Ким Чжи Хе
Эту повесть о лете 1937 года я думал начать с разговора о некоторых вопросах, волнующих нас с Эйлин (Эйлин — это моя жена) с той поры, как нашему сыну пошел семнадцатый год. Затем уже я собирался перейти к самой повести, герой которой вовсе не мой сын, а мой младший брат Том, кому семнадцать исполнилось двадцать семь лет назад в маленьком австралийском городке, со всех сторон окруженном бушем. Мне хотелось, чтобы читатель почувствовал, как сильно отличаются те, кто сегодня переступает грань между отрочеством и юностью, от тех, кто ее переступал тогда; казалось, это облегчит мою задачу — объяснить, что же произошло с моим поколением за минувшие годы. Но сейчас меня одолело сомнение, есть ли в этом смысл.
Стоило бабушке прикоснуться к Да Ин, как та засыпала. Ветер, дующий с края пышной крыши ханок[5], ароматный запах тушеного мяса, лай собаки и ярко-оранжевые лучи заходящего солнца – все это навевало сон. Бабушка передавала Да Ин свою светлую, позитивную энергию. Так, беспробудным сном без сновидений, Да Ин спала по десять часов, а после пробуждения гуляла с бабушкой по окрестностям. Покупала фрукты в ящиках, стоящих на обочине сельской дороги, а в дни традиционного пятидневного рынка – штаны-шаровары. Еще она покупала на сельском рынке кукбап[6], собирала листья салата и красный перец, выращенные на бабушкином огороде, ложкой зачерпывала кочхуджан и твенджан[7] из кастрюли чандокдэ и ела, смешивая с кунжутным маслом и порошком.
Одно ясно: не такое уж мы замечательное поколение, как привыкли думать. Да, мы воевали, но вот война окончилась, и первое же с перепугу возведенное на нас кем-то обвинение расстроило наши ряды. Слишком мы легко отступились от того, что считали справедливым; а вот истины, обретенные нами в молодые годы, и теперь остаются истинами, только мы не сумели передать их дальше. Это важно понять; ведь отчасти история моего брата Тома — взгляд в прошлое под нравственным углом. Том, как бы трудно ему ни приходилось в борьбе, никогда не терял надежды; а мой сын Дик выходит в жизнь в неустойчивом, расшатанном мире, где нелегко найти окрыляющую цель.
Приехать в Соян-ри было импульсивным решением. Да Ин прекрасно знала, что бабушки здесь больше нет. Три года назад она отправилась в дом престарелых, а в прошлом году ушла из этого мира. Земля и четыре ханок, где бабушка раньше жила и которые были построены более ста пятидесяти лет тому назад, проданы, чтобы покрыть больничные счета. К тому же на их содержание уходило немало денег. Дома перенесли на свободный участок неподалеку; Да Ин слышала, что два года назад из них сделали отель в традиционном стиле. По телефону мама сказала, что нетронутым остался только сарайчик. Да Ин пряталась в этом сарайчике, когда в детстве играла в прятки. Он был идеальным укрытием.
Тут мы с Эйлин не сходимся. Я смотрю на этих двух юношей, разделенных таким большим расстоянием, сквозь призму моральных, общественных, политических оценок — подход, которым теперь часто пренебрегают, и, по-моему, напрасно. А для Эйлин с ее житейской трезвостью любая идеология — даже та, которую она принимает, — лишь завеса, скрывающая лучшие стороны жизни. И мы с ней часто спорим и даже ссоримся всерьез.
И обителью хаоса. Окон там не было – маленькое деревянное окошко прямо под потолком не в счет, – поэтому темнота царила внутри даже днем, когда снаружи светило солнце. Играя в прятки с другими детьми, Да Ин пряталась в большом старинном шкафу, который стоял за сваленными в груду старыми книгами и мешками с рисом, и в девяти случаях из десяти ее не находили. Даже если водящий заходил в сарайчик, то натыкался на беспорядочно лежащие лопаты, хомуты, которыми пользовались, когда здесь еще разводили скот, жернов, кучи бумаг, большую фоторамку и покрытые пылью спортивные снаряды – и, боясь на что-нибудь наткнуться в темноте, почти сразу уходил.
Сам Дик, испытывающий сейчас первые восторги только-только оперившегося птенца, похож не на меня, а на Эйлин. Те же черты, тот же склад ума, тот же блестящий взгляд, в котором словно читается дерзкий вызов жизни. Именно поэтому между ними постоянно идет война; баталия порой вспыхивает из-за невымытой ванны, а кончается гневной тирадой на тему о грубости и распущенности современной молодежи. Но тем не менее духовно они близнецы.
«„Книжная кухня Соян-ри” готовится к открытию – заявки на бронирование принимаются с первого апреля!»
На мой взгляд, самая большая угроза, нависшая над Диком, заключается в идейной пустоте. Ведь основные заботы нашего времени — физическая безопасность и материальное благополучие, других почти нет. Эйлин это мало трогает; зато она с содроганием думает о том, что в области секса нравы шестидесятых годов сильно смахивают на порядки скотного двора, и собирается внушать сыну нехитрую мораль: соблазнил девушку — женись. Безнадежность этой затеи ей вполне ясна, так как, зная себя, она знает и его; но никакого другого решения проблемы она пока не придумала. В сущности, тут мы смотрим на дело одинаково, только нравственный аспект опасности воспринимаем по-разному.
Да Ин взглянула на вывеску. Внизу было написано: «Книжная кухня – место, где вы найдете утешение и поддержку. Пансионат & книжное кафе: здесь можно читать, писать и обмениваться впечатлениями». Вывеска колыхалась на ветру, но погруженная в раздумья Да Ин его не замечала.
Итак, признаюсь откровенно: повесть о моем брате Томе я решил написать в подкрепление некоторых своих мыслей. Но тем не менее это прежде всего повесть о любви. Быть может, можно было удачнее выбрать параллель тому, что происходит в наши дни, не знаю. Весь фон, разумеется, совсем иной: сырая, черная лондонская улица, на которой я живу, ничем не напоминает приятно сухой, чуть пыльный австралийский городок, мирно прикорнувший в скорлупе белой тени эвкалиптов и перечных деревьев, окаймляющих его главную улицу. В те годы это было глухое захолустье, но и в нем отдавались все толчки сотрясавших мир катастроф.
Да Ин тихо вздохнула. Она бы выкупила бабушкину землю, если бы знала… Дома2 можно было бы использовать как виллу или студию… Но отец не хотел, чтобы Да Ин цеплялась за прошлое. Ей следовало помнить любовь, которую дарила ей бабушка, но не зацикливаться на чувствах и переживаниях.
2
В мае прошлого года семья первого дяди, проживающая в Соединенных Штатах, и семья третьего дяди, владеющая домиком в Испании, приехали в Корею. Восемь братьев и сестер, каждый из которых жил своей жизнью, решили продать бабушкину землю и разделить деньги. Потому что живые должны жить дальше. Сейчас отец уже знал, что Да Ин мучается от бессонницы (хотя ничего не замечал, пока у нее не развились панические атаки), но надеялся, что она красиво сложит свои воспоминания о бабушке и сохранит их в сердце. Да Ин тоже понимала чувства отца, поэтому не рассердилась, когда он сказал, что продал землю.
Однако ей хотелось вернуться сюда – в место, где она смогла бы чувствовать бабушкино дыхание. Под тенистым склоном холма сквозь тьму суровой зимы распускались цветки сливы. Ветки были усеяны бутонами, которые, казалось, вот-вот раскроют лепестки – как девочка-подросток, которая хочет что-то сказать, но держит рот на замке.
Сент-Хэлен, железнодорожный и торговый центр фермерского района, равного по величине среднему английскому графству, стоит на реке Муррей, со стороны штата Виктория, у длинной, миль в десять, излучины, зимой превращающей низменный берег в болотистый остров, известный под названием Биллабонг. Муррей для нас то же, что Скамандр для троянцев, только наши языческие божества — это не золотые тени павших героев, а крупные фермеры, самодержцы равнинных полей пшеницы. В декабре, после уборки урожая, эти поля представляют собой плачевное зрелище. Скваттеры и более поздние поселенцы в погоне за пахотными угодьями свели природные заросли эвкалиптов, чьи корни крепили почву, и теперь летние ветры беспрепятственно свирепствуют там, сдирая с земли верхний покров и крутя пыльные вихри над оголенной равниной. Уже к тридцатым годам плодородный краснозем нашего края был почти до предела истощен.
Когда девятилетняя Да Ин сказала бабушке, что мечтает стать айдолом, та лишь улыбнулась и предложила сходить в магазинчик, купить к чаю крученые пончики квабеги. Интересно, были ли у бабушки тайны, которыми она хотела поделиться с Да Ин?
