– Ну, тогда тебе надо к морю. Закурить есть?

— Вы не ошиблись. И может быть, по вашему делу я могла бы заменить вам сейчас Лисси?

– «Марлборо-лайт». Сойдет?

— Я предпочел бы лично повидать ее, увидеть ее своими собственными глазами, если только это возможно.

– Зажги мне.

— Могу я спросить, для чего?

Я прикурил. Она вынула у меня изо рта зажженную сигарету и затянулась, нимало не смущаясь тем, что фильтр влажен от слюны человека, которого она видит впервые в жизни.

— У меня нет причин скрывать от вас цель моего прихода, мисс Фолей… Я собираюсь принять участие в матче Гиппербона… в качестве держателя пари и поставить большую сумму на пятого партнера. И вы понимаете… что мне хотелось бы…

– Кажется, мы станем друзьями, – как мог ласковей прошептал я. Она опять расхохоталась.

Понимала ли Джовита Фолей? Разумеется, и была в восторге. Наконец-то нашелся кто-то, кто считал, что шансы Лисси Вэг настолько серьезны, что готов был рискнуть тысячами долларов, держа за нее пари!

– Друзьями? Давно не слышала этого слова… Вообще-то обычно я сигареты для моих клиентов обсасываю… Меня зовут Мадока. Будем знакомы.

— Мой визит будет коротким, очень коротким, — прибавил гость.

– Это что, работа такая – сигареты обсасывать?

Это был человек лет пятидесяти, с легкой сединой в бороде, с очень живыми глазами, более живыми даже, чем это обычно встречается у людей его возраста. Это был джентльмен изысканного вида, со стройной фигурой, умным, выразительным лицом и необыкновенно мягким голосом. Настаивая на своем желании быть принятым Лисси Вэг, он делал это в безукоризненно вежливой форме, извиняясь, что принужден ее беспокоить накануне путешествия, имеющего для нее такое важное значение.

– Ага. И не только сигареты. Кое-что потолще.

В общем, Джовита Фолей не нашла никаких оснований отказать ему в его желании, тем более что, по его словам, визит не грозил быть продолжительным.

– Косточки?

— Могу я узнать ваше имя, мистер спросила она.

– Дурачок. Что я тебе, собака? Нет, ты определенно удрал из дурдома. От тебя подохнешь просто! Как тебя звать-то?

— Гемфри Уэлдон из Бостона, Массачусетс — ответил незнакомец.

– Акира Саэки.

И, войдя в переднюю комнату, дверь которой ему отворила Джовита Фолей, он направился в следующую, где была Лисси Вэг.

Я не задумываясь назвался именем своего духа-хранителя. Собственное имя до сих пор удачи мне не приносило.

– Акира? У меня двоих знакомых так же звали. Можно клуб Акир открывать. С одним я училась в школе, он все в пинг-понг играл. А другой был приятелем моей подруги. Поваром работал. А ты кто?

Увидав его, молодая девушка поспешно встала.

– Я преподаю историю Китая в университете.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказал он. — Простите мне мою навязчивость, но мне очень хотелось вас повидать… Только одну минуту, одну минуту…

– Ясно. Пролетарий умственного труда. А я – пролетарий телесного труда. В моем деле капитал – собственный организм. Так что гуляй, пока молода. Я зарабатываю кучу денег, но они у меня не задерживаются. Раз в три месяца стабильно оказываюсь на мели.

Но он все же сел на придвинутый ему Джовитой Фолей стул.

– Клиентам с тобой, наверно, весело.

— Минуту… только одну минуту… — повторил он. — Как я уже сказал, я имею намерение поставить на вас значительную сумму, так как верю в ваш успех, и мне хотелось убедиться в том, что состояние вашего здоровья…

– Да уж, я грустить не люблю. Мое тело – солнечная батарея, поэтому без солнца я функционировать не могу. Я должна вся пропитаться солнцем, продезинфицироваться им. Лунный свет для меня – яд. Это Марио так говорил. Был у меня когда-то парень один, итальянец. Он во время полнолуния делался натуральным психом. Так что оборотни существуют, это я точно знаю. А ты их видел?

— Я совершенно поправилась, — ответила Лисси Вэг, — и благодарю вас за то доверие, которое вы мне оказываете, но… по правде сказать… мои шансы…

У каждого, наверное, бывают такие ночи, когда тобой овладевает какая-то неведомая сила, и ты уже над собой не властен. Хочется изрубить кого-нибудь на куски самурайским мечом, изрешетить из пулемета. Хотя бы представить себе, как все это будет – иначе не уснешь.

— Тут все дело в предчувствии, мисс Вэг, — ответил мистер Уэлдон тоном, не допускающим возражения.

— Именно, в предчувствии… — подтвердила Джовита Фолей.

Царь Армадилл, я еще не достиг твоей мудрости, я могу сделаться оборотнем. Вдруг вспенится в жилах кровь и побежит в обратную сторону. Каждую клеточку тела пронзит жгучая ненависть ко всему сущему. Я заклокочу, забурлю изнутри, кожа вздуется пузырями. И я перестану видеть и осознавать, что именно вокруг меня рушится и кто кричит от боли. Пусть хоть термоядерный взрыв – мне будет все равно. Царь Армадилл, прежде чем ты вновь предстанешь передо мной, тенью или во плоти, я могу уже умереть, уснуть.

— Так что спору это не подлежит… — прибавил почтенный джентльмен.

Всю последнюю неделю, до встречи с Мадокой, я превращался в оборотня каждые три часа. В толчее электрички… Когда меня задел плечом пьянчужка… Когда я читал газету… Когда мне встретился на улице агитавтомобиль «патриотов»… Всего не упомнишь. Хаос в мозгу и предельная усталость сводили меня с ума.

— И то, что вы думаете о моей подруге Вэг, — вскричала Джовита Фолей, — то самое думаю и я!.. Я уверена, что она выиграет.

Царь Армадилл смеется. Он скрючился, схватился за живот. Он раскачивается передо мной, как люлька. Ну конечно, в ту ночь, когда я стану превращаться в оборотня, он встанет у моего изголовья. И я пробужусь от сна, и он укажет мне путь. Я пойду вслед за красной тенью, мое паломничество продолжится.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь… особенно с тех пор, как знаю, что нет никаких препятствий к ее отъезду, — заявил мистер Уэлдон.

Джип проехал через темную криптомериевую рощу и покатил по широкому открытому шоссе, залитому солнцем. Мадока изо всей силы нажала на газ, и машина рванулась вперед, словно брызнувшее семя. Меня прямо вдавило в спинку сидения.

