При виде вялого лица и безвольных жестов младшего брата у Андзю разрывалось сердце от нехороших предчувствий. В ее памяти сохранился дрожавший от страха восьмилетний Каору; и теперь восемнадцатилетний Каору, который отказывал ей в понимании и все глубже погружался в водоворот одиночества, напоминал ей инопланетянина, внезапно проникшего в дом Токива. Но это был безумно красивый инопланетянин, до дрожи в теле.

Каору разговаривал с Андзю так же, как и прежде, но Андзю стала замечать, что начинает теряться от близости брата-красавца. Когда она задумалась над тем, что они с Каору не состоят в кровном родстве, ее смущение усилилось.

Стоило Каору взяться за книгу, как он бросал ее на середине; если и садился к роялю, то не вкладывал в игру ни капли чувства. Как будто все в его жизни кончилось и он пытался втиснуть время в тянучку расслабленных будней.

Андзю думала: это время бездействия наверняка даст свои плоды. Подобно тому, как личинка превращается в куколку, а та потом становится взрослым жуком.

Однажды Сигэру, глядя вслед Каору, поделился с Андзю:

– Каору стал похож на Куродо.

Андзю видела Куродо только на фотографии, где ему было за тридцать, и нашла у него мало общего с восемнадцатилетним Каору. Но отец уверенно возразил:

– Нет, он все-таки сын Куродо. Я знал Куродо живым и полным сил, поэтому мне виднее. И то, как он тянет себя за мочку уха, и то, как складывает руки и подносит их ко лбу – даже привычки у него те же. Как ты думаешь, что он делает в эти моменты? Слушает тишину.

Странно. Каору рано потерял отца и не мог бы подражать ему, так откуда у него такие же привычки?

– Итак, Каору уже восемнадцать. Куродо преодолел великую любовь века, когда ему было семнадцать.

Андзю услышала об этом впервые; ей было так интересно, что она даже не стала скрывать своего любопытства и закидала отца вопросами.

– Ты, кажется, до бесконечности можешь слушать истории о любви, – заметил Сигэру. – Каору исполнилось восемнадцать, так что, наверное, уже пора ему рассказать. Если я не передам Каору эту историю, она будет забыта. Но сначала пообещай мне, что никогда не станешь рассказывать ее кому попало просто ради интереса.

Потом отец позвал Каору и Мамору, взял с них такое же обещание и поведал им историю несостоявшейся любви Куродо Ноды и Таэко Мацубары; может быть, не слово в слово, как услышал ее от Куродо, но тем не менее стараясь восстановить действительный ход событий.



Сначала Каору не выказывал большого интереса, но, когда часто стало упоминаться имя генерала Макартура, он начал таращить глаза, постоянно облизывать губы, дергать себя за ухо, стараясь не пропустить ни слова из того, что говорил Сигэру.

Заканчивая повествование, Сигэру сказал:

– Хотя об этом, наверное, и говорить не стоит… – и поделился собственными впечатлениями: – Как поется в арии из «Тоски», Куродо пытался «жить песнями, жить любовью». Повиноваться чувствам. Я завидую ему. В семнадцать лет он испытал то, что никто не смог бы повторить. Семнадцатилетний мальчик отбил у Макартура любовницу… Это все равно что поставить мировой рекорд в плавании вольным стилем на сто метров, как мне кажется.

Глаза Сигэру увлажнились, а когда он произносил «как мне кажется», голос его дрогнул. Хотя после этой истории уже прошло лет тридцать, хотя ее рассказал ему друг, умерший более десяти лет назад, почему Сигэру хранил эту историю, ничего не забывая, пока не передал ее Каору? Воспоминания друга, который и своим рождением, и воспитанием, и теми звуками, которые он слышал, и теми вещами, к которым прикасался, полностью отличался от Сигэру, глубоко отпечатались в его сердце, сердце ревностного поборника капитализма. Без воспоминаний Куродо жизненный выбор нынешнего Сигэру не состоялся бы. Когда Сигэру встретился с Куродо, ему приоткрылось что-то новое в музыке, он поверил, что любовь бессмертна, и узнал, что друг может стать объектом поклонения. Каору об этом и не догадывался, а Сигэру хотел выразить Куродо свою признательность тем, что взял к себе его сына и воспитал его.

Мамору улыбнулся Каору, кивнул головой и изо всех сил хлопнул его по плечу:

– Да ты сынок крутейшего мужика!