Узенькая дорожка, по которой Да Ин, держась за бабушкину руку, спускалась к рынку, осталась прежней. Горный хребет, похожий на волан юбки, тоже остался прежним – незнакомым было только здание.
Но, по видимости, Сент-Хэлен процветал даже в те годы, когда почти вся молодежь была безработной, а почти все деньги либо лежали в банках, либо значились в долговой графе домашних приходо-расходных книг. Все мы жили на грани нищеты, и, хоть никому неохота было признавать это вслух, в городе, расположенном среди океана пшеницы, даже респектабельная часть населения только что не голодала. Все, что выращивалось и производилось вокруг, направлялось через Сент-Хэлен в большие города — не только пшеница, шерсть и баранина, но также апельсины и виноград с верховьев Муррея, латук и помидоры из речной долины, масло с маслозавода, мясо со скотобойни. Мне с детства запомнилось страдальческое мычание гонимого на убой скота, будившее меня по утрам на моей веранде. Много лет спустя, оцепенело бродя по полю недавнего боя, где простились или еще в муках прощались с жизнью четырнадцать тысяч русских и немецких солдат, я вспоминал эти тягостные утра, полные смертельной тоски обреченных животных. Помню, я тогда долго не мог есть мясо, так меня потрясла мысль о том, что пищей нам служит мертвечина.
Холодный ветер низко завывал, словно предупреждая о произошедших переменах. Старых домов – ханок с их историями больше нет. Теперь на их месте стояло современное здание, состоящее из нескольких больших, примыкающих друг к другу корпусов. Крыша была покрыта деревянным тесом, а широкая терраса хорошо просматривалась снаружи.
В городке было четыре школы: одна католическая, две — содержавшиеся на средства штата (кстати сказать, превосходные), и дорогой частный пансион для девочек, где в ту пору училась моя пятнадцатилетняя сестра Джин. Было пятеро адвокатов (считая и моего отца), пятеро врачей, местная газета, в которой я только что начал работать, восемь пивных, пять банков и три частных самолета. Владельцем одного из них был коллега отца, тоже адвокат-юрисконсульт, бывший летчик, ас первой мировой войны. Тон в городе задавали лавочники; адвокаты, врачи и провизоры были носителями культуры, а пшеничные магнаты окрестной равнины составляли аристократию, феодальному характеру которой ничуть не мешала тесная и непринужденная связь с городским населением.
Рядом со зданием находился кофейный киоск размером менее двух пхёнов[8], с темно-коричневой крышей и стеклянными стенами, благодаря чему можно было увидеть кофеварку, емкости с кофейными зернами, чашки для эспрессо и подносы. Казалось, этот крошечный киоск работает только навынос. Передний двор, где у бабушки был огород, превратился в сад. Расположенные в ряд цветочные горшки, индийские палатки, похожие на реквизит для съемок в глянцевый журнал… Это место выглядело стильным и уютным, но Да Ин почувствовала, как у нее защемило в груди.
Мой отец, Эдвард Дж.Квэйл, англичанин по рождению, приехал в Сент-Хэлен из золотоискательского городка Бендиго в штате Виктория, а раньше он жил в Новой Зеландии, а еще раньше — в Натале, в Карачи, в Британском Гондурасе и среди прочих мест — в Бэдли Солтертоне, где одно время состоял не то дьяконом, не то викарием. Но от церковной кафедры он отказался еще до того, как попал в Австралию, и, на четвертом десятке получив диплом юриста, стал тем, что в Австралии называют «амальгамой», — адвокатом и юрисконсультом с правом совмещать обе эти юридические профессии в провинциальных городках штата Виктория, Характер его тоже представлял собой амальгаму: в нем уживались фанатик-моралист и адвокат романтического склада, но уживались всегда с трудом.
В следующее мгновение подул теплый, прогретый солнцем ветерок, принесший с собой приятный аромат. «Чем это пахнет?» – подумала Да Ин и, оглянувшись, увидела выглядывающие из-за киоска ветки сливового дерева, которое так любила бабушка. Ветви качались, словно приветственно махая. Да Ин невольно шагнула к дереву.
Киоск был примерно такой же высоты, как дерево. Облицовка возвышающегося над землей фундамента показалась Да Ин знакомой, и, присмотревшись, она поняла, что видит часть старого фундамента. Тогда Да Ин поняла, что стоявший возле сливового дерева сарайчик превратился в современный стеклянный кофейный киоск. Сарайчик переродился, его прежний облик претерпел изменения, но структура сохранилась. Глядя на обшарпанную кладку, Да Ин почему-то захотелось одновременно и расплакаться, и заулыбаться.
Он ни в чем не разменивался на мелочи. Духовной опорой ему служил епископ Беркли, а его романтическими alter ego[1] были Уолтер Патер, Анатоль Франс и Рескин. Он был человек невысокого роста, крайне запальчивый и всегда непоколебимо убежденный в своей правоте. Я уверен, что и с церковью он разошелся не из-за морально-теоретических разногласий, а потому, что в какой-то стычке с церковным начальством он был, конечно, прав, а начальство, конечно, виновато. Живя в Сент-Хэлен, он часто вел богословские споры с местным англиканским священником, но в церковь не ходил, хотя нас заставлял исправно посещать церковные службы. С советниками муниципалитета он спорил о дорогах и о дорожных пошлинах, с полицией — о борьбе против пьянства в субботние вечера, и не было такой сессии выездного суда, во время которой он не рассорился бы с судьей. Казалось, он всегда, даже в простом разговоре, вел судебную тяжбу, причем тяжбу такого сорта, что только господу богу под силу было найти ей справедливое решение. По существу, это был не столько юрист, сколько догматик, стремившийся к исправлению городских нравов, страстный проповедник морали, весь смысл жизни видевший в праве истолковывать и поучать. Все прочее в той или иной мере представлялось ему пустой тратой времени. И если в нас с Томом сильна была моралистическая жилка, ясно, кому мы этим обязаны.
Да Ин не очень любила весну. Весной повсюду распускались цветы, словно твердя: пришло время забыть о темной, холодной и одинокой, как смерть, зиме. Весной все говорили о новых надеждах, вызовах и начинаниях. Но, быть может, весна неохотно распускает цветы или даже помнит глубокую тьму прошлого. Возможно, весна предпочла бы быть невзрачной, но изо всех сил пытается исполнить возложенный на нее весенний долг.
Я вовсе не сужу отца, я просто рассказываю о нем и о том влиянии, которое он оказал на наши жизни. Он был и умен, и великодушен, и образован. Хорошо знал английскую литературу и считал, что ни одно творение Шекспира не может сравниться с «Фаустом» Марло[2]; (в честь Марло я и получил имя Кристофер). Был всегда чужд злопамятства, хотя и считал, что зло должно быть наказано. Уроженец острова Мэн, он гордился своей фамилией, напоминавшей о бойцах древности — викингах, и сам был бойцом по духу. Он бился против враждебно настроенного австралийского городка его же оружием — презрением и насмешками. Вероятно, как многие англичане, он приехал в Австралию с уже сложившимся чувством превосходства, и никакие новые впечатления не могли это чувство изменить. Но местные жители не желали мириться с его английским высокомерием; они высмеивали его попытки вмешиваться в их жизнь, навязывать свои нравственные законы, и он в ответ еще больше презирал все австралийское, в чем бы оно ни выражалось. Как-то раз он вывесил на дверях своей конторы объявление о том, что людей, неспособных правильно выговаривать английские слова и пользоваться английскими оборотами речи, просят за советом не обращаться. В ту же ночь кто-то оборвал все английские розы в нашем садике, и это озлобило даже мою мать, женщину кроткую и, в отличие от отца, совершенно не склонную ненавидеть, морализировать и сражаться.
Обычно все радуются, когда приходит весна, которая приносит с собой частичку надежды. Говорят, весна – это время, когда можно отойти от депрессии и неудач, разочарования и уныния. Говорят, это время забыть о прошлом, время найти себе новые цели. Мир ожидал, что Да Ин будет улыбаться – ярко и ослепительно, как новенький небоскреб, сияющий под весенним солнцем, – что она забудет о старом сарайчике и ханок.
Потому она и думала, что сарайчик исчез…
В результате семья наша бедствовала: ведь к отцу шли только отчаявшиеся, те, у кого не хватало денег на другого адвоката, такого, который не был бы на ножах со всеми судебными и гражданскими властями. А между тем юрист он был очень хороший и в законах разбирался лучше всех адвокатов и юрисконсультов города, лучше даже многих судей, но если нам кое-как удавалось сводить концы с концами, то лишь благодаря тому, что его таланты и знания ценились на стороне — у страховых компаний и фабрикантов сельскохозяйственных машин, вечно судившихся с мелкими фермерами за просрочку платежей.