— Да, — подтвердила Джовита Фолей. — Завтра утром мы будем на вокзале, и поезд к двенадцати часам доставит нас в Милуоки…

Я думал о том, что ночь проведу с Мадокой. Окажусь ли на высоте? Закрыв глаза, я вспоминал, как выглядели в постели мои прежние подружки. Синди, Кэролайн, Харуми, Кумико, Сюзи, Хелен, Йен-Йен, Софи, Рэйко, Янь Мэй, Таэко, Хитоми, Миюки. Вспомнил заодно и колготки, свисавшие с кровати.

— Где вы сможете в течение нескольких дней отдохнуть, если бы в этом оказалась надобность, — заметил мистер Уэлдон.

Джип затормозил. Я открыл глаза и увидел колыхающийся под ветром флаг с изображением рыбы. Ниже – выгоревшая на солнце реклама: улыбающаяся девушка в купальнике протягивает бокал кофе со льдом. На бетонной стене вывеска: «Фламинго». Все ясно – придорожный ресторанчик.

— О нет, ни в коем случае! — быстро возразила Джовита Фолей.

– Размяться не хочешь?

— Но почему?

Мадока вышла из машины и начала делать зарядку. На щиколотках голых ног позвякивали тонкие, почти как паутинка, цепочки с крошечными серебряными бабочками. Глядя ей в спину, я думал, что она – сама энергия и непосредственность. Богиня, оказавшаяся втиснутой в телесную оболочку.

— Потому что не нужно, чтобы мы были еще там, когда туда приедет мистер X. К. Z., так как в этом случае нам пришлось бы начинать партию сызнова.

Забегаловка, очевидно, была у местных жителей чем-то вроде штаба. У одного столика сидели четверо мужчин, у другого еще трое. Между обеими компаниями ощущалась невидимая граница: наверное, одни были рыбаками, а другие крестьянами. Все они, похоже, уже здорово успели набраться. Мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять – еще несколько кружек пива, один косой взгляд, и начнется потасовка. Наше появление было встречено бессмысленным гоготом. Я сунул руку в карман, где ношу складной швейцарский нож, и одарил присутствующих столь же бессмысленной ухмылкой.

— Правильно.

Мы заказали сасими[12] и пиво. Мадока сидела, подперев рукой щеку, и глядела мне прямо в глаза.

— А куда-то отправит нас следующее метание игральных костей! — заметила Лисси Вэг. — Вот что меня беспокоит.

– У тебя лицо доброе.

— Но не все ли равно, моя дорогая! — вскричала Джовита Фолей, так быстро поднимаясь со стула, точно в этот момент у нее выросли крылья.

– Лицо как лицо. Особых примет нет.

— Будем надеяться, мисс Вэг, — сказал гость, — что следующий тур окажется для вас таким же счастливым, как и первый.

– Задней мысли нет. У мужиков в глазах часто только одно написано. А у тебя лицо ясное.

И этот милейший человек принялся говорить о тех предосторожностях, которые надо было иметь в виду во время путешествия, о необходимости самым точным образом согласоваться с расписанием поездов и выбирать наиболее подходящие во всей этой громадной железнодорожной сети, покрывающей территорию Союза..

– Да? А у тебя огромные черные глаза. Круглые-прекруглые. Такие бывают у зверей и маленьких детей.

— Впрочем, — прибавил он, — я вижу, что, к моему большому удовольствию, вы не будете путешествовать в полном одиночестве.

– В нашем бизнесе у девочек чаще всего глаза узенькие такие. Интересно, почему? Наверное, щурятся все время, деньги в уме считают. А мне плевать на деньги, мне люди нравятся… Знаешь, я часто езжу куда-нибудь одна. Иногда мне кажется, что я могу подружиться с любым человеком. Характер такой. Поэтому я на работе с мужиками, и на отдыхе с ними же.

— Да, моя подруга будет мне сопутствовать, или, лучше сказать, увлекать меня за собой!..

Смех Мадоки воздвиг невидимую стену между нами и нашими грозными соседями.

— Вы совершенно правы, мисс Вэг, — сказал мистер Уэлдон. — Всегда лучше путешествовать вдвоем. Это гораздо приятнее…

– А деньги у тебя есть? – спросила она.

— И это безопаснее, особенно когда дело идет о том, чтобы не опаздывать на поезда, — заявила Джовита Фолей.

– Стыдно сказать, но ни гроша. Я понимаю, что это с моей стороны наглость, но не хочешь ли ты нанять меня в услужение? Я был бы очень тебе признателен, Я бы за тобой ухаживал, вел бы машину, ну и вообще…

— Итак, я полагаюсь на вас, — прибавил мистер Узлдон. — Я уверен, что вы поможете вашей подруге выиграть.

– Ладно. Но только на время путешествия. Будешь получать пять тысяч иен в день. Делать будешь все, что скажу.

— Да, вы можете на меня положиться, мистер Уэлдон.

Мы ударили по рукам. Деньги мне вообще-то были не нужны. Мне хотелось любви. Но не той любви, о которой любят болтать женщины, и не той сладенькой любви, которая якобы спасет мир. Я стремился к более сильному чувству – чувству общности, которая возникает у двух сирот, случайно встретивших друг друга.

— Примите же мои самые искренние пожелания, так как ваш успех гарантирует мой!

«Эфир пронизан мириадом волн, поймай средь них одну-единственную, волну сирот, и следуй за нею. И тогда ты найдешь меня. Спасителя сиротского племени». Это из Откровения царя Армадилла…

Визит длился не более двадцати минут, и, попросив разрешения пожать руку сначала Лисси Вэг, а потом ее милой подруге, господин Уэлдон в сопровождении Джовиты вышел на лестницу и уже из лифта послал молодой девушке прощальное приветствие.

Увидев море, Мадока развеселилась пуще прежнего и принялась подпевать играющему магнитофону. «А эту песенку знаешь? Это же моя любимая!» – говорила она, вставляя очередную кассету. Я, единственный слушатель, был благодарен своему диск-жокею (он же вокалист), хотя со слухом у Мадоки дела обстояли неважно.

— Бедняга! — сказала Лисси Вэг. — Мне неприятно думать, что по моей вине он потеряет такие большие деньги…

— Знаю… знаю, — возразила мисс Фолей, — но запомни, что я тебе сейчас скажу, моя дорогая. У этих пожилых господ всегда очень много здравого смысла, у них есть какое-то чутье, которое их никогда не обманывает… А этот достойный джентльмен принесет тебе счастье в игре.