Разве бывает так, чтобы события, случившиеся задолго до твоего рождения, чтобы любовь, не имеющая абсолютно никакого отношения к твоему существованию, отбрасывали тень на тебя нынешнего? Будь любовь болезнью, передающейся по наследству, у Каору непременно обнаружились бы ее гены. У Андзю появилось предчувствие, что Каору тоже будет жить песнями, жить любовью. Он вновь пытался разжечь свою страсть к Фудзико, находившейся по ту сторону Тихого океана.

11.4

Каору распустил свою группу и распрощался с тем, чем занимался до сих пор, – прекратил сочинять мелодии на собственные стихи, которые писал, чтобы восполнить отсутствие Фудзико, и начал искать новые способы воплощения эмоций в музыке. Он наплевал на фанатов, толпы которых он собирал своими сладкими стихами и голосом, и погрузился совсем в другой мир. Тихий мир, в котором не слышно ни радостных возгласов, ни крика, не чувствуется запаха духов, не видно ярких красок и оттенков. Девушки, очарованные стихами и песнями Каору, зазывали его, писали письма, звонили домой, пытаясь возбудить в нем интерес, выстаивали перед воротами дома. Но только одному человеку было позволено входить в его тихий мир.

Внезапно возникший на горизонте приятель по имени Ацуси Ино учился с ним в старшей школе. Внешне ничем не примечательный паренек, разве что нижняя губа оттопырена. Там, где появлялся Каору, становилось светло и радостно, а там, где появлялся Ино, сгущался мрак Со стороны эта пара выглядела более чем странно. Андзю спросила: что это у тебя за друг такой, ради которого ты бросил всех девчонок, одну другой краше? На что Каору весьма оригинально ответил:

– Ино ничего не умеет, кроме как учиться – на Всеяпонских вступительных тестах он целых три раза занял первое место.

Когда Андзю спросила, почему он начал дружить с этим Ино, Каору ответил, ни минуты не сомневаясь, как будто заранее ждал подобного вопроса:

– Реально изменить законы и общество могут такие парни, как Ино. Япония управляется по планам, разработанным кучкой людей, у которых мозги работают лучше всех. Наверняка Ино тоже войдет в эту группу. Поэтому я дружу с ним. Случится ли революция, начнется ли война – бюрократы все равно будут писать свои планы для властей предержащих. И наоборот: и в революциях, и в войнах за невидимые нити дергают все те же бюрократы. Если успеть промыть мозги парням, которые собираются влиться в ряды этой бюрократии, Япония станет немного лучше, чем сейчас.

Усмехаясь уголком рта, Каору давал весьма правдоподобные объяснения, но трудно было поверить, что он думает так всерьез, и Андзю, воспользовавшись случаем, попыталась выспросить о том же самом у Ино. Почему он общается с Каору, который живет среди стихов и музыки? Ино ответил, опять же без всяких раздумий:

– Мне интересен Каору, так как он очень далек от того, что принято считать обыденным.

Андзю пожала плечами, не понимая, что Ино хотел сказать, и тогда он пояснил:

– В нем есть сила гнева и печали. Он и скучает не в пример другим – талантливо. Потому и стремится к большим радостям и удовольствиям, нежели человек заурядный. Меня в Каору привлекает его отчаянность. Ему свойственны сильные эмоции. И если считать эмоции стимулом всех поступков, он дает другим мощные стимулы для поступков. Я не испытываю таких сильных эмоций. Я могу дать объяснения обычным явлениям, происходящим в обществе, но не могу понять эмоций, которые лежат в их основе. Принято считать, что общество меняет разум людей, хотя на самом деле общество меняется под воздействием конгломерата эмоций. К сожалению, никто не знает, куда деваются сложные эмоции. А Каору способен это почувствовать.

Действительно, Каору жил чувствами. Всех, кто находился рядом с ним, увлекал вихрь его ярких, красочных эмоций. В комнате становилось светлее, когда туда приходил Каору. Ино искал в Каору эту эмоциональную силу, а Каору, видимо, был необходим аналитический ум Ино. Наверняка они искали друг в друге то, чего не хватало каждому их них. Девушкам в их отношениях не находилось места.

То ли в шутку, то ли всерьез они часто говорили о революции. Это слово давно стало мертвым, да и сами они ни в грош не ставили революции, о которых когда-то твердили коммунистическая партия и ультралевые.