Но он по-прежнему был здесь. Изменившись, стоял рядом со сливовым деревом. Обшарпанный и потертый фундамент молчал, словно вспоминая прошлое. Да Ин сдержала подступившие к глазам слезы. Казалось, сейчас бабушка придет и позовет ее, как раньше.
Я никогда не спорил с обидчиками отца; я рано приучился относиться терпимо к австралийскому зубоскальству и подчас даже сам принимал участие в общих насмешках. Зато мой брат Том, в детстве не ладивший с отцом (чего обо мне нельзя было сказать), то и дело дрался из-за него в школе; верней, даже не из-за него, а из-за того положения, в которое он нас ставил своей враждой с горожанами. Когда Тому было десять лет, я однажды видел, как он накинулся на одного двенадцатилетнего провокатора, обозвавшего нашего отца истуканом. Майк Митчелл, кажется, и выговорить этого слова не успел, как на его голову обрушился яростный удар сплетенных в двойной кулак рук Тома. И это было в духе моего брата: маленький белокурый крепыш, брыкливый, как жеребенок, он всегда готов был мгновенно вступиться за свою честь. А между тем его голубые, словно бы девичьи глаза ясно говорили о природном его миролюбии, хоть в городе мало нашлось бы мальчишек нашего возраста, с которыми ему ни разу не случалось подраться.
Да Ин вспомнились бабушкины слова: «Сильнее всего весну ждут цветки сливы. Склонив головки-бутоны, они ждут первых признаков прихода весны и бесстрашно расцветают, несмотря на царящую вокруг прохладу. И пусть бутоны могут опасть под заморозками и снегом, пусть они мокнут под дождем и выглядят поникшими и безрадостными… Я все равно люблю бесстрашное сливовое дерево. Когда я смотрю на него, то с нетерпением жду весны. Оно – как храброе дитя с чудесной силой духа, которое изо всех сил старается, чтобы бутоны расцвели».
3
Том рос настоящим сорвиголовой — так, по крайней мере, казалось со стороны, и, пожалуй, я был единственным, кто знал его тайну. Я знал, как он сам мучается от своего безрассудного озорства, — всем нам, Квэйлам, хорошо знакомы эти муки протестантской совести. Но совесть Тома никогда не умела удержать его вовремя. Сколько окон было разбито им в школе словно бы по какому-то наитию! А однажды он устроил близ дома пожар, от которого на двухстах акрах выгорело скошенное сено, — не нарочно, разумеется, просто хотел расчистить площадку для сожжения чучела Гая Фокса (в Австралии ноябрь — летний месяц). Его нещадно выпороли за это. В другой раз ему взбрело на ум пропустить живую гадюку через мамин старинный каток для белья, чтобы сплющить ее и носить в виде пояса. Помню, с катка потом долго не отмывались черные пятна змеиной крови. Как-то он за пять шиллингов подрядился взобраться на мачту местной радиостанции и закрепить изолятор на одной из оттяжек. Верхушка мачты, стометрового деревянного шеста, угрожающе качалась, пол-улицы собралось внизу и, затаив дыхание, следило за Томом, пока он благополучно не слез на землю. В десять лет он попался на том, что воровал пустые бутылки на заднем дворе фабрики безалкогольных напитков, а потом сдавал их на приемный пункт той же фабрики по пенни за штуку, но хозяин, Исси Сайон, человек умный, отпустил его, дав только хорошего пинка в зад. Дважды он убегал из дому и оба раза проводил ночь на Биллабонге, удил там рыбу, ставил капканы на кроликов. Мать едва не заболела от волнения, хотя она всегда твердо верила в способность Тома из любой передряги выходить целым и невредимым, и Том это знал. Его ловили, приводили домой и, после того как отец «всыплет ему горячих», отправляли спать. Том переносил наказание терпеливо, без слез, но я знал, что, оставшись один, он втихомолку плачет, не столько от боли, сколько от обиды. Когда пороли меня, я начинал вопить благим матом после первого же удара и тем облегчал свою участь; но я с детства умел идти на компромиссы, а Том этому так и не научился.
– Извините… Вы, случайно, не Со Чжин А? – поинтересовалась Ю Чжин, поставив на землю большую картонную коробку.
В честь открытия «Книжной кухни» писательница Со Чжин А решила остановиться здесь на пару дней, а потом написать рецензию. Это было частью маркетингового хода. Со Чжин А писала, что приедет сегодня в пять часов пополудни, поэтому, увидев женщину, которая с отстраненным видом стояла перед входом, Ю Чжин подумала, что писательница прибыла раньше, чем собиралась.
Этот другой Том, с горючей, как сухой кустарник, совестью, постоянно терзался из-за своей необузданности и легкомыслия. Лето, о котором я здесь пишу, было для него переломным: остались позади драчливые и беспечные мальчишечьи годы, явилась потребность привести в равновесие две стороны собственного существа — необузданно-озорную и чувствительно-совестливую. Он только-только прикоснулся к жизни и ощутил ее трепетное биение, только-только по-новому посмотрел вокруг себя, и первая сложность, вставшая перед ним, состояла в открытии, что наш исповедующий равноправие австралийский городок лишь ждет случая раздавить и стереть в ничто его, как и всякого другого.
Женщина обернулась к ней и ответила:
– Нет, я просто проходила мимо…
К этому времени Том уже получил все, что мог получить от городской средней школы. Он давно и без колебаний выбрал для себя профессию юриста, но об университете не приходилось и мечтать: на это у нас не было денег. И отец взял его к себе в контору бесплатным помощником «до осени» — как будто можно было надеяться, что, когда в садах созреют сочные фрукты, а на полях уберут золотой урожай пшеницы, нечаянная удача вдруг откроет ему заветный путь.
Ю Чжин невольно уставилась на обращенное к ней лицо.
Это лицо было ей знакомо, она совершенно точно видела его раньше. Бледная кожа, казалось, неярко, словно зимнее солнце, светилась изнутри. Простая удлиненная куртка подчеркивала бледность, и Ю Чжин, которая уже лет пять почти не смотрела телевизор, невольно подумала: «Может, это какая-нибудь знаменитость?» Что-то в облике женщины навело ее на эту мысль. Си У, который следовал за ней с очередной коробкой, удивленно замер.
Том понимал, что надежд у него мало. Способный от природы, он, однако, бездумно тратил школьное время на что угодно, кроме учения, и его академические успехи не позволяли ему рассчитывать на стипендию, а без стипендии Мельбурнский университет был доступен только детям богачей. Мне пришлось еще раньше Тома испытать это расхождение мечты с действительностью; впрочем, я, надо сказать, не так уж стремился в университет. Мне хотелось стать журналистом и работать в газете, в большом городе, но, во-первых, я не имел необходимой подготовки, а во-вторых, юноше из провинции трудно было найти в большом городе работу, да и коренному горожанину не легче. Исходя из этого, я повел атаку на владелицу нашего сент-хэленского «Вестника», симпатичную старушку, по фамилии Ройс, и до тех пор приставал к ней, пока она не согласилась взять меня временно, на год. Я уже два года околачивался без работы после окончания школы, пробавляясь всякими случайными занятиями, и потому принял, как чудо, получение этого места, хоть получил я его только на один год и знал, что буду зарабатывать меньше фунта в неделю.
– Что? Дайан? Нет, откуда, быть не может… – забормотал Си У, и коробка выпала из его рук.
Вероятно, я должен был радоваться свершившемуся чуду, но летом 1937 и 1938 года будущее выглядело так мрачно, что душа не лежала к радости. Я испытывал гнетущее чувство, что все мы зашли в тупик и податься нам некуда. Во время депрессии, которой не суждено было окончиться вплоть до 1939 года, через наш городок проходили тысячи безработных, рыскавших по округе в поисках сезонного заработка. Недели не было, чтобы кто-нибудь не ночевал у нас в гараже на земляном полу. Если это был австралиец, отец через Тома посылал в гараж кипяток для чая, хлеб и джем (масло мы и сами не каждый день ели), если же забредал иммигрант из Англии, старый или молодой, отец шел взглянуть на гостя и в тех случаях, когда гость казался ему достойным такой чести, приглашал его поужинать или позавтракать с нами. Том вел с этими людьми втихомолку крамольные разговоры, я же боялся их, чувствуя, как мы им противны со своей милостыней и с бесконечными отцовскими словоизлияниями. Только бедняки были терпимы к бродягам, богачи (вроде меня) ненавидели и боялись их.
Женщина улыбнулась, потом прикрыла рот рукой и замотала головой, нерешительно глядя на него. Похоже, такое случалось с ней бессчетное количество раз.