На закате солнца мы остановились в мотеле. Из нашего двойного номера была видна оранжевая чешуя моря. Я как-то разговаривал с одним стариком, который семьдесят лет прожил на самом берегу, видя перед собой море каждый день с раннего утра до позднего вечера. Он был рыбак. Таких людей, наверное, на земле немало. Они смотрят на горизонт и безмолвно общаются друг с другом через моря и океаны. И между ними, никогда не видевшими друг друга, возникает радиосвязь на волне сирот.

Приготовления были уже закончены, и им ничего другого не оставалось, как лечь в этот день пораньше, чтобы встать при первом проблеске зари. Но они все-таки решили дождаться последнего визита доктора, который обещал вечером к ним заехать. И он действительно заехал, мистер Пью, и констатировал, что состояние здоровья больной не оставляло желать ничего лучшего и что все опасения серьезных осложнений должны быть наконец забыты.

– Ну что, бродяга, пойдем ужинать?

На следующий день, 23 мая, в пять часов утра более нетерпеливая из двух путешественниц была уже на ногах. А перед самым отъездом в последнем нервном припадке эта удивительная Джовита Фолей вновь нарисовала себе целую картину всяких неудач, задержек, опозданий и несчастных случаев!.. Что, если экипаж, который повезет их на вокзал, сломается по дороге? Если улицы будут так запружены, что придется двигаться шагом?.. Если за ночь произошло изменение в расписании поездов?.. Если произойдет какая-нибудь железнодорожная катастрофа?..

Мадока, дитя природы, снова расхохоталась. Неужто она с рождения такая? Или подцепила шальной вирус уже потом?

— Успокойся же, Джовита, успокойся, прошу тебя, — не переставала повторять Лисси Вэг.

— Не могу, дорогая моя!

– Эх, был бы ты бродягой, у которого память отшибло! Вот было б здорово. Я тебя научила бы жизни!

— И ты собираешься пребывать в таком состоянии в течение всего путешествия?

– Знаешь, я раньше работала в большой-пребольшой фирме. Ну, по уикэндам, само собой, веселилась как могла, но денег все равно оставалось навалом. На свидании ведь за все парень платит, а жила я с родителями. В общем, не на что было особенно деньги тратить… А потом я взяла их все и разом просадила. Мечта у меня была. Уволилась из фирмы, уехала в Таиланд и купила домик на острове Пхукет. Стала там жить одна. Кончатся деньги – лечу в Японию, заработаю и назад. Но работать в фирме, как раньше, уже не могу. Организм, что ли, другой стал? Я теперь вся распахнутая какая-то. Так, видно, и буду всю жизнь путешествовать, меняя спутников.

– И попадаются достойные?

— Все время!

– Среди японцев достойных, наверно, нет. Когда я работала в фирме, меня вполне устраивали и сослуживцы. А теперь я стала другой, и тело стало другим.

— В таком случае, я остаюсь.

– Ты как кит. Киты когда-то в древности были гиппопотамами, которые переселились в океан и со временем эволюционировали. У них еще долго оставались рудиментарные конечности.

— Карета внизу, Лисси… скорее!.. Пора!.. Действительно, карета ждала их, вызванная за час раньше, чем нужно было. Подруги поспешно спустились с лестницы, напутствуемые пожеланиями всех жильцов. В раскрытых окнах дома даже в такой ранний час виднелись сотни любопытных.

Экипаж тронулся по Норт-авеню и, доехав до Норт-Бранч, стал спускаться вдоль правого берега Чикаго-Ривер, переехал по мосту, находившемуся в конце Ван-Берен-стрит, и к семи часам десяти минутам доставил путешественниц на вокзал.

– Все-то ты врешь.

Возможно, что Джовита Фолей испытала некоторое разочарование, увидав, что отъезд пятой партнерши матча не привлек толпы любопытных. Было очевидно, что Лисси Вэг не была любимицей в этом матче Гиппербона, Впрочем, эта скромная молодая девушка нисколько об этом не жалела, предпочитая уехать из Чикаго, не привлекая к себе внимания публики.

— Даже этот мистер Уэлдон и тот не приехал, — не удержалась от замечания Джовита Фолей.

– В океане чего только не случается. Там чудес полно. Поэтому ты, наверное, так и любишь море. В древности океан был похож на бульон. Никто из людей его не пробовал, но, думаю, он был повкуснее какого-нибудь супа из крабов. Ведь в том бульоне содержались все необходимые элементы и компоненты, от которых впоследствии произошли и киты, и люди. Чего там только не было, в этом растворе. Да и сейчас кое-что еще осталось. Бесчисленное множество морских организмов, погибшие корабли, подводные лодки, ядерные отходы, сокровища, затонувшие города.

Действительно, вчерашний гость не явился на вокзал, чтобы проводить до вагона участницу партии, которая так живо его интересовала.

От вина язык у меня развязался, что очень веселило Мадоку. А вволю насмеявшись, она сказала:

— Как видишь, — сказала Лисси Вэг, — он тоже меня покинул.

– Знаешь, мне почему-то всегда достаются клиенты с придурью. Я вечно оказываюсь в роли мамочки. Понимаешь, о чем я, нет? В последнее время японские мужчины – большинство – помешались на мазохизме. Жены и любовницы держат их в черном теле – чем надо, обеспечивают, но лаской особенно не балуют. И тогда мужички приходят ко мне. Какой-нибудь здоровенный дядя с усами льнет ко мне и зовет «мамочкой». Моя работа на девяносто процентов состоит в том, чтобы жалеть его, бедняжку, и ласкать. Иногда от всего этого такая тоска берет. И я еду путешествовать – авось попадется такой, кто подарит мне радость. Знаешь, я теперь научилась по глазам определять, чего стоит тот или иной мужик.

Наконец поезд тронулся, и никто не порадовал даже приветствием Лисси Вэг. Никаких «ура», никаких горячих пожеланий, если не считать тех, которые Джовита Фолей произнесла в душе в честь своей подруги.

Стало быть, мое паломничество совершается на деньги, которые она заработала на мужском мазохизме… Ночью я функционировал в качестве агрегата, ублажавшего тело моей покровительницы. Уработался до дрожи в животе и утраты всяческой чувствительности в главном органе.