Ино считал, что революции происходят естественным путем. У него были какие-то смутные мысли о XXI веке. Общество, экономика и система ценностей значительным образом меняются лет за двадцать. Но эти изменения происходят постепенно, поэтому почти незаметны. Когда меняющееся эволюционным путем общество насильно изменяют за год, все осознают это как революцию, но если через двадцать лет революции не происходит, возникает практически аналогичная ситуация. Насильственная революция неизбежно рождает противодействие, революция выхолащивается, и старые силы воскресают. А порой революционная власть превращается в консервативную. Впоследствии выясняется, что внезапная революция приводит к кровопролитию и разрушениям, а ее результат – всего лишь смена правящей верхушки. Тогда как без революций в экономике происходит постоянное движение, в связи с чем меняется и общество, и система ценностей. Получается, что революция – всего лишь акция, направленная на удовлетворение страсти человечества к разрушению.

Что же тогда является по-настоящему революционным?

Усилия каждого, направленные на то, чтобы предвосхитить изменения, которые произойдут за двадцать лет, и чтобы не допустить насильственную революцию. Велика в этом роль Художника.

Каору восторженно отнесся к анализу Ино, в котором проявилось, по сути, обожание Художника. Образ Художника, призванного произвести истинную революцию, накладывался в его сознании на образ покойного отца, Куродо.

Может быть, именно Куродо благодаря своей любви к Таэко Мацубаре бессознательно стал революционером, стремящимся изменить будущее Японии. Правда, эта революция, как и любовь, не была реализована, но Куродо, пусть и недолго, находился в такой сложной и деликатной ситуации, которая не могла не влиять на судьбу Японии, и действовал он так, как подсказывали ему чувства. Тем самым он сдвинул слои эмоций в своем сыне Каору и способствовал возникновению новой горы.



У Каору был еще один друг, вызывавший недоумение у Андзю. По какой-то неведомой причине Каору был крепко связан дружбой с сыном хозяина мясной лавки Киси Ханадой, который бывал в доме Токива. Андзю всегда казалось, что и в начальной школе, и в средней Каору окружало множество гораздо более подходящих приятелей, и ей было невдомек, почему он выбрал именно Ханаду и дружил с ним целых десять лет.

Закончив начальную школу, Ханада перешел в муниципальную среднюю школу, в которой количество учеников сокращалось год от года, потом поступил в старшую школу, известную благодаря участию во Всеяпонских соревнованиях по дзюдо, и даже сам стал участвовать в этих соревнованиях. Затем он повздорил с тренером, ушел из школы и поступил в ученики к борцу сумо.

На майском турнире он прошел отборочную комиссию в качестве молодого борца, принял участие в поединках новичков, выиграл три боя подряд и быстрее всех вошел в низшую лигу. Каору вместе с Ино ходили смотреть на его первый настоящий бой. Бритый наголо Ханада вышел на ринг: в сравнении с остальными жирными тюфяками он выглядел подтянутым и скорее напоминал борца-реслера, чем сумоиста. Он одержал свою первую памятную победу всего через две секунды после начала боя.

В честь первой его победы Каору подарил Ханаде калькулятор и сказал:

– Считай по нему, сколько раз еще осталось победить, чтобы тебя стали показывать по телевизору.

Наверное, эти слова Каору снова сблизили старых друзей, которые начали отдаляться друг от друга, принадлежа теперь совсем разным мирам. Ханада был очень тронут тем, что Каору сам пришел посмотреть его первый поединок, хотя Ханада ничего не говорил ему об этом. Через две недели после первого поединка Ханада, возвращаясь от родителей внезапно, заглянул к Токива и рассказал, как стал сумоистом.

Поначалу ему совсем не хотелось сверкать голым задом перед людьми. Но тренер по дзюдо сказал:

– Твоей борьбе не хватает достоинства.

Ханада на это ответил:

– А чего еще нужно? Победил, и ладно.

Но его обругали и перестали пускать на занятия. Именно это и послужило причиной перехода в мир сумо, но Ханаде захотелось объяснить это проще:

– Короче, я хочу стать самым сильным борцом на земле.

Ханада считал, что из всех многочисленных боевых искусств сумо – для самых сильных и если он проявит свои способности в этом виде борьбы, ему будет проще доказать, что он самый сильный на земле. Он наметил себе цель: до того как на его бритой голове отрастут волосы и он сможет завязывать их в традиционный узел, ему нужно подняться в рейтинге борцов сумо до третьего разряда.