Городок делился не только на богатых и бедных; существовало еще разделение на фермеров и собственно горожан, на любителей крепких напитков и азартных игр и противников крепких напитков и азартных игр; но самое четкое разделение было по признаку религии — на католиков и протестантов.
Здесь уже не могло быть компромиссов; для моего отца это был вопрос чести, вопрос доверия к ближнему. Все католики в его глазах были стяжатели, обманщики, люди без стыда и совести, они попросту находились за пределами морали. Отец был страстным приверженцем Реформации; она для него и сейчас не утратила живого значения: ведь это благодаря ей англичанин стал свободен в своих мыслях. Австралиец-католик — такая комбинация всегда казалась отцу отвратительной, но австралиец-католик да еще и любитель крепких напитков и азартных игр, вроде Макгиббона, — это уже было просто воплощение кромешного зла.
Да Ин с удивлением смотрела на незнакомку, которая не узнала ее с первого взгляда и даже перепутала с какой-то писательницей. «Это она купила землю», – поняла Да Ин и почувствовала облегчение: эта немногословная серьезная женщина с четко очерченными губами и добрыми глазами понравилась бы бабушке с первого взгляда.
И вот в это лето Том имел неосторожность влюбиться в Маргарет Макгиббон, чей отец, Локки Макгиббон, держал в городе цирк, устраивал матчи по боксу, был завзятым картежником, спекулировал чем придется и среди местных католиков не знал себе равных по части насмешек над протестантским ханжеством и английским снобизмом в лице моего отца. Сложные из-за неосторожности Тома отношения между нашими семьями начались с того дня, когда дом Локки Макгиббона был дотла уничтожен пожаром.
В следующую секунду Да Ин показалось, будто она отряхнула мерзкую тень, липнущую к рукам, и улыбнулась. Эта улыбка была не из тех, которую она изображала перед камерой на церемонии вручения музыкальных наград или в рекламе косметики. Эта улыбка напоминала вздох облегчения.
4
В маленьком городке, где нет незнакомых, никто не может остаться безучастным к такой беде, как пожар. Дома в Сент-Хэлен были все больше деревянные, крытые рифленым железом, и население жило в постоянном страхе перед огнем. Пожарный колокол зазвонил около двух пополуночи, и сразу же город охватила телефонная лихорадка. Чуть ли не впервые я себя почувствовал заправским газетчиком. Позвонил на станцию, и Фред Гибсон сказал мне, что горит дом Макгиббонов на Мун-стрит.
– О, так здесь жила ваша бабушка? Удивительно.
— Мне отсюда все видно, Кит! — крикнул он в трубку. — Знаешь, какая крас…
– Да. Как-то в детстве я забралась на хурму, которая росла на заднем дворе, и упала. Однажды осенью мы со старшей сестрой отправились в горы за каштанами. Мы были настолько поражены видом раскрытых каштанов, что оставались в роще до самого заката. Я была покрыта царапинами с головы до ног. – Да Ин улыбнулась. – Помню, как-то раз я бежала с сачком за бабочкой, не глядя под ноги, и свалилась на грядку с удобрениями.
Колокол в пожарном депо звонил не переставая. У нас в доме никто уже не спал. Том успел одеться и ругал меня на все корки: два дня назад я снял с его велосипеда шину и надел на свой, считая, что мне по роду занятий велосипед нужней.
Да Ин вспоминала, как жила в бабушкином доме, и Ю Чжин показалось, будто она заглянула в прошлое, своими глазами увидела девочку, которая предпочитала штаны платьицам, не боялась лазить по деревьям и со смехом падала носом в огород…
— Да шевелись ты! — нетерпеливо кричал он с порога. — Тебе придется меня отвезти.
– Знаете, это странно, но я не чувствую неловкости. Мне кажется, будто я у бабушки дома.
Я натянул штаны и куртку поверх пижамы, торопливо сунул босые ноги в туфли. Но у Тома костюм был в полном порядке. В этом отношении он пошел в отца: все было для него лучше, чем показаться на люди неряшливо одетым.
– Думаю, так и есть. Вы выглядите очень взволнованной, Дайан.
— А ты, помнится, не любил глазеть на пожары, — съехидничал я.
– Да Ин. Пожалуйста, зовите меня Да Ин. Почему-то мне хочется, чтобы здесь меня называли моим настоящим именем. Мне нечасто выпадает возможность погрузиться в воспоминания о прошлом, но сегодня, когда я пришла сюда, меня вдруг охватила ностальгия. У меня такое чувство, что я снова стала маленькой девочкой, которая бегает по округе.
— Не любил и не люблю, — сердито огрызнулся он, уже сидя на раме моего велосипеда. — Но я должен быть там, понял? Должен, вот и все.
Из кружки вместе с белым паром поднимался запах американо. На столе стояли ореховый кекс и коричные вафли из местного магазинчика, славящегося своими вафлями; по помещению плыл сладкий аромат выпечки, смешанный с ароматом кофе. Сделав глоток кофе, Да Ин огляделась, а потом посмотрела на сливовое дерево за окном:
Мы долго кружили вслепую по темным улицам — Том для скорости вместе со мной нажимал левой ногой на педаль, — но, только выехав на Мун-стрит, увидели полыхающее пламя. Перед домом, где был пожар, собралась толпа, были тут и соседи и прибежавшие с других улиц. Пожарная команда энергично сражалась с превосходящими силами противника, на мостовой громоздилась куча домашнего скарба Макгиббонов — мебель, одежда, кухонная утварь, — а рядом, в ночных сорочках, выглядывавших из-под пальто, стояли миссис Макгиббон и две ее дочери (самого Локки не было в городе). Младшая, Смайли, плакала, старшая держалась спокойно и с достоинством; в этом не было ничего удивительного, — авантюризм Локки, часто приводивший к житейским крахам, выработал у членов его семьи философское отношение к жизни.
– Моя бабушка очень любила это дерево. Помню, как бабушка сидела на крыльце, очищая соевые бобы и фасоль, а позади нее цвела слива. Это бабушка сказала мне, что слива – первое дерево, которое цветет по весне…
Облокотясь на велосипед, я смотрел в окна дома, за которыми бушевал огонь. Две фигурки, украшавшие каминную полку, горели, как два языческих идола на ритуальном костре; из мягкого кресла, прорвав горящую обивку, вдруг со звоном выскочила пружина. Кое-какие предметы обстановки еще уцелели в самом центре этой геенны местного значения, но никто не двигался с места, чтобы вытащить их из огня.
Да Ин подошла к окну и с любовью посмотрела на усыпанные бутонами ветки. Ю Чжин встала рядом и распахнула окно.
— Еще можно спасти кое-что, — с волнением в голосе сказал Том.
– Я никогда не собиралась рубить это дерево. Оно такое красивое и, похоже, очень старое… Оно действительно прекрасно. А там, в пристройке, был склад для инструментов? Мы перестроили его в маленькое кафе.
Никто не обратил на него внимания.
– Да, фундамент остался прежним. Я, признаться, даже расчувствовалась, когда увидела. Раньше я часто там пряталась, когда играла в прятки.
Глаза Да Ин так сияли, что Ю Чжин машинально улыбнулась:
Он в нерешительности переминался с ноги на ногу. Огонь в комнате подобрался к пианино. Не в силах дольше терпеть вынужденное бездействие, оскорбительное для его расцветающей мужественности, Том вдруг перепрыгнул через путаницу пожарных рукавов, пробежал по дорожке, ведущей к горящему дому, и исчез в нем с той стороны, где пламя было послабее. Через минуту он показался опять, взъерошенный, точно спугнутый голубь, таща за собой что-то большое и нескладное. Это оказалась гладильная доска. На ней уже тлела матерчатая обшивка, и Том на бегу сбивал огонь. Весь красный, с опаленными волосами, он подбежал к миссис Макгиббон и бросил доску на мостовую у ее ног.
– Превратить сарайчик в небольшое кафе и обслуживать клиентов навынос придумал вот этот юноша. Позвольте представить вам Си У, сотрудника номер один.
— Господи Иисусе, Том! — растерянно воскликнула миссис Макгиббон. — Что это тебе вздумалось?
Но Том уже не слышал.
После этих слов Да Ин посмотрела на Си У и лучезарно улыбнулась ему. Си У ответил застенчивой улыбкой – ну точно подросток! – и молчал, словно воды в рот набрал. Казалось, при виде Да Ин у него из головы вылетели все мысли. Ю Чжин чуть было не рассмеялась, глядя на его лицо. Да Ин тем временем еще раз поблагодарила Си У и с улыбкой продолжила:
— Сдурел ты, что ли? — заорал я на него. — Покрасоваться захотелось?