Поезд обогнул озеро Мичиган и промчался, не останавливаясь, мимо станций Лейк-Вью, Эванстон, Гленок и других. Погода была восхитительная. Воды сверкали, оживляемые движениями пароходов и парусных судов, воды, которые, переливаясь из озера в озеро — Верхнее, Гурон, Эри и Онтарио, уносятся главной артерией — рекой Св. Лаврентия — в безбрежную Атлантику. Из Ванкегана, важного города этого побережья, поезд, миновав на одной из станций главный железнодорожный путь штата Иллинойс, помчался дальше по штату Висконсин. Двигаясь к северу, он сделал остановку в Расине, большом фабричном городе, и не было еще десяти часов, когда он остановился на платформе вокзала города Милуоки.

Мадока, несмотря на неизменную веселость, похоже, здорово устала. После душа, когда я стал делать ей массаж, она несколько раз жалобно простонала, прильнула к простыне и тут же уснула.

— Приехали!.. Приехали!.. — вскричала Джовита и так глубоко и радостно вздохнула, что ее вуалетка натянулась, точно парус, вздуваемый ветром.

Я еще долго потягивал переохлажденное пиво, смотрел телевизор, заклеивал пластырем мозоли на ногах. Такое было ощущение, будто я все это проделываю каждую ночь много месяцев подряд: пью пиво из банки, смотрю в телевизор, заклеиваю мозоли. И рядом, свернувшись калачиком, кто-то лежит. А в голове, где-то в самом мозгу, странное такое щекотание. Все это уже было – вот только не помню когда. Пришлось убеждать самого себя, что нет, не было, это происходит впервые. Тут я вдруг понял, что не могу вспомнить лицо женщины, которую только что обнимал. Передо мной, как на фотороботе, возникали чьи-то лица и тут же исчезали. Одно я узнал: дикторша из телевизионных спортивных новостей.

— Приехали на целых два часа раньше, — заметила Лисси Вэг, взглянув на свои часы.

— Нет, на четырнадцать дней позже, — возразила Джовита Фолей, выскакивая на платформу.

Если вдуматься, во мне живет множество женщин и мужчин, взрослых и детей. Точно так же тело проститутки можно назвать гостиницей для мужчин. Те, кто живет во мне, будоражат мои нервы и мой мозг; это они показывают мне по ночам сны. Да, это мой друг детства заставляет меня прожить во сне другую жизнь.

И она поспешила на розыски своего чемодана, лежавшего среди целой груды всякого багажа. С чемоданом ничего не случилось, — неизвестно, почему Джовита Фолей боялась за его целость. Подъехала карета, и молодые путешественницы велели отвезти себя в одну из приличных гостиниц, адрес которой они нашли в путеводителе. Когда их спросили там, дoлго ли они намерены остаться в Милуоки, Джовита Фолей ответила, что они это скажут по возвращении из почтового бюро, но что, по всей вероятности, они уедут в тот же день.

Я достал из холодильника еще пива, ушел в ванную и, погрузившись в теплую воду, не спеша сосал из банки. По мере того, как расширялись кровеносные сосуды, тело тяжелело, разрыхлялось, как прибрежный песок, впитывая пиво, горячую воду, усталость, истому и сон. Вытеревшись полотенцем, я добрался до кровати и уже через две минуты отключился.

Потом, обращаясь к Лиссе Вэг:

— Я думаю, что ты голодна? — спросила она.

И вот я лечу. Лечу, раздирая в полете простыни облаков. Вдали проплывает пассажирский «Боинг». Внизу – белоснежные хребты гор, рельефно высвеченные утренним солнцем. Я сплевываю, и пузырьки воздуха, содержащиеся в слюне, раздуваются и превращаются в воздушные шары. Красота! Жаль только горло пересохло и слюны почти нет.

Бам! Это я стукнулся обо что-то головой. Тяжелая круглая боль, размером как раз с голову, продирается через все мое тело и выскакивает из задницы. Еще один удар, и перед глазами все чернеет. Ого, сколько здесь воздушных ям! Я ухожу в штопор. Еще одна яма – и какая! Теперь мне из штопора не выйти. Скорость все выше и выше. Нечем дышать. Неужто сейчас врежусь в землю?

— Да, я охотно позавтракала бы, Джовита.

Давление воздуха сжимает меня все плотнее, я верчусь бешеной спиралью, чувствуя, как наливается тяжестью нижняя часть тела.

— В таком случае, идем завтракать, а потом погуляем.

Вот я, оказывается, где – стою в очереди на паспортный и таможенный контроль. Впереди человек десять. Контролеры ведут себя пренахально. Если пассажирка собой ничего, уводят ее в комнату для личного досмотра и, похоже, насилуют. Кто их не заинтересует – пропускают так. А если человек им чем-то не приглянулся, нажимают на кнопку, и пассажир проваливается под пол, в мусорный бак.

— Но ты ведь знаешь, что ровно в полдень…

Моя очередь все ближе. Передо мной пожилой мужчина на костылях. Вдруг с потолка опускается какой-то крюк, подхватывает инвалида за воротник и уволакивает прочь, по длинному коридору.

— Этого ли мне не знать, моя дорогая?

– Next![13]

Они отправились в столовую гостиницы и оставались там не более получаса.

Теперь я вижу, что кабина паспортного контроля устроена таким образом, чтобы делить пассажиров по разрядам. Чиновник скользит по мне взглядом и усмехается. Он знает, что меня ждет дальше.

Так как они еще не записали своих имен, решив сделать это по возвращении из почтового бюро, то жители Милуоки не имели никакого представления о том, что пятая партнерша матча Гиппербона находилась в это время в их городе.

А, плевать, будь что будет. Я шагаю вперед и вижу: за пневматической дверью меня встречает девочка лет тринадцати в розовом платье, с игрушечным зайцем в руках.

– Братец! Как я рада!

Без четверти двенадцать путешественницы вошли в почтовое бюро, и Джовита Фолей спросила одного из чиновников, не было ли телеграммы для мисс Лисси Вэг.

Нет у меня никаких сестер! А тем временем мы с девочкой уже на каком-то пустыре, со всех сторон окруженном стенами домов.

При этом имени чиновник поднял голову, и его глаза выразили искреннее удовольствие.

– Ты ведь у меня умник, да? Нужно назад, в больницу.

— Мисс Лисси Вэг? — переспросил он.

Мысль, что это моя сестра, действует на меня возбуждающе. Шуры-муры с собственной сестрой? Чушь какая, сюжет из комиксов! Нет, я буду с ней добрым, ласковым и целомудренным, как подобает старшему брату.

— Да… из Чикаго… — ответила Джовита Фолей.