Ханада, так же как и Ино, был не из тех парней, что живут эмоциями. Придай побольше силы пушечному мясу и – вперед; иными способами он себя выражать не умел. Ханада добросовестно накачивал свои мускулы ради исполнения единственного, простого желания: стать сильным. Он готовил себя к чистому насилию, без всяких иных целей. Конечно, насилие неразрывно было связано с четко просчитанным умением. А Каору хотел придать этому насилию эмоциональную составляющую. Его задача состояла в том, чтобы дать почувствовать не знающему эмоций телу Ханады и не знающему эмоций разуму Ино радость, грусть, гнев и удовольствие.

Благодаря человеку, живущему сменяющимися чувствами, встретились кусок мяса и головастик Отношения этой троицы могли послужить только фантастическому будущему, о котором они мечтали.



Через год Ханада продвинулся в рейтинге до сорокового места во втором разряде. До этого он выступал под собственным именем, но теперь его учитель сказал: настало время выбрать тебе подходящее имя, которое оправдает наши надежды, и Ханада попросил Каору и Ино придумать ему такое имя.

В «Кокугикане»[62] при объявлении борца, выходящего на ринг, сообщали место, откуда он родом. Ханада родился в районе особняков в Токио, что уже само по себе было необычно. Сначала друзья пытались придумать ему имя, связанное с Токио. Каору сказал, что самая высокая гора в Токио – Кумоторияма, а Ино сказал, что рядом течет река Тамагава. Ханаде хотелось, чтобы имя было пострашнее и поприметнее. Ино стал перечислять все возможные названия железнодорожных станций и географических пунктов. Эбису Дайкан-яма, Хигаси Накано, Ниси Ниппори… А потом закричал, будто его осенило:

– Дзиюгаока![63] Вот что подойдет.

Ханада неожиданно ударил Ино по лицу и сказал:

– Фальшивка! Я такого терпеть не могу!

Теперь была очередь Каору придумывать что-нибудь пострашнее. Соноуми, Уцунотани, Ганнояма, Сандзунокава, Додзаэмон, Амидабуцу…[64] Каору от Ханады тоже досталось.

– Я не больной и не мертвец. Вы что, издеваетесь надо мной?

– Тогда давайте придумаем что-нибудь простое и емкое.

Ино продолжал упорно перечислять географические наименования и названия станций. Тодороки, Оокаяма, Кухомбуцу, Футако-тамагава… Ханада засопел, схватил Ино за голову и зажал ему рот.

Каору сказал:

– Надо придумать такое имя, чтобы туда входил иероглиф Хана.[65] Ханамидзуки, Ханацубаки, Ханабёбу, Хананомияко, Хосэнка, Хиганбана…

Ханада не стал распускать руки, но пробурчал:

– Я не из тех, кого топчут, я и сам могу растоптать.

Ино тихонько сказал:

– А мне кажется, Хананомияко[66] хорошо звучит, – но Ханада его проигнорировал.

– Может, эти?

– Каору начал перечислять имена, образованные от названий насекомых и животных. Коганэмуси, Кабутомуси, Сэмимару Мияко-тётё, Тораноана, Кудзурю, Усикороси…[67] Ханада явно был недоволен. В ответ на Усикороси Ино придумал:

– Никуноханада.[68]

Каору засмеялся, терпение Ханады лопнуло, и Ино оказался на полу.

– Так же называется наш ресторан. Все, не буду вас ни о чем больше просить. – Ханада сжал кулаки, встал в позу грозного стража ворот и пнул стул, на что Каору тут же отреагировал:

– Садись, Кумоторияма.

В это мгновение Ханада стал Кумоториямой. Странное дело, но как только Каору назвал его так, Ханаде показалось, что у него всегда было это имя. Его учителю тоже понравилось:

– Если поднимешься до таких высот, откуда можно дотянуться до облаков рукой, то и звезду достанешь.

И со следующего поединка в рейтинге борцов сумо появилось имя самой высокой горы в Токио.

12

12.1

– У Каору не очень получалось ладить с друзьями, но с этой парочкой они были неразлейвода. Почему? Никто не смог бы ответить. Наверное, и Ино и Ханаде было достаточно, чтобы Каору просто находился с ними рядом, тогда они освобождались от сомнений и нерешительности. Ино был настолько талантлив, что даже вызывал беспокойство у своих родителей; у него всегда были лучшие оценки в классе, но он не мог найти применения своим выдающимся способностям. Наверное, ему хотелось, чтобы Каору воспользовался его умом, причем каким-нибудь «революционным» путем, о котором Ино смутно мечтал. Ханаде хотелось с помощью Каору понять какова цель насилия и в чем состоит его, Ханадина, миссия. А Каору, используя мозги Ино и тело Ханады, наверное, планировал самую большую месть за все свои детские годы. Это стало ясно, когда все уже закончилось, но, пока они были вместе, у каждого из них были смутные надежды, что сообща они могут совершить нечто тревожно-необыкновенное. Их разрушительные мечтания, возможно, призваны были заполнить череду печальных дней, еще отделявших их от поколения двадцатилетних. Может быть, однажды кому-то из них придется держать пари, которое не принесет никакой выгоды. И они обещали друг другу не жалеть своих мозгов, тела и эмоций.