— Много ты понимаешь! — буркнул он в ответ и с гримасой отвращения поплелся прочь.
– Я всегда хорошо спала, когда приезжала к бабушке. Так-то я страдаю от бессонницы, причин которой не знаю. Я была у психотерапевта, мне выписали таблетки, некоторое время они помогали, но потом бессонница вернулась. Но рядом с бабушкой я засыпала как младенец. Бабушка три года жила в доме престарелых, а год назад умерла… Порой мне снится бабушкин дом. Светит солнце, бабушка одета в красивый ханбок[9], она молчит и улыбается. Потом я чувствую запах каштановой рощи, куда ходила в детстве, и оказываюсь в мире, окрашенном в темно-фиолетовые и красные цвета. Но теперь при мысли о том, что бабушкиного дома больше нет, меня охватывает такая грусть, что, проснувшись, я до самого утра лежу без сна…
Но я понимал. Вчерашний мальчишка почувствовал силу обстоятельств, которые жизнь громоздит перед взрослым мужчиной, и ему захотелось хоть чем-нибудь выразить свой протест против этой тупой и жестокой силы, свое нежелание подчиниться ее неожиданно мощному напору.
– Вот как…
Умом Ю Чжин понимала, что не сделала ничего плохого, но все равно почувствовала себя виноватой. Да, у каждого есть воспоминания, которые хочется сохранить, но ей показалось, словно она, сама того не подозревая, перечеркнула воспоминания Да Ин.
– Со мной было так же, – сказала Ю Чжин. – Приехав в Соян-ри, я спала так крепко, будто меня усыпили…
Первые дни кругом только и разговору было, что про пожар у Макгиббонов, и, когда Локки вернулся из Нуэ, соседнего городка, куда он ездил проводить матч боксеров-любителей из числа сезонных батраков, соболезнования посыпались на него со всех сторон; Локки в городке любили. Семья нашла себе пристанище в старом домишке у реки, приходские власти помогли обжиться, хотя, надо сказать, большая часть имущества Макгиббонов каким-то чудом уцелела от огня.
Да Ин посмотрела на Ю Чжин и с улыбкой кивнула. Повисла тишина, наполненная смутными воспоминаниями. Казалось, по помещению ласковым бризом разносится дыхание бабушки, которая все еще где-то здесь.
Да Ин мягко улыбнулась и спросила:
Но прошло немного времени, и происшествие позабылось, только в жизни нашей семьи огонь стал играть постоянную и какую-то роковую роль. Вскоре Том поскандалил с отцом из-за своей дружбы с одним старым немцем, паровозным механиком, жившим при железнодорожном депо. Старика звали Ганс Драйзер, он был членом Клуба левой книги и давал Тому читать книжки о гражданской войне в Испании. Одна такая книжка попалась отцу на глаза, и он, недолго думая, бросил ее в топившуюся плиту, а Том пригрозил в отместку сжечь «Возрождение» Уолтера Патера, одну из любимых отцовских книг, — угроза совершенно несбыточная, так как Том почти с религиозным благоговением относился к печатному слову.
– Как получилось, что вы купили бабушкин участок? Я думала, что теперь, когда построили национальную автомагистраль, сюда больше никто не заезжает.
У Ю Чжин в голове всплывающим окном возник образ магазинчика вафель, и она улыбнулась.
Недели через две после пожара у Макгиббонов к отцу явился мистер Дормен Уокер, торговец зерном и фуражом и в то же время местный агент Австралазийской компании страхования от огня, которая не раз пользовалась юридическими советами отца. По его словам, Локки Макгиббон потребовал от компании выплаты страховой премии в размере пятисот фунтов. Дормен Уокер был убежден, что Локки сам поджег свой дом, чтобы получить премию (что, кстати, вполне было похоже на Локки), но отец не поверил. При всей его пигмалионовской щепетильности в вопросах морали ему всегда трудно было представить себе, что кто-то может сознательно обманывать закон, и он не намерен был брать Локки под подозрение только по слову этого плюгавого, сморщенного человечка. К тому же в нем говорило инстинктивное недоверие юриста к догадкам, не основанным на фактах.
– Неужели ничего нельзя сделать?
Он, однако, понимал, что обязан принять во внимание такую возможность. Сперва он было предложил обратиться в полицию — пусть расследуют дело и установят, есть ли улики, позволяющие говорить о преступлении; но Дормен Уокер (он был протестант, хоть и австралиец, но отец презирал его за хитрость и отсутствие собственного достоинства) возразил, что у Локки полно дружков, а начальник местного полицейского управления сержант Джо Коллинз — католик, и потому полиция не станет всерьез заниматься расследованием причин пожара, так же как она никогда не занималась всерьез расследованием тех сомнительных затей, ради которых Локки каждое воскресенье ездил за реку, в Новый Южный Уэльс. А между тем у Дормена Уокера откуда-то были сведения, что денежные дела Локки сейчас особенно плохи: подходит срок двум его векселям на сумму около тысячи фунтов, и ему грозит полное разорение.
– У нас мало времени. Сегодня двенадцатое мая, а договор должен быть подписан к первому июня, шеф.
— Хорошо, — сказал отец. — Ищите тогда улики сами, а я дам вам на помощь Тома. Но помните, Уокер, не хитрить и не шпионить. Действуйте только в открытую.
Мужчина с красным одутловатым лицом, которого назвали шефом, схватил с длинного стола стакан с водой и выпил залпом, как соджу[10]. Мужчина был одет в дорогой на вид серебристо-серый костюм, который, однако, сидел на нем плохо – наверное, из-за того, что был мужчине мал. Хозяйка вафельного магазинчика хлопотала на кухне, то и дело поглядывая в сторону этого стола, – видимо, прикидывала, случится ли драка, и ждала подходящего момента, чтобы вмешаться.
В нашей семье презирали шпионство, нас с детства учили, что честный человек всегда действует в открытую, и Том был тут первым учеником, хотя к другим статьям семейного кодекса морали относился все более и более критически.
Мужчина с красным лицом продолжал:
Итак, на следующий день Том вместе с Уокером отправился осматривать сгоревший дом — закон предоставлял страховым агентам такие полномочия, и Локки, сколько ни злился, не мог этому помешать. Тому, вероятно, нравилось разыгрывать детектива, но особенно ему нравилось представлять закон; так же как и отец, свято веря в исконную непогрешимость правосудия, он считал это своим природным правом, от которого не намерен был отступаться, что бы там ни внушал ему старый Ганс Драйзер.
– Я еще месяц назад говорил, что мои братья и сестры не могут собраться вот так сразу! Да какой месяц – три месяца! После того как семья моего старшего брата вернется в Америку, неизвестно, когда они снова окажутся в Корее! Проклятье!
Его собеседник, судя по всему, понемногу терял терпение: в его тихом голосе появились нотки раздражения.
Для того же, для чего отец послал Тома — проследить, чтобы все было по-честному, — Локки Макгиббон послал свою старшую дочь, Маргарет (у нее было два или три имени, но мы все звали ее Пегги). До этого случая Том и Пегги не обменялись и сотней фраз за всю свою жизнь, включая ночь пожара, и нынешняя их встреча в таких сложных обстоятельствах не сулила ничего хорошего. Локки при всей своей дерзости был увертлив и осторожен — дела его того требовали, — но жена и дочери Локки, все три статные, яркие, золотисто-рыжие, ничего на свете не страшились.
– Я сделал все, что мог. Связался с другими риелторами, даже позвонил знакомым из других регионов. Один из них заинтересовался землей, несмотря на то что живет в Тэджоне, и я потратил весь день, рассказывая ему об участке и его окрестностях… Но после недели молчания он позвонил мне вчера и сказал, что желающих нет…
Пегги в то лето шел восемнадцатый год. У нее были рыжие волосы и зеленые, с лукавинкой, глаза, и она уже гораздо больше была женщиной, чем ее ровесник Том — мужчиной. Похожая на свою красавицу мать, она успела стяжать себе славу записной кокетки и обольстительницы. Это ее зеленые, с лукавинкой, глаза принесли ей такую славу. Вся живость ума, все женское естество Пегги светились в этих глазах, которые ни перед кем не опускались долу и каждого, словно с любопытством, спрашивали о чем-то. Вероятно, в том и состоял секрет ее женской привлекательности: когда ее взгляд встречался с вашим, вам казалось, что она рассматривает вас неспроста, что она о вас думает, что-то хочет в вас понять, даже обещает вам что-то, и это обычно вводило в заблуждение мужчин, видевших зазывную смелость там, где в действительности было лишь насмешливое любопытство. По-моему, Пегги и сама не знала, чему обязана своей неоправданной репутацией, но я, надо сказать, никогда не обманывался на ее счет.