– Пойдем со мной. Сюда, – зовет девочка. В углу пустыря сама по себе стоит дверь. Только дверь и больше ничего? Сестра поворачивает ручку и манит меня пальцем. Стоп, не пойду! А вдруг это ловушка? Я – ни с места, и сестру не пускаю.

— Депеша вас ждет, — сказал чиновник, подавая телеграмму адресату.

– Скорей же, скорей! А то врач придет.

— Дай! Дай!.. — воскликнула Джовита Фолей. — Ты так долго будешь распечатывать, что со мной, наверное, сделается нервный припадок!

Дрожавшими от нетерпения руками она распечатала телеграмму и прочла:

Сестра раздевается догола, ставит одну ногу на ручку двери, и я вижу перед собой ее влагалище. Это черная круглая дыра. Потайной ход, ведущий к гибели. Стоит нырнуть в него, и весь мир превратится в мыльный пузырь. Как тесны штаны – оказывается, у меня встало. Не в силах терпеть, я спускаю молнию, и мой член, как сказочное дерево, вытягивается все длиннее и длиннее, подбираясь к черной дыре.


«Лисси Вэг. Почтовое бюро Милуоки. Висконсин.
Двадцать, из десяти и десяти. Сорок шестая клетка, штат Кентукки, Мамонтовы пещеры.
Торнброк»


Кто-то хлопнул меня по плечу. Оборачиваюсь – Саэки.

– Опять нажрался?

Глава XIII. ПРИКЛЮЧЕНИЯ КОМАНДОРА УРРИКАНА

Где же моя сестренка? Мы с Саэки идем вдвоем, ночью, по дороге. Кажется, я действительно пьян. Черт, как пересохло в горле.

11 мая в восемь часов утра командору Уррикану было сообщено о числе очков шестого тиража, а в девять часов двадцать пять минут он уже покинул Чикаго.

Как видите, он не терял времени, да этого и нельзя было делать, так как он обязался до истечения срока, то есть ровно через две недели, быть в самом отдаленном пункте полуострова Флориды.

Девять, из четырех и пяти, один из самых лучших ходов партии! Счастливый игрок сразу отсылался в пятьдесят третью клетку. На карте, составленной Вильямом Гиппербо-ном, эту клетку занимал штат Флорида, самый отдаленный из всех штатов юго-восточной части Североамериканской республики.

– Знаешь, я ухожу от жены.

Друзья Годжа Уррикана, или, правильнее, его сторонники, — так как друзей у него не было, но были люди, верившие в счастливую звезду этого несдержанного на язык человека, — выразили желание поздравить его при выходе из зала Аудиториума.

– Как так? А дети? – удивляюсь я.

— Зачем это, скажите, пожалуйста? — сказал он своим обычным недовольным, ворчливым тоном, придававшим такое «обаяние» его речам. — Зачем обременять меня вашими пожеланиями и выражениями симпатии в момент, когда я буду трогаться в путь? Это сделает мой багаж чересчур тяжелым.

— Командор, — говорили ему, — пять и четыре — ведь это такое блестящее начало!

– Все, конец. Тяжесть давит – шевельнуться не могу.

— Блестящее? Представляю себе… блестящее для тех, у кого есть дела во Флориде.

— Заметьте, командор, что вы этим значительно обгоняете ваших конкурентов…

Саэки останавливается у фонаря и стоит, ссутулясь. Не то плохо стало, не то переживает – не поймешь. Я молча смотрю на приятеля. Вот он поднял лицо. «Ладно, пока», – говорит. И полез вверх по столбу. Вот он уже возле самых проводов. Неужто загреметь оттуда не боится?

— Думаю, что это только справедливо, так как судьба заставляет меня ехать последним!

– Брось, ты же выпил!

— Без сомнения, мистер Уррикан, и теперь вам было бы достаточно получить десять очков, чтобы очутиться у цели, и в два хода вы выиграли бы партию.

— Действительно!.. Если я получу девять очков, то у меня уже не будет больше хода… А если получу больше десяти очков, то мне придется возвращаться вспять, еще неизвестно куда…

Я обеими руками вцепляюсь в столб – сам не знаю зачем. Ну не лезть же за ним? Но и там его оставлять тоже нельзя. Вдруг смотрю – на соседнем фонаре, тоже под самыми проводами, висит неизвестная мне женщина. И тут я сразу все понимаю. Саэки и эта женщина хотят вместе убежать. Но каким образом?

В ночном небе полыхнули две молнии. Саэки и его подруга исчезли! Нет, я знаю, они внутри проводов. Вон провод раздулся, как удав, проглотивший сразу двух лягушек. Провод принял форму слившихся в объятии тел, и любовники понеслись со скоростью тока, прочь, прочь. Я кинулся следом, но где же мне угнаться за током?

— Все равно, командор, всякий на вашем месте был бы очень доволен.

— Возможно, но лично я недоволен!

У меня нет дома. Но я все равно решаю: вернусь домой и лягу спать. Однако кто это занял мою постель? Какой-то небритый, чумазый мужик расселся в моей кровати и пялит на меня глаза, помахивая колготками. Какого черта ему надо?! А ну вон отсюда! Я хватаю наглеца за шиворот, тащу, но не могу стронуть с места; Ах ты, зараза, да я тебя сейчас… Кидаюсь к шкафу – у меня там лежит отличная железная палка. Распахиваю дверцы и застываю в ошеломлении: шкаф, как вагон метро в час пик, битком набит людьми. Все – точная копия моего незваного гостя. Смотрю – и в комнате полно его двойников. С каждой секундой их становится все больше. С невероятной быстротой мерзко пахнущая толпа заняла собой всю комнату. Расталкивая тела, я хочу вырваться наружу, но поздно. Размножаясь делением, они заполнили собой все пространство. Что ж, придется лететь по воздуху. Решившись, я подпрыгиваю. Ударяюсь о мягкое. Кажется, поток из человеческих тел уже накрыл меня с головой. Ох, как мне плохо. Давит со всех сторон. Душно. Отовсюду толкают – того и гляди, лопну и изойду кровью.

— Подумайте только: шестьдесят миллионов долларов, может быть, ждут вашего возвращения.

— Я так же хорошо воспользовался бы ими, если бы пятьдесят третья клетка находилась в одном из штатов, соседних с нашим!