– Старая добрая дружба…

– Может быть, и так. Дружба – это своего рода страховка. Наличие друзей многое меняет. Наверное, именно потому что у него были такие друзья, Каору не побоялся поссориться с якудза.

– Поссориться с якудза?

Значит, у Каору было и такое лицо – настоящего мачо. История твоего отца начинала казаться тебе все более увлекательной. Андзю перешла к еще одному рассказу о почти забытых событиях, которые она пыталась извлечь из глубин своей памяти.

– Как всегда, не обошлось без Мамору.

– От Мамору всегда были одни неприятности, да?

– Да, похоже, для того он и появился на этот свет.

Происшествие, о котором рассказала Андзю, поставило под угрозу существование семьи Токива и «Токива Сёдзи». Все началось с того, что Мамору завел шашни с девицей, у которой была огромная грудь.

Ныне покойный директор «Токива Сёдзи» в шестом поколении, глава семьи Токива в тринадцатом поколении по имени Мамору, говорят, боготворил большую грудь. Еще во время стажировки в Америке он стал захаживать в топлес-бары, тратил уйму денег на полногрудых танцовщиц из Нью-Джерси, не жалел чаевых. С тех пор это переросло у Мамору в манию. Бывало, за день он находил приют у двадцати четырех красавиц, у сорока восьми сисек. Форма и цвет отличались, но все они превосходили объем в тысячу кубиков, а то и в две. Мамору измерял размер груди как объем двигателя мотоцикла.

После возвращения домой его страсть к большой груди не исчезла; как только у него выдавалась свободная минутка, он обходил клубы на Роппонги и Гиндзе, выискивал там груди, отвечающие его вкусам, и, пользуясь влиянием в модельных агентствах и продюсерских офисах шоу-бизнеса, предлагал им найти его идеал в обмен на спонсорство. Но предпочитал он не те груди, что произведены в Америке, а нечасто встречающиеся большие груди японского производства, именно из-за них он и терял чувство меры. К тому же Мамору осознавал, что в нем течет порочная кровь его деда, и, словно стремясь доказать это, каждую ночь отправлялся на исступленные поиски пышных грудей.

– Почему его привлекали только пышные груди? У него был какой-то комплекс?

Ты нахмурилась, почему-то представив себе, что и на твою грудь будут покушаться.

– Наверное, он думал, чем больше, тем лучше. Все мужские мечты – об этом.



После возвращения на родину, потратив на поиски полгода, Мамору встретил грудь, близкую его идеалу. Уже не осталось в живых никого, кто мог бы сказать, вправду ли эта грудь была столь хороша, но раз она отвечала идеалам Мамору, значит, была действительно выдающаяся, правда, резко контрастировала с детским, невинным личиком ее обладательницы; грудь розовая, с круглыми сосками и настолько упругая, что казалось, вот-вот лопнет. С пышногрудой девицей по имени Митиё Мамору познакомил директор одной продюсерской конторы, и она на девяносто процентов удовлетворяла запросам Мамору.

Мамору не намерен был ограничиваться только удовольствиями, он планировал еще и потешить свое тщеславие.

И Мамору задумал сделать Митиё обладательницей самой большой груди в Японии. Пока что в обеих грудях у нее не набралось бы и тысячи кубиков, и Мамору изложил Митиё свою безумную идею: с цветом и формой у тебя все в порядке, но, извини меня, по размеру ты проигрываешь американским сиськам; не хочешь ли увеличить грудь, чтобы в ней было две тысячи кубиков, как в настоящем «Харлее»? Когда-то его дед Кюсаку Токива исправил зубы своей любовнице-гейше с Симбаси, ему, видите ли, не нравился ее прикус. Мамору пошел дальше своего деда.

У Митиё не возникало сомнений в том, что она навеки стала любовницей Мамору. Ради любимого она была готова даже сделать операцию по увеличению и без того огромной груди. И дело было не только в этом. Она поверила тому, что Мамору просто сболтнул, изрядно напившись, ей показалось, что сокровище семьи Токива, их благородный сын, заинтересовался ею всерьез. Вот что Мамору пообещал Митиё:

– Я бы на сиськах твоих женился.

