. И страх в глазах. Мне становится противно до тошноты. Встречаю спокойный взгляд Иванова. Как-то непонятно он улыбается: то ли с насмешкой, то ли с грустью. Вроде бы всех жалея.

– Конечно же. Я сделаю все, что ты захочешь.

Всем нам раздают одинаковые пояса: брезентовые, с проволочной пряжкой. И парусиновые подсумки к ним.

Однако то, чего хотела или не хотела Гвенна, не оказало ни малейшего влияния на дальнейшие события, поскольку в этот момент в комнату, запыхавшись, ворвались две племянницы Гвенны, Анса и Дейзи, и сообщили, что ее отец, Озберт Бергасс, почувствовал себя хуже и требует ее к себе.

В одну из сон-явей он заболел прогрессирующим гнильцом, и Гвенна уже навещала его однажды в его отдаленном жилище. Существовало общее мнение, что это продлится недолго. Обычно все болезни в Кабинах тем и кончались.

– Вот и хомут правильный! – говорит Кудрявцев, пробивая гвоздем дыру в брезенте.

– Я должна идти к нему, – сказала Гвенна.

Изоляция детей и родителей в критические моменты поддерживалась не так строго, а закон позволял посещение больных.

Почему-то забеспокоился, начинает громко причитать Бухгалтер. Оказывается, он спрятал под подоконником деньги, теперь их нет.

– Он был неоценимым для нас человеком, – церемонно произнес Комплейн.

Озберт Бергасс на протяжении многих сон-явей был старшим проводником, и его смерть являлась бы для племени ощутимой потерей, и, несмотря на это, Комплейн не высказывал желание навестить тестя: всякие сантименты племя Грина старалось искоренить. Как только Гвенна ушла, он сразу же отправился на рынок, чтобы повидаться с оценщиком Эрном Роффери и узнать, сколько стоит сегодня мясо. По дороге он миновал загоны для животных. Они были более чем полны домашним скотом, мясо которого было более вкусным и нежным, нежели у дичи, добываемой охотниками. Рой Комплейн не был мыслителем и никак не мог решить для себя такой парадокс: никогда до сих пор племени не жилось так хорошо, как сейчас, никогда плантации не давали такого урожая, чтобы даже простой крестьянин мог есть мясо каждую четвертую сон-явь, но зато он, Комплейн, был беднее, чем когда-либо. Он охотился все больше, но ловил все меньше, многие из охотников, которые встали перед той же проблемой, бросили свой промысел и занялись чем-то другим.

Еще кто-то кричит, что обокрали. Уголовные молчат, будто их не касается. Смотрю на Иванова. Тот отрицательно чуть качнул головой. Да, мылись мы все вместе и выходили сразу.

Будучи не в состоянии осмыслить логически низкие цены, которые Роффери установил на дичь, и обилие пищи, это печальное положение вещей Комплейн объяснял тем, что оценщик неприязненно относится ко всему клану охотников.

Комплейн вызывающе протолкался сквозь заполняющую рынок толпу и обратился к оценщику не особо-то вежливо:

– Они тут специально щели готовят, – Кудрявцев показывает на дыру под окном. – Для дураков.

– …пространства для твоего «я».

– За твой счет, – с оживлением ответил оценщик.

Вольнонаемные при санпропускнике заходят и выходят с охапками одежды. Иди узнай, кто из них это сделал.

Он поднял глаза от листа, над которым как раз корпел.

– Мясо сегодня упало, охотник. Надо добыть большую зверюгу, чтобы заработать шесть штук.

Вечером переписываю в канцелярии сведения на взвод и слышу, как капитан Правоторов посылает за Ивановым. Тот приходит, становится перед столом, сложив за спиной руки. Капитан молчит, думает о чем-то. Потом спрашивает своим бесцветным голосом:

– У меня уже кишки переворачиваются! Когда я видел тебя в последний раз, ты говорил, что цена упадет на хлеб, паршивец.

– Чего же ты не ешь, Иванов… Не обедаешь, не ужинаешь?

– Выражайся повежливее, Комплейн, мне твое зверье и даром не нужно. Да, я говорил тебе, что цена на хлеб упадет, и это правда, но цена на мясо упала еще больше.

Оценщик с удовлетворением расправил свои пышные усы и разразился смехом. Несколько мужчин, крутившихся поблизости, присоединились к его веселью. Один из них, приземистый вонючий человечек по имени Чин, при себе имел стопку банок, которые он рассчитывал продать на рынке. Внезапным толчком Комплейн расшвырял их по сторонам. С бешеным ревом Чин вскочил, чтобы подобрать их, сражаясь одновременно с теми, кто уже успел их расхватать. От этого зрелища Роффери расхохотался еще пуще, но волна его смеха несколько изменила направление. Она уже не была направлена против Комплейна.

Иванов смотрит на капитана как будто виноватым взглядом.

– Радуйся, что ты не живешь среди Носарей, – утешающе сказал Раффери.

– Эти люди творят истинные чудеса. Они зачаровывают своим дыханием съедобных животных и попросту берут их голыми руками, так что охотники им совсем не нужны.

– У нас голодуха не положена, сам понимаешь.

Внезапно он поймал муху, усевшуюся ему на шею.

Иванов пожимает плечом, потом говорит вдруг совсем отчаянным голосом:

– Кроме того, им удалось избавиться от проклятых насекомых, вроде этих.

– Чушь, – произнес старый человек, стоящий рядом.

– Мне в Ташкент на один день нужно!

– Не спорь со мной, Эфф, – сказал оценщик, – если ты не ценишь свои расходы выше доходов.

– Это чушь! – подтвердил Комплейн. – Не найдется такого идиота, чтобы поверил в место без мух.

Капитан опять молчит, потом достает из шкафа фляжку, наливает из нее в стакан:

– Зато я прекрасно представляю себе место без Комплейна! – произнес Чин.

Он уже успел собрать свои банки и теперь грозно пялился на Комплейна.

– Выпей.

Они уставились друг на друга, готовые к драке.