Этому мужчине, который не знал, что делать, было хорошо за сорок. Квадратное лицо, большие добрые глаза… Он постоянно вытирал пот со лба, несмотря на то что за окном стояла зима. Лицо его покрывал загар, который можно получить только в сельской местности. Он говорил неторопливо и тихо, но было заметно, что грубый мужчина в серебристо-сером костюме действует ему на нервы.
– Нужно составить список возможных покупателей и показать им землю. Не знаю, когда мы с братьями и сестрами сможем собраться в следующий раз. Со смерти нашей матери прошло более ста дней, если этот вопрос сейчас не решится, то все закончится имущественным спором.
На самом деле Пегги была девушкой самых строгих нравственных правил, потому что верила в бога и побаивалась святых отцов; не исключено было даже, что ей предстоит пойти в монахини, как это часто бывает в католических семьях, где есть две дочери. Впрочем, в равной степени можно было ожидать, что она пойдет по стопам матери, когда-то выступавшей в оперетте, и станет танцовщицей — она уже и сейчас считалась у нас одной из лучших исполнительниц народных шотландских танцев. Для нее были открыты оба пути. Но, по правде сказать, я затруднялся представить ее себе в монашеском сане: очень уж она была бойка и язычок у нее был злой, отцовский. Тому это пришлось испытать на себе, пока он прилежно копался в золе и пепле под искореженными кусками рифленого железа.
– Да, шеф. Я понимаю, что вы имеете в виду, поэтому изучил все возможности и даже привлек знакомых из других регионов. Мы показывали землю раз двадцать, не меньше, – без малейшего энтузиазма ответил второй мужчина, словно устав повторять одно и то же.
– Чем недовольны те, кто видел землю? – спросил мужчина в серебристо-сером костюме, тяжело облокотившись о стол.
— Роетесь тут, как две крысы в куче гнилья, — презрительно говорила она Тому и Дормену Уокеру. — Крысы, вот вы кто!
– Да разве кто-нибудь скажет? Возможно, все дело в размере земельного участка. В округе много участков площадью пятьдесят или семьдесят пять пхёнов, которые в наши дни легко превратить в таунхаусы… Размер вашего участка – двести пятьдесят пхёнов, что довольно-таки много… Кроме того, местоположение довольно неудобное: приходится подниматься в гору около километра, а удобств никаких.
Том краснел и молчал.
Мужчина в серебристо-сером костюме залпом допил оставшуюся воду, явно расстроившись.
Стоило им взяться за обугленные останки какого-нибудь макгиббоновского кресла или комода, Пегги тотчас заносчиво повышала голос:
Разговор на некоторое время прервался. В широко распахнутое окно задувал ветер; из кухни, где пекли вафли, не доносилось ни звука, по помещению плыл теплый, сладкий воздух. Мужчины молчали, погруженные каждый в свои мысли. Стоявшая между ними тарелка оставалась нетронутой, и через некоторое время круглый шарик ванильного мороженого подтаял и оползнем обрушился с вафли.
— Не трогайте! Не имеете права!
А когда Том хотел было заглянуть в лежавшее на боку оцинкованное корыто, она закричала не своим голосом:
— Брось сейчас же! Бесстыдник!
— Слушай, Пегги, — сказал Том, — мы ведь только хотим выяснить, где раньше всего загорелось.
Перед Ю Чжин высилась половина огромной вафли с корицей. В соцсетях писали о том, что здешняя вафельная славится своими божественно вкусными вафлями размером со стейк, которые отлично сочетаются с американо. Ю Чжин пришла сюда к открытию и от скуки прислушалась к чужому разговору. Его при всем желании нельзя было не услышать: мужчины разговаривали громко, магазинчик был маленьким… Хорошо хоть, что расстояние от круглого столика, за которым сидела Ю Чжин, до квадратного стола, который занимали мужчины, позволяло ей сделать вид, что она ничего не слышит.
— А с какой стати? Не имеете права!
— Нет, имеем. Дело ведь касается страховки.
Но чем дольше Ю Чжин подслушивала чужой разговор, тем сильнее билось сердце у нее в груди. Поначалу она ощущала легкую дрожь, похожую на порхание бабочки, но вскоре удары стали напоминать подземные толчки, как при землетрясении. Ю Чжин почудилось, что она слышит звон будильника. Ее плащ был еще пропитан влажным утренним воздухом горы Майсан, а в ушах, казалось, звучал слабый шепот утреннего солнца.
— Вот дурак! — сказала Пегги. — Уж если бы Локки сам поджег, можешь быть уверен, он бы следов не оставил.
Ю Чжин резко выпрямилась, взяла телефон, открыла калькулятор и принялась считать. Получившаяся сумма оптимизма не внушала. Однако не всем в этом мире требуется стопроцентная гарантия успеха, чтобы найти в себе силы рискнуть. Принятое решение – это всегда готовность пойти на риск. Ю Чжин сжала в руке телефон, тихо встала из-за стола и неторопливо подошла к мужчинам, по-прежнему погруженным в раздумья.
— Мы только хотим выяснить, где загорелось, — твердил свое Том.
– Прошу прощения, что вмешиваюсь… Участок, о котором вы говорили… Можно на него посмотреть? – спросила Ю Чжин.
— На крыше, вот где, — сказала ему Пегги. И прибавила с насмешкой: — Са-мо-вос-пламенение!
После этих слов мужчины переглянулись, потом один из них блеснул глазами и торопливо встал, задев стол. Тот громко заскрипел, и тарелки задребезжали, как будто вот-вот упадут.
Том даже не огрызнулся, слишком поглощенный своим делом и сознанием важности этого дела, возложенного на него законом. Он только снова покраснел и упрямо продолжал рыться в горелом хламе. Чем задорней дразнили его в тот день зеленые глаза Пегги, тем усердней трудился он, стараясь откопать среди черной золы вещественные доказательства вины Локки.
– Д-да, конечно! Вы хотите посмотреть на него прямо сейчас?
— Ничего ты все равно не найдешь, — сказала Пегги час спустя, когда ей самой уже надоело. — Ты даже не знаешь, где искать.
– Я посмотрела участок и через неделю подписала договор о покупке, – закончила Ю Чжин и смущенно рассмеялась, чувствуя, что ее рассказ звучит довольно нелепо. Если подумать, у нее не было причин так торопиться со сделкой. Да Ин тоже улыбнулась.
— Не беспокойся, — ответил Том со зловещей многозначительностью. — Кое-что я уже нашел.
– Вот это да! Вы очень решительная. Знаете, судя по всему, вы встречались с моим отцом.
— Что?
– О, значит, господин в серебристо-сером костюме…
— Молчи, Том, если ты правда нашел что-нибудь, — поспешил вмешаться Дормен Уокер. — Не показывай вещественных доказательств раньше времени.
Девушки разразились смехом. В следующую секунду телефон Ю Чжин завибрировал, и на экране высветилась надпись: «Со Джин А, писательница». Извинившись, Ю Чжин встала из-за стола и ответила на звонок. Писательница, которая должна была прибыть к пяти часам, извинилась и сказала, что не сможет сегодня приехать: выезжая со стоянки, она поцарапала чужую машину. Пришлось улаживать дела со страховой компанией, ехать в ремонтную мастерскую… Успокоив собеседницу, Ю Чжин договорилась перенести встречу на другой день, закончила звонок и вернулась за стол. Несколько секунд она наблюдала за Да Ин, которая отсутствующим взглядом смотрела в окно, а потом спросила:
Дормен Уокер, казалось, еще сильней сморщился за это утро. Изнемогая от жары, он присел в тени под перечным деревом. Шел уже двенадцатый час, у всех троих лица были черные от сажи и копоти, одежда в грязи.
– Вы… не хотите остаться здесь на ночь? Писательница, которую мы ждали, не сможет приехать. Официально мы еще не открылись, поэтому других постояльцев здесь нет.
— Свинья! — крикнула Пегги Дормену Уокеру. — А ты, если ты такой умный, — набросилась она на Тома, — зачем тебе работать на своего дуралея отца?
Том ответил на это оскорбление тем, что целых пять минут ожесточенно рылся в обломках, не говоря ни слова.
Все в «Книжной кухне» было приготовлено к приезду Со Джин А – от туалетных принадлежностей до полотенец, сушилок, чайников, чая и кофе. В номере было тепло. Да и заготовки для завтрашнего завтрака были уже сделаны. Да Ин обрадовалась этому неожиданному предложению, как ребенок, и сразу же позвонила своему менеджеру. Та забеспокоилась, услышав, что Да Ин собирается заночевать неизвестно где, но Да Ин объяснила, что пансионат находится в доме ее бабушки, что он все еще закрыт, поэтому других постояльцев нет, и что здесь безопасно.