Мамору отвел Митиё в клинику пластической хирургии и попросил ввести ей в каждую грудь силикон объемом в пятьсот кубиков. Ему отказали. Они обошли три клиники, но везде услышали отказ по одной и той же причине. Врачи уверяли, что в Японии нет таких технологий, максимум возможного – по триста кубиков в каждую грудь. Если ввести большее количество, грудь может лопнуть. Мамору смеялся: такие истории бывают только в комиксах, но врачи объясняли ему это с самым серьезным видом.

При введении силикона ткани груди начинают расширяться, пытаясь избавиться от постороннего вещества. Точно так же разбухают ткани на месте пореза. Спустя какое-то время после операции в груди появляются затвердения. Если не начать делать массаж, даже через боль, чтобы ткани постепенно привыкли к силикону, то грудь на самом деле может лопнуть.

Но Мамору не давала покоя мысль о двух тысячах кубиков. Он занялся поиском американских клиник пластической хирургии и обнаружил специалиста по увеличению груди в Беверли-Хиллз – тот брался увеличить грудь до любых размеров. Мамору не жалел денег на свои прихоти и, сказав Митиё, что хочет показать ей Голливуд, полетел с ней в Лос-Анджелес. Он почти силой заставил ее лечь на операцию.

Операция прошла успешно, теперь вместо груди у нее были сверхбаллистические ракеты. Они превратились в оружие, которое сводило с ума. Но Мамору радости не испытывал, наоборот, ему стало казаться, что это выглядит как патология. На самом деле результатом операции была серьезная травма груди. Вся грудь у Митиё была в затвердениях, соски опухли и болели, даже если просто соприкасались с футболкой, кроме того, невероятной тяжести грудь создавала нагрузку на позвоночник. Врачи рекомендовали разминать грудь, но Митиё говорила, что ей больно, как только Мамору легонько клал на нее руки. Но Мамору не обращал на это внимания и безжалостно мял ей грудь пальцами, а Митиё кричала от боли и сбрасывала его руки.

– Если не делать массаж, твоя дорогая грудь лопнет.

Она кивала в ответ на уговоры Мамору, но, видимо, боль в груди была просто невыносима, и она в слезах умоляла его:

– Ну, пожалуйста, не надо.

Тогда Мамору перешел к силовым методам. Он напоил ее саке, привязал руки к спинке кровати, связал ноги, вставил в рот кляп и начал разминать ей грудь: снизу вверх, от боков к центру. Митиё беззвучно кричала, извивалась всем телом, лицо ее покраснело, по щекам текли слезы. Мамору стало жаль ее, и, чтобы немного уменьшить ее страдания, он вошел в нее.

Митиё посмотрела на Мамору заплаканными глазами и попросила:

– Давай скорей поженимся.

12.2

Вообще-то Мамору вовсе не собирался жениться на Митиё. В его поле зрения не существовало ничего, кроме ее груди. У Митиё было очаровательное детское личико, которое могло давать успокоение уставшему, избавлять от напряжения. Преданная Мамору, она исполняла любое его желание, но Мамору было на это наплевать, он поклонялся ее гигантской груди, как двум идолам, и больше его ничто не интересовало. Его совсем не привлекали ее человеческие качества.

Митиё чувствовала, что Мамору становится холоднее день ото дня, но она продолжала верить в его порядочность. Разве может человек, который так самозабвенно массировал ей грудь после операции, предать ее? Она была уверена в нем. Даже когда Мамору заявил: «Я не женюсь на тебе», – Митиё посчитала эти слова его минутным капризом и отнеслась к ним несерьезно. Боль в ее опухшей груди пока еще не переросла в ненависть.

Мамору позвал Каору. Он строил тайные планы переключить Митиё на Каору, чтобы исправить это недоразумение с большегрудой девицей и заставить ее отказаться от мечты выйти за него замуж. Нельзя было допустить, чтобы в его блестящей биографии появились пятна. Он позвал Каору в бар гостиницы «Империал» и объявил ему:

– У тебя, наверное, есть интерес к большегрудым телкам? Все мужики, даже те, у кого нет эдипова комплекса, ищут успокоения в большой груди.

Каору сказал, что особого интереса не испытывает.