Смотри-ка, рядом река. Туда, скорее туда! Но где же она? Надо торопиться…

Это было вполне правильное соображение, и тем не менее, хотя он с этим не соглашался, его преимущество перед остальными пятью партнерами было вполне реальным, так как никто из них не мог бы при следующем ходе попасть в последнюю клетку, между тем как ему было бы совершенно достаточно для этого получить десять очков.

Я смотрю на часы. Девять двадцать пять. Близнецы куда-то пропали. Зато на мне сверху пристроилась Мадока.

Но так как Годж Уррикан был всегда глух к голосу рассудка, то весьма возможно, что даже в том случае, если бы он попал в один из штатов, соседних с Иллинойсом, штат Индиана или Миссури, он все равно не стал бы его слушать.

– Двигаемся к морю. Надевай-ка тренировочный костюм и вперед. Пойдем нагуливать аппетит к завтраку.

Ворча и негодуя, командор Уррикан вернулся к себе на Рандольф-стрит в сопровождении Тюрка, выражавшего свое негодование так громко и неистово, что его хозяин вынужден был строго-настрого приказать ему замолчать.

Его хозяин?.. Но разве Годж Уррикан был хозяином Тюрка? И это в такое время, когда, с одной стороны, Америка провозгласила уничтожение рабства, а с другой — этот Тюрк, хотя и был совершенно черен от загара, все равно не мог бы сойти за негра.

О, господи. Ну и сон. Как его толковать? Как связать с Откровением царя Армадилла? Но думать об этом не хочется.

Был ли он, в конце концов, его слугой? И да и нет.

Мы вышли из отеля и двинулись вдоль берега. Я чуть не задохнулся от острого запаха мокрого песка. Почему-то очень захотелось супа. Надо же, я целый год вот так, живя рядом, не видел моря.

Тюрк, хотя он и был в услужении у командора, не получал от него никакого жалования, а когда случалось, что ему нужны были деньги, — о, совсем немного, — он их просил, и ему давали. Ближе всего ему подходило название «сопровождающего», тем более что разница в их социальном положении не позволяла смотреть на него как на товарища командора.

– Смотри, по-моему, там что-то едят. Похоже, моллюсков в горшочках. За мной!

Тюрк (это было его настоящее имя) был один из старых моряков федерального флота, никогда не плававший в морях другого государства, служивший сначала во флоте в качестве юнги, потом матроса, потом квартирмейстера, словом, прошедший все инстанции. Нужно заметить, что он служил на тех судах, где служил и Годж Уррикан, бывший сначала учеником, потом мичманом, лейтенантом, капитаном и командором. Вот почему они прекрасно друг друга знали, и Тюрк был единственным из судовой команды, с которым этот горячка-офицер бывал иногда способен столковаться. И, возможно, потому, что Тюрк проявлял себя еще более неистовым, чем командор. Он принимал во всех происходивших ссорах сторону Уррикана, готовый наброситься на каждого, кто не имел счастья ему понравиться.

Кажется, Мадока проголодалась еще больше, чем я. Я побежал за ней, разрушая на бегу крошечные песчаные пики и хребты. Шум волн, скрип песка под ногами, крики чаек, голос Мадоки, рев автомобильных моторов с автострады – все эти звуки синтезировались в некую ровную полифонию. А воздух шел полосами – то холодная струя, то горячая.

Во время плавания Тюрк нередко исполнял должность личного слуги Годжа Уррикана. Тот оценил его и кончил тем, что не мог без него обходиться. Когда возраст позволил командору выйти в отставку, Тюрк, у которого срок регулярной службы кончился, оставил флот, нашел Годжа Уррикана и вскоре сделался самым необходимым для него человеком на условиях, о которых говорилось выше. Таким образом, он уже три года как проживал на Рандольф-стрит, занимая положение управляющего, который ничем не управляет, или, если хотите, почетного интенданта.

Каким легким стало вдруг мое тело. Как будто под песком спрятаны пружины. Меня переполняла непонятно откуда взявшаяся сила. Никакого сердцебиения, самочувствие – лучше не бывает. Я подбежал к самой полосе прибоя и обмыл лицо океанским бульоном. Тем временем Мадока, трепеща на ветру складками красной юбки, целеустремленно двигалась к источнику аппетитного запаха. Там сидела компания пожилых мужчин, приехавших подышать осенним морем, а заодно выпить и закусить. Они развели костер и пекли моллюсков в горшочках. Эти борцы с похмельем весело поздоровались с Мадокой и сами протянули нам два горшочка.

Но о чем еще не было ничего сказано и чего никто не подозревал, это что Тюрк был, в сущности, самым кротким, самым безобидным, самым приятным для совместной жизни человеком. За время своей службы во флоте он никогда ни с кем не поссорился, никогда не принимал участия в ссорах и драках матросов, никогда не подымал ни на кого руку, даже после того как выпивал виски или джин стаканами, причем часто он пил без счету, но никогда не пьянел.

– Такие же бездельники, вроде нас с тобой? – спросил я ее.

Как же ему пришла вдруг мысль, ему, человеку миролюби вому и спокойному, превзойти в неистовстве Годжа Урриканг, самого неистового из людей?

– В общем, да. Члены клуба, который называется «Ужрись-упейся». У них трехдневная выездная сессия: жрут, пьют и с бабами трахаются. Пригласили и меня поучаствовать.

Не проявив особого интереса к этой новости, я допил из горшочка бульон, в котором ощущался привкус морской воды. Ритуал насыщения, восполнение заряда, вышедшего из меня с потом и усталостью. Запихнуть в желудок все подчистую, чтобы не пожалеть потом, когда придется голодать. Пусть во рту пожар от избытка перца, а в животе изжога от избытка жира. Мой желудок должен превратиться в горб верблюда, ведь в нем теперь расположен и желудок царя Армадилла.

Тюрк искренне полюбил командора, несмотря на всю его необщительность. Он был похож на тех верных псов, которые, когда их хозяин начинает на кого-нибудь сердиться, вторят ему еще более громким лаем. Разница была только в том, что пес слушался голоса своей природы, а Тюрк действовал этому голосу наперекор. Привычка выходить из себя при каждом удобном и неудобном случае и проявлять свое негодование в гораздо более резкой форме, чем Годж Уррикан, нимало не изменила мягкости его характера. Его припадки неистового гнева были деланными, он играл роль, но играл ее изумительно, совершенно перевоплощаясь в другого человека.