— Сволочи поганые! — разъяренно прошипела Пегги и вдруг повернулась и пошла прочь.
Как выяснилось, со следующей недели у Да Ин начинался отпуск, который она собиралась провести на Гавайях, однако за день до отлета ей вдруг захотелось навестить бабушку, поэтому она отправилась сюда, в деревушку Соян-ри. Ю Чжин улыбнулась, услышав, что Да Ин попросила менеджера поменять ее билет на самолет на более позднее число и сдвинуть бронь в отеле.
Ю Чжин заранее зарезервировала столик в соседнем корейском ресторанчике, куда хотела сводить Со Джин А. Но теперь она подумала, что появление в общественном месте наверняка создаст для знаменитой певицы много трудностей, и решила остаться в «Книжной кухне». Они с Си У достали из холодильника ингредиенты для приготовления ужина. Еда будет не такой изысканной, как в ресторане, но голодным никто не останется. Да Ин вызвалась помочь с готовкой. Она нарезала морковь для яичных рулетиков и редис для супа. Получилось неровно, как у ребенка, играющего в дочки-матери. Да Ин сказала, что готовит очень редко, а потом добавила:
Ничего особенного во всем этом не было. В нашем городишке не привыкли стесняться в выражениях, и все мы, каждый по-своему, уже как-то приспособились к словесным перепалкам такого рода. Я, например, давно сам стал принимать участие в этих чисто австралийских забавах — в конце концов, я родился и двадцать лет прожил в Австралии, так стоило ли восставать против ее обычаев, тем более зная, что это ни к чему не приведет. Моя пятнадцатилетняя сестра Джин была вспыльчива от природы, но умела себя сдерживать — недаром она воспитывалась в дорогом пансионе. Один лишь Том оказался тут беззащитным, потому что его обнаженная совесть не допускала компромиссов. Из нас троих он больше всего походил на отца, но при этом в нем уже появилось нетерпимое отношение к тому порядку вещей, который охраняла общепринятая мораль, все равно — австралийская или английская, потому что он понемногу приучался смотреть на все с другой, новой точки зрения. Вероятно, тут сыграл свою роль старый Ганс Драйзер, железнодорожник из красных, а может быть, просто сказалось время, в которое мы жили: наше будущее, лишенное перспектив, лицемерие наших политических и церковных деятелей, кризис внешнего мира — мира, где японцы бесчинствовали в Маньчжурии, итальянцы применяли газ против абиссинского населения, а немецкие бомбардировщики превратили Гернику в развалины, пока мистер Иден[3] отстаивал благородную позицию невмешательства.
– Честно говоря, я даже яичницу как следует пожарить не могу.
Однажды я спросил Тома, что ему так нравится в старике Драйзере и его политических взглядах, и получил Обезоруживающий своей наивностью ответ:
Да Ин взболтала в большой глубокой тарелке четыре яйца и теперь с серьезным лицом стояла перед кастрюлей, в которой варились водоросли, и попробовала бульон – хватает ли соевого соуса.
— Он хочет спасти мир.
Масахико Симада.
Пока они хлопотали на кухне, за окном сгустились сумерки.
— А как? — поинтересовался я. — С помощью своих книжонок, что ли?
– Есть что-то конкретное, что вы хотели бы сделать, Да Ин? – поинтересовалась Ю Чжин во время ужина.
Царь Армадилл
— Не знаю, Кит, но только я бы тоже этого хотел.
Да Ин нравилось, что Ю Чжин обращается к ней так уважительно. Почему-то – возможно, потому что Да Ин дебютировала в юном возрасте – большинство людей без малейшего стеснения говорили с ней на «ты», даже если видели впервые.
1. Рождение царя Армадилла
— Чего?
Да Ин призадумалась. Она смотрела на Ю Чжин, но словно видела нечто иное, глубоко личное, и Ю Чжин показалось, что у нее на глазах разворачивается сцена из фильма. «Пожалуй, правильно говорят, что артисты не выходят из образа даже в повседневной жизни». Заметив выражение лица Ю Чжин, Да Ин торопливо посмотрела ей в глаза и с улыбкой ответила:
— Спасти наш окаянный мир.
I
– Да. Я бы хотела увидеть звезды. Когда я приезжала к бабушке, то ложилась летом на веранде и всю ночь любовалась звездами. Смотрела на Млечный Путь, который словно стекал вниз, и думала: «А может, это кто-то посылает нам сигнал?» Было бы здорово еще разок посмотреть отсюда на звезды…
Я расхохотался, а между тем это было сказано от самой глубины сердца.
«Жизнь куда интереснее, когда все вокруг вверх тормашками», – любил повторять один мой приятель. В конце концов его ухлопали в Никарагуа – шальная пуля. Такие вот дела: собачья смерть на самой заре молодости. Ему захотелось вкусить этой самой интересной жизни, и он отправился в страну, кишащую партизанами и бандитами. Там, мол, экзотика, и на удар отвечают ударом… Неужто ледяной душ и в самом деле соблазнительнее теплой водички размеренного благополучия (это он так говорил)?
– Ох… Звездами лучше любоваться летом. Сейчас март, но ночью еще по-зимнему холодно. А вдруг вы простудите горло? Вы же певица…
Когда Пегги Макгиббон обратила против новоявленного спасителя мира свой здоровый австралийский (а не католический на этот раз) юмор, Том в качестве самозащиты еще плотнее замкнулся в своем сосредоточенном упрямстве и этим лишь сделал себя более уязвимым. На следующее утро, встретив Тома на улице, Пегги затянула кальвинистский гимн: «Трудитесь, ибо ночь близка…», а дальше перешла на сочиненный каким-то досужим католиком пародийный текст, содержавший довольно грубый намек на то, что кальвинисты днем честные люди, а ночью бессовестные жулики.
В глазах Да Ин промелькнуло разочарование, и она отвела взгляд, пытаясь его скрыть. Потом кивнула:
Я знал его с детства. У него было лицо бродячего самурая и задиристый нрав, за что он и получил кличку Громила. А звали моего приятеля Акира Саэки, его папаша когда-то был генеральным секретарем Всеяпонской студенческой ассоциации [1]. Мой же старик скромно трудился в торговой фирме, и в тот самый год, когда я закончил школу, его перевели работать в Нью-Йорк. Разве мог я упустить такой шанс? Ускользнуть из чисто японского ада вступительных экзаменов, укатить с предками в самый Нью-Йорк! Поступлю в американский университет, а дальше все пойдет как по маслу, – считал я, твердо веря (без всяких на то оснований) в свой интеллектуальный потенциал. Саэки чуть не лопнул от зависти и не успокоился до тех пор, пока тоже не стал студентом Нью-йоркского университета.
– Да, вы правы. Наверняка сейчас еще слишком холодно…
Пародия была смешная, но Том возмутился: во-первых, мы вовсе не были кальвинистами, а во-вторых, уж что-что, а в нечестности Тома никто не мог упрекнуть. Он не нашелся, что ответить и попросту оставил выходку Пегги без внимания, но до конца улицы его преследовал ее смех.
Хотя мы с Саэки учились в разных школах, да и жили далеко друг от друга, все эти годы нас связывала невидимая, но прочная нить. Нас обоих одолевала одна и та же скука, нам не хватало кислорода. Часто полушутя-полусерьезно мы рассуждали о том, как бы японцам стать свободнее. Однажды, уже старшеклассниками, решили, что следующего императора нужно выбирать всеобщим голосованием. Договорились, что 2 января [2] напишем транспарант соответствующего содержания и отправимся с ним к императорскому дворцу. Не вышло у нас тогда – оба, как назло, простудились и слегли. Звонили друг другу, утешали: ничего, мол, не поделаешь. Еще Анго Сакагути [3] твердил, что японцам не нужны ни император, ни единая культура. Жили бы каждый сам по себе… Этот незатейливый индивидуализм подходил нам с Саэки как нельзя лучше.
– Эмм, к слову, об этом… – вмешался Си У, который перестал воспринимать их гостью как сошедшую с небес богиню. Одетая в серую толстовку Лим Да Ин, которая беспечно болтала с ними за ужином, не имела ничего общего с певицей Дайан, выступавшей в свете софитов. Си У нерешительно продолжил: – У меня есть зимний спальный мешок. Правда, я не стирал его больше года, так что… Запах оставляет желать лучшего… – Он смущенно рассмеялся.