– Я вообще-то не собираюсь навязывать тебе свои пристрастия, – продолжил Мамору. – Проблема в том, что хотя у этой девки сиськи огромные, я бы хотел, чтобы ты взял ее себе, если ты не против. Ей двадцать лёт, работает моделью, хочет стать актрисой.

– Братец, ты же никогда ничего не предлагаешь просто так. В чем тут дело?

– Да ни в чем. Мне сиськи ее нравятся, а вот характер и образ мыслей – нет. Я бы взял от нее только сиськи, а остальное тебе отдал.

Как всегда, Мамору был само откровение. Каору только и мог, что усмехнуться.

– Я же не уговариваю тебя полюбить ее, – добавил Мамору. – Надо сделать так, чтобы она увлеклась тобой. Этого достаточно. Когда ты поешь и двигаешься, любая баба тает. Пусть твои красивые голос и лицо послужат на благо дома Токива.

По расчетам Мамору, если бы Митиё полюбила Каору, она бы перестала говорить о замужестве и он смог бы, как и прежде, баловаться с ней, как с любимой игрушкой. Полюбив другого мужчину, Митиё, наверное, почувствует себя виноватой перед ним, Мамору. А он тогда продемонстрирует ей свое великодушие. Выполнив свою миссию, Каору быстренько исчезнет из поля зрения Митиё. И тогда все вернется на свои места. И он сможет продолжать наслаждаться большой грудью.

Каору решительно отказался от роли фальшивого соперника, которую ему навязывал Мамору. Но, судя по всему, Мамору с самого начала предугадал его реакцию и сперва изобразил великодушие, а потом вдруг огорошил:

– В Америке я встречался с Фудзико.

Каору давно не слышал этого имени из чужих уст, по его невозмутимой физиономци пробежала тень.

– Я ездил к адвокату, консультанту /Шкива Сёдзи», который живет в Бостоне, и позвонил ей домой.

Мы с ней поужинали. Пять лет я ее не видел – она стала красавицей. Скучает по Японии. Я спросил ее: что ты будешь делать, когда вернешься? И знаешь, что она ответила? Встретилась бы с друзьями. Мы и о тебе поговорили. О том, что женщины тебя в одиночестве не оставляют. Но я сказал ей, что в сердце Каору есть место только для двух женщин.

– Двух?

– Ну, я имел в виду твою маму и Фудзико. Мне, пожалуй, подошла бы такая жена, как Фудзико. Если бы ты разрешил, я написал бы официальное письмо семье Асакава и попросил: позвольте Мамору Токива встречаться с вашей дочерью Фудзико Асакава в преддверии свадьбы.

По выражению лица Мамору было невозможно угадать, говорит ли он всерьез. Наверное, врет. Но Каору ухватился за эту ложь:

– Зачем ты встречался с Фудзико?

– А что странного в том, что люди, которые жили в одном городе, встречаются в другой стране?

Странного ничего, но как-то неестественно. О тех чувствах, которые Каору испытывал к Фудзико, не знал никто, кроме Андзю. Наверняка Мамору разузнал у Андзю, что они переписываются и что Каору посвящает Фудзико стихи. И рассказ Мамору о встрече с Фудзико был не чем иным, как издевательством над Каору. Вернувшись домой, он и словом об этом не обмолвился, и только сейчас, после нелепого своего предложения, он решил извлечь выгоду из той встречи.

– Я не предлагаю тебе поменять твою любимую на девку – гигантские сиськи. Я в любой момент могу отказаться от Фудзико, если ты мне поможешь. Ты когда-то избавил Фудзико от подглядываний извращенцев. Я еще тогда понял, что ты боготворишь ее. Фудзико тоже хотела с тобой встретиться.

– А почему ради Фудзико я должен обманывать твою большегрудую подружку?

– Потому что я мудак. Если бы со мной все было в порядке, разве я стал бы тебя мучить? Не хочешь – заставлять не буду. Просто встреться с ней разочек. На такие сиськи стоит посмотреть. Будь другом.

Перемешать благородные принципы защиты чести фамилии с самоуничижением, добавить в качестве приправы угрозы и мольбы, завлечь ароматом эроса, стекающего каплями с пышной груди, – в этом был весь Мамору. Он заранее знал, что Каору согласится, пусть и с кислой миной.

12.3

Каору появился в кафе гостиницы, где была назначена встреча Митиё с Мамору. Не говоря ни слова, он сел перед Митиё и склонил голову в поклоне. Застигнутая врасплох Митиё скрыла свою растерянность за улыбкой и поклонилась ему в ответ. Помолчав немного, Митиё сказала, внимательно разглядывая Каору:

– Где Мамору? А ты кто?