Впрочем, Япония такая страна, что можно обойтись и без верблюжьего горба. Я странствую уже вторую неделю, но до голодного обморока дело еще ни разу не доходило. Жратва, правда, дорогая, но и денег у всех навалом. Любого пощекочи чуть-чуть – деньги сами потекут. А где люди собираются в толпы, там разливаются целые реки из банкнотов. В нашей стране эти реки и ручейки образуют капиллярную систему, пронизывающую все и вся. И тем не менее верблюжий горб – дело верное, мне от него отказываться нельзя. Да я и не собираюсь. Правда, я сам сижу-посиживаю на берегу денежной речки. Сейчас я на содержании у Мадоки, а в потайном кармане спрятаны четыре разноцветные пластиковые карточки. Кто знает, как скоро отыщу я царя Армадилла? Надо экономить. Наверное, Саэки во время паломничесва по Центральной Америке вел себя точно так же. Жутковато, поди, бродить по местам, где твой опыт и твои деньги хождения не имеют. Страшно заблудиться в пустыне. Там полагаться не на кого – только на собственную голову и мышцы. Но Спаситель сиротского племени любит скитаться по пустыням.

Он поступал так, движимый истинной привязанностью к своему хозяину, стараясь превзойти его в бешенстве, чтобы его сдержать, напугав теми последствиями, к которым такие порывы бешенства могли привести. И действительно, всякий раз, когда Годж Уррикан находил нужным вмешаться и успокоить Тюрка, он сам в конце концов успокаивался. Когда один говорил, что проучит какого-нибудь невежду, другой предлагал пойти и надавать тому пощечин, а когда командор угрожал кому-нибудь пощечиной, Тюрк заявлял, что изобьет того до смерти. И командор во всех таких случаях начинал уговаривать Тюрка, и в результате доброму малому удавалось предотвратить истории, которые грозили командору очень крупными неприятностями.

Если я буду сторониться песчаного безлюдья, мне никогда его не встретить. Где всем заправляют деньги, для нас, сирот, любви быть не может. Может быть, японским сиротам Спаситель вообще не нужен? Разве бродят они по пустыням?

Так было в последний раз, по поводу отъезда командора во Флориду, когда Годж Уррикан намеревался вызвать нотариуса на дуэль, как будто тот был в чем-то виноват, а Тюрк во весь голос кричал, что эта отвратительная канцелярская крыса, очевидно, что-то сплутовала, и клялся оборвать ему оба уха и сд ать из них букет своему хозяину.

Краешком глаза я заметил красную тень. Откровение царя Армадилла легко, без всякого усилия, запечатлевалось в моей памяти. «Не забывай о кодексе сиротского племени. Сирота страхует себя сам. Он умеет понравиться всем. Ест много и впрок. Всегда готов бежать куда глаза глядят. У него всегда эрекция. Спит в любом месте, как в собственной постели. Может шагать целый день без остановки… Когда Япония превратится в пустыню, учиться всему этому будет поздно».

В тот день мы с Мадокой были на экскурсии в океанариуме, ездили на мыс, гуляли там по дорожкам, петлявшим среди пышного кустарника. Мадока, впитывавшая близость мужчины, моря, солнца, двигалась в такт шуму волн и, казалось, вот-вот закружится в танце.

Таков был этот оригинальный субъект, достаточно ловкий для того, чтобы не дать никому догадаться о своей игре, сопровождавший утром 16 мая на центральный вокзал Чикаго командора Уррикана.

– Ой, как поплавать хочется! Погода – блеск, море так и светится! Когда я смотрю на него, прямо чувствую, как тело очищается от всякой дряни. Правда, гребни волн ужасно красивые, да? Брызги – как россыпь бриллиантов.

Дорожка вывела нас на самую оконечность мыса, где в скале было вырублено нечто вроде балкона.

– Мыс – это здорово! Как будто на носу корабля стоишь. Вся Япония – огромный лайнер, а я впереди всех и смотрю прямо по курсу. Правда ведь, если долго смотреть на море, кажется, что Япония плывет через океан?

К отходу поезда, увозившего шестого партнера, на вокзале собралась большая толпа, и если, как уже говорилось выше, у отъезжавшего в этой толпе не было друзей, то, во всяком случае, были люди, решившиеся рисковать своими деньгами и ставившие на него большие суммы. Может быть, им казалось, что человек такого бешеного характера должен был уметь держать в повиновении даже саму фортуну?

– Куда плывет-то?

– Прямо. Пересечет Тихий океан и врежется в Америку. Ты бывал в Америке?

Каков же был маршрут, продуманный командором? Очевидно, тот, который грозил ему меньшим риском запоздать к сроку, — самый короткий.

– Даже пытался стать американцем. Теперь пытаюсь стать кое-кем иным.

— Слушай, Тюрк, — сказал он, как только вернулся к себе на Рандольф-стрит, — слушай и смотри.

VII

— Слушаю и смотрю…

– Пора собираться назад. Сегодня вечером у меня деловое свидание. С мужчиной.

– Ясно. Смотри не надорвись.

— Вот это карта Соединенных штатов, которую я сейчас кладу на стол перед тобой.

– Могу. Я ведь почти не сплю, только работаю да развлекаюсь.

– Хочешь, обратно машину поведу я? А ты выспишься впрок.

— Очень хорошо… Карта Соединенных штатов…

– Какой ты добренький!

— Да. Вот здесь Иллинойс с Чикаго… Там — Флорида…

Мы сидели в сувенирном магазине на мысу, пили пиво и закусывали жареной каракатицей. Мыс, как выяснилось, назывался Нодзимасаки и находился в префектуре Тиба.

— О, я знаю! — ответил Тюрк, глухо ворча себе под нос. — В былые времена мы там плавали, командор.

Иногда меня подхватывает неведомая центробежная сила и выбрасывает прочь от Токио. А потом, когда выйдет скопившийся гной, энергия ее иссякает, и уже иная, центростремительная сила тянет меня обратно. Я возвращаюсь в Токио, чувствуя себя освеженным. Город, этот центр гравитации, вновь засасывает меня.

— Ты понимаешь, Тюрк, что если бы дело шло только о том, чтобы отправиться в Таллахасси, столицу Флориды, или Пенсаколу, или даже в Джексонвилл, то это было бы очень легко и скоро, комбинируя различные идущие туда поезда…

И вот я сел за руль джипа, нажал на газ. Еду назад, в самое логово чудовища.

— Очень легко и скоро, — повторил Тюрк.

– Не гони так, ладно?

Зеленая листва, синее море. Воздух панет мятой. Ветер свистит в ушах. Головной боли как не бывало – мятный ветер сдул ее.

– Не бойся. Я водитель экстра-класса.