В Нью-Йоркском университете я намеревался изучать историю Китая. Почему – сам не знаю. Наверное мне, человеку восточному, просто хотелось погрузиться в четыре тысячелетия сплошного кровопролития и кровосмешения. Глядишь, наберусь полезного опыта, думал я. Я верил, что у Китая великое будущее. Сегодня на коне Япония, ей вроде бы удалось построить Великую экономическую империю Востока, но не думаю, что эта империя просуществует долго. Как знать, не закатится ли наше солнце перед мощью нового Китая. Вот я и решил потихоньку начать переучиваться на китайца. У японцев есть комплекс по отношению к двум великим державам – Америке и Китаю. А я, считая себя большим умником, затеял навести между гигантами собственную переправу. Не понимал, идиот, что одного умничанья тут мало. Редко кому удается пересечь рубеж, отделяющий одну экзотику от другой. Взять и переучиться на иностранца невозможно – разве что шпионскую спецшколу закончить. Интересно, какого на этот счет мнения северокорейские шпионы, прикидывающиеся японцами? А я не шпион, не патриот и не эмигрант, я всего лишь болтун-индивидуалист. Но мучают меня по ночам те же кошмары, что и северокорейских шпионов.
Так, на беду, оба они оказались втянутыми в глупейшую и уже не детскую ссору по воле отца и Локки, для которых это была разведка боем накануне генерального сражения, неизбежного, если Локки в самом деле совершил поджог. В сущности, война между ними назревала уже по меньшей мере два года, с благотворительного карнавала в пользу местной больницы, для которого Локки смастерил чучело пуританина, придав ему откровенное сходство с моим отцом. Чучело ехало на повозке, и у него было шесть рук: в одной оно держало Библию, в другой — корону, в третьей — петлю палача, в четвертой — мешок с золотом, в пятой — женскую юбку, а в шестой — цилиндр. Шутка была меткая, но несправедливая, даже нечестная, по мнению отца; ведь он только исполнял свои профессиональные обязанности, а главное, он не мог на эту шутку ответить. Привлечь Локки к суду за клевету было бы слишком глупо, и отец это понимал, даже если и мелькала у него такая мысль. Он только назвал подлецом председателя благотворительного комитета, допустившего появление чучела на улицах, перестал с ним разговаривать и даже отказался защищать интересы больницы, когда один фермер подал на нее в суд, утверждая, что ему без надобности ампутировали ногу (что, кстати, было верно).
Саэки поселился в общежитии и целыми днями кувыркался в постели с американскими девицами. Считалось, что он обучается на менеджера, но в аудиториях его видели крайне редко. Саэки с важным видом пояснял мне, что изучает американский народ по собственной методе – через телесные ощущения. Курс экспериментального сравнительного бабоведения. В Токио он едва не иссушил свое воображение чрезмерными занятиями онанизмом, а здесь все иначе. И не нужно разрабатывать хитрых сценариев, чтобы добиться цели: скажи прямо, чего хочешь, и тут же получишь… Всякий раз, когда я встречался с Саэки, у него были синие круги под глазами. Он называл очередное женское имя и делился впечатлениями, постепенно приходя к убеждению, что все американки одинаковы. Лицо при этом у него принимало выражение радостное и оживленное. Помню, как-то раз Саэки вдруг объявил: «Все они – китихи. Мяса много, а крепости никакой. Эх, надо было нашим воякам перед Перл-Харбором как следует потрахаться с американцами. Если б наши пощупали будущего противника, измерили его силу, то не сели бы так в лужу. Хотя кто их знает, может им втайне только и мечталось, как они будут американцам задницу подставлять».
Ночное небо завораживало. Время от времени по нему проплывали темные рваные облака, отчего луна то появлялась, то исчезала, однако звезд было видимо-невидимо – похоже, наличие облаков их ни капельки не смущало.
Но не случись истории с чучелом, случилось бы что-нибудь другое — слишком уж накипели страсти и требовали выхода. И, видно, не за горами был решительный бой, потому что после своих раскопок на пожарище Том тоже пришел к выводу, что Локки совершил поджог. Это означало, что дело кончится судом, а уж тогда не хотел бы я оказаться на месте Локки Макгиббона.
Позднее я убедился в его правоте. У меня тоже появилась подружка, девчонка с нашего факультета по имени Сюзи, и я обзавелся собственными кругами под глазами. Саэки тем временем составил себе план физического самоусовершенствования – занимался плаванием, культуризмом. А я… Меня и секс-то интересовал постольку-поскольку. Я не особенно надрывался по этой части: во-первых, мечтал встретить красавицу-китаянку родом откуда-нибудь из Шанхая, ну и потом была у меня постоянная подружка – японка, Миюки. А временами я подумывал, что неплохо бы попробовать этого самого с парнем.
Ночь выдалась на удивление ясной. В округе не было ни одного фонаря, но с балкона на втором этаже казалось, что улица освещена искусственно. Луна купала своим светом ветви деревьев; особенная тишина, которая бывает только вдали от городского шума, полнилась шелестом ветвей и щебетанием птиц.
5
Прошло года два. Саэки уже заметно самоусовершенствовался и боле не напоминал ободранного бродячего самурая, скорее был похож на американского боксера в среднем весе. Кругов под глазами я у него больше не видел. Но образовавшийся избыток сил требовал выхода, и мой приятель повадился шляться по кабакам, оброс массой отвратных дружков. Среди них были торговцы наркотиками, профессиональные шулера, и деньги, предназначенные для уплаты за учебу, все чаще стали уплывать в их карманы.
Ю Чжин залезла в пахнущий затхлостью спальный мешок, оставив снаружи только лицо, и посмотрела на усыпанный звездами небосвод. Одно дело знать, что звезд бесчисленное множество, и совсем другое – убедиться в этом своими глазами. Ю Чжин показалось, что она постигла некую тайну, о которой раньше даже не подозревала. «Окажусь ли я однажды за пределами нашей планеты? Возможно, некоторые из этих звезд уже исчезли, и мы видим лишь следы их существования, дошедшие до нас из прошлого», – подумала Ю Чжин. Слова Вселенной доходят до людей через большой промежуток времени.
Найти Том ничего не нашел. Но Дормен Уокер объявил отцу, что причина пожара установлена: кто-то налил бензин в большое оцинкованное корыто, стоявшее в ванной комнате, и поджег его через сточную трубу, отведенную оттуда в сад (канализации в доме не было).
Мой родитель, который, пусть чисто номинально, считался опекуном Саэки, несколько раз пытался читать ему мораль. Саэки с тоскливым видом выслушивал поучения, врал, что прямо с завтрашнего дня начнет новую жизнь, а назавтра отправлялся в казино и изо всех сил старался выиграть. Такой уж это был парень – здравые советы до него никак не доходили, а началом новой жизни он считал хороший выигрыш. Немного разбогатев, Саэки выплачивал задолженность за учебу, начинал усердно посещать лекции и ходить в библиотеку, сдавал все «хвосты». Его образ жизни напоминал растягивание и сокращение мышц – очевидно, следствие занятий культуризмом.
Они с Да Ин и Си У долго молчали. Спальных мешков было всего два, поэтому достались они девушкам. Си У надел зимний свитер и длинное пальто, принес все одеяла, которые имелись в «Книжном кафе», и расстелил их на полу. Из динамика, подключенного к телефону через блютус, раздавалась джазовая песня, сыгранная на акустической гитаре. Звуки музыки пронизывали тишину, как туман, струящийся сквозь звездный свет. Даже прохладный весенний ветерок затаил дыхание, наблюдая за величественным представлением, которое исполняла Вселенная.
— Чушь, — сказал отец.
Ю Чжин думала обо всех тех, кто бывал здесь раньше и смотрел на те же звезды. Да Ин думала о своей бабушке, которая даже посреди зимы была теплой, как уютная печка. Она вспомнила летнюю ночь, когда они с бабушкой смотрели на звезды. Си У думал о звездах, которые видел однажды вечером после занятий в университете.
— Говорите что хотите, а я буду стоять на своем, — заспорил Дормен Уокер.
Тем временем я – то ли в силу замкнутости характера, то ли из-за стариковского своего темперамента – увлекался главным образом китайским чаем. Был в чайнатауне один чайный домик, куда я наведывался буквально через день. Подружился с администратором, даже удостоился постоянного столика напротив кухни. Там я читал, занимался, болтал с подружками, закусывал. Просиживал часа по два, по три, а иной раз и по пять. Обсасываю утиную лапку и пытаюсь представить нашествие на мою страну чужеземных орд. Или уплетаю моченую редьку и читаю книгу, описывающую эпоху, в которую жили герои «Сна в красном тереме» [4]. А то еще хрупаю орешек, вынутый из рисового колобка, и сопереживаю бедным интеллигентам, которых мучают и обижают юные хунвэйбины. Не ходил я ни в дискотеки, ни на порношоу – грыз гранит науки: хлебал китайский чай и постигал обильную событиями китайскую историю.