– Мамору сюда не придет. Я Каору, его младший брат.

Каору посмотрел прямо на нее и произнес заранее заготовленные фразы:

– Мамору Токива не женится на вас. Я искуплю его вину. Я сделаю для вас все, что смогу. Скажите, чего вы хотите.

Митиё спросила:

– Почему так случилось?

И Каору рассказал ей все, как есть, пытаясь передать пожелания Мамору. В данном случае у него не было другого выхода – он должен был открыть ей глаза: Мамору не интересуется ничем, кроме ее огромной груди.

– Так, значит, он меня бросил? – тихо спросила побледневшая Митиё.

Каору сдавленным голосом ответил:

– Да.

– Что же мне теперь делать?

– Не знаю.

– Ты считаешь: лучше умереть?

– Не умирайте, пожалуйста. Глупо умереть из-за Мамору.

Ему показалось, что у Митиё линзы на глазах; тушь текла из уголков, оставляя на щеках черные полосы. Приходится принять приговор, если его произнес кто-то третий. Этому третьему не понять, какую боль он вызвал. Но кого следовало бы ненавидеть, здесь нет. И Митиё заплакала, не стесняясь посторонних, которые то и дело бросали любопытные взгляды на Каору. Из кафе он проводил Митиё домой, избавив Мамору от кровавых сцен; он терпеливо слушал ее монолог, пока она не выплакалась и к ней не вернулась способность думать о том, как быть дальше.

В той самой квартире, что снимал Мамору для своих грязных утех, Митиё пила саке, которое подливал ей Каору, и жаловалась на свою печальную участь: вот что значит быть преданной Мамору. Ее рассказ звучал как заунывная энка.[69]

– У Мамору есть другая? И у нее грудь больше, чем у меня? Он говорил мне: «Давай завладеем всем миром с помощью твоей груди. Исполни мою мечту». Я не хотела уродовать свое тело, которое дали мне родители, но он встал передо мной на колени, и я согласилась. Еще до операции мне казалось, что у меня слишком большая грудь. Она будто зазывала всех маньяков: давай, потрогай меня. А теперь это вообще уродство, прохожие смотрят на меня, вытаращив глаза. Никто не замечает моего лица. Сиськи нагло вылезают вперед, задвигая меня как человека. Я нахожусь под их властью. Хоть денечек пожить бы, не вспоминая про них. Тебе не понять, насколько треклятые сиськи мучают меня. Это не просто стыд и позор. Они еще и тяжелые ужасно. Попробуй привесь себе по два кило на шею и плечи, тогда поймешь. Ладно бы только тяжелые были, так они еще и болят. Десять лет пройдет, двадцать, а моя раздутая грудь не изменится, только я сама постарею. Превращусь в морщинистую старуху, а сиськи останутся такими же, как в двадцать лет, прямо воспоминание юности. Кто возьмет за это ответственность? Я перешла через мост, и обратно ходу нет. Я-то думала, Мамору всю жизнь будет заботиться о моих сиськах. Что мне теперь делать? Не хочу быть мишенью для извращенцев. А мне так хотелось выйти замуж, как все. Директор агентства тоже обалдел. Зачем, говорит, тебе эти громадины? Женщины такие сиськи терпеть не могут, для чайной комнаты они совсем не подходят, придется с самого начала продавать себя как монстра. Сделай что-нибудь. Эти сиськи набиты страданиями и ненавистью.

Она без конца повторяла свои полные злобы слова, и это продолжалось до поздней ночи. Каору добросовестно выполнял роль внимательного слушателя, помогал ей утопить горе в саке и с нетерпением ждал того момента, когда она упадет и заснет от усталости.



Казалось, Митиё высказала все, что было у нее на душе, но, вероятно, так и не успокоилась. Будь она одна, глядишь, поплакала бы и уснула, но с нею был третий, и он не давал ей уснуть. Этот третий строил планы запугать Мамору, воспользовавшись грудью Митиё как грозным, хотя и необычным оружием. В отдел страхования жизни компании «Токива Сёдзи» пришло письмо на имя Мамору. Отправителем значилось продюсерское агентство, в котором была зарегистрирована Митиё, но письмо было подписано: «Киёмаса Ханада, глава группировки Ханада».

В письме не содержалось ни единого слова, в котором сквозила бы угроза, оно было написано напыщенным, преувеличенно вежливым стилем. Сначала шли обычные сезонные приветствия, потом пожелания счастливого брака идеально подходящих друг другу