Я опять ощутил себя оборотнем, жаждущим мести, стремящимся разрушить все на своем пути. И в то же время чувства мои обострились до предела, как после тяжелой болезни, когда с особой силой впитываешь окружающий мир – носом, ушами, легкими. Я был сразу и оборотнем, и экзальтированной барышней.

– Чудной ты парень.

Кровь мчалась по жилам быстрее любого джипа. Всю усталость, угрюмость, мучительные воспоминания унес встречный ветер. Я был чистым и свежим, как после душа.

– Нравятся тебе чуднЫе?

– ЧуднЫе звери вроде тебя – да.

– А мне – жизнелюбивые самочки вроде тебя. Ведь ты не японка, ты – вольный зверек. Не женщина, которая всегда кому-то принадлежит, а просто самочка, сама по себе. Это лучший способ жизни. Вот и Армадилл…

— И, — продолжал командор, — когда я думаю, что эта Лисси Вэг, эта глупая девчонка, отделается только тем, что переедет из Чикаго в Милуоки…

– О-очень хорошо. Этот беглый псих еще и издевается!… Так что там про этого твоего Дилла?

Я остановил машину у обочины. А вдруг?.. Внимательно посмотрел Мадоке в глаза. Она не отвела взгляда.

— Негодная! — прорычал Тюрк.

– Ты что, хочешь меня поцеловать?

Я, конечно, поцеловал, и тут же начал объяснять:

— И что этот Гиппербон…

– Понимаешь, Армадилл – это ангел-хранитель всех сирот. Ты можешь представить себе не японца, не чьего-либо любовника, а просто человека, просто мужчину или женщину?

– Ну как же. Твоя соседка, например.

— О, если бы только он не умер, мой командор! — вскричал Тюрк, подымая кулак таким жестом, точно хотел уложить на месте бедного покойника.

– Значит, ты тоже из племени сирот. Вот я расскажу тебе о моем старом друге. Он погиб в Никарагуа от шальной пули, но перед самой смертью ему открылось нечто очень важное о человеческой жизни. Я решил разобраться в том, что же узнал перед смертью мой друг. Для этого я ломал голову над сном, который приснился ему в маленьком никарагуанском городке. Я копался в прошлом своего приятеля. Я прошел через те же терзания и муки, поэтому мне очень хорошо понятно одолевавшее его чувство пустоты и одиночества. Если бы не он, мой наставник, я, наверное, уже наложил бы на себя руки. Или сидел бы в дурдоме. Он стал моим духом-защитником. Вдохновленный им и снящимися мне снами, я отправился в паломничество, на поиски царя Армадилла. Я преодолеваю те же испытания, иду тем же путем, что юный Сиддхартха Гаутама, Иисус и Мухаммед.

— Успокойся, Тюрк… он умер… Но для чего нужно было ему выбрать во всей Флориде место, наиболее отдаленное в штате… Это на самом конце того длинного полуострова в форме хвоста, который вдается в Мексиканский залив…

– Ну да?! Ты даешь! Только, знаешь, не бери в голову. Ты можешь хоть пополам переломиться, мир от этого не переменится.

— Того хвоста, которым следовало бы его выпороть. Выпороть до крови! — заявил Тюрк.

– Мир? А что, по-твоему, ожидает его в будущем?

— Потому что, в конце концов, ведь это в Ки-Уэст, на этот маленький островок из группы островов Пайн-Айлендс, нам придется тащить наш чемодан! Маленький островок, и к тому же очень скверненький, как говорят испанцы, годный только на то, чтобы служить цоколем маяку, и на котором теперь вырос целый город…

– Откуда мне знать? У мира плана развития нету. А если и есть, то специально составленный так, чтобы люди окончательно свихнулись. Да нет, какой там план – менструация и та приходит, когда захочет. А погода? То майское солнышко, то вдруг – бац! – тайфун. Уж поверь мне, мир катится себе на авось. И слава богу – так интереснее.

– Я знаю. Ты не обычная женщина. Я чувствую. Чувствую что-то очень сильное.

— Скверные места, мой командор, — сказал Тюрк. — А что касается маяка, то мы его не раз пеленговали, прежде чем входить во Флоридский пролив.

– Ты что, специалист по нечистой силе? Как, похожа я на привидение? Ой, какой у тебя взгляд чудной! Ты не заболел?

— Ну, и я думаю, — продолжал Годж Уррикан, — что самое лучшее, самое быстрое, что мы можем предпринять, это проделать первую половину нашего пути по железной дороге, а вторую — морем… Скажем, девятьсот миль, чтобы доехать до Мобила, и от пятисот до шестисот, чтобы доплыть оттуда до Ки-Уэста.

Я так вперился глазами в лицо Мадоки, что, кажется, даже косить начал. Перевел взгляд на зеркало заднего вида, дал газу. Впереди над шоссе нависли дождевые тучи. В Токио, наверное, льет… Какое-то время мы ехали молча, молчание надувалось воздушным шаром. Потом я вдруг чихнул, и невидимый шар лопнул. Мадока засмеялась.

Тюрк не возразил, да никаких возражений этот проект, очень благоразумный, и не требовал. По железной дороге через тридцать шесть часов Годж Уррикан попадал в Мобил, штат Алабама, и ему оставалось двенадцать дней для того, чтобы на пароходе доехать до Ки-Уэста.

– Сироты везде и всем чужие, где бы они ни были, куда бы ни отправились. Но зато они легко сходятся с людьми. Сироты – это просто вечные чужаки. Ну и пусть. Если один чужак повстречает другого, они могут идти вместе. Может, конечно, друг другу они так и останутся чужими, но дело ведь не в этом. Главное – не ошибиться в спутнике. И еще нужно уважать его.

— Если бы нам это не удалось, — заявил командор, — это означало бы, что суда перестали совершать по морю рейсы.

– Вроде понятно ты говоришь, а вроде и не очень…

— Или что не осталось больше воды в море! — вскричал Тюрк голосом, в котором чувствовалась явная угроза Мексиканскому заливу.

– Ничего, ты меня поймешь. Если не головой, так телом.

– Как ты его назвал – Арма Дилл? Симпатичное имя.

Но каждый согласится, что таких двух случайностей ожидать, конечно, трудно. О возможности не найти в Мобиле судно, отправлявшееся во Флориду, и не заговаривали. Это очень оживленный порт, его навигационная деятельность значительна, и к тому же благодаря своему положению между Мексиканским заливом и Атлантикой Ки-Уэст сделался местом стоянки многих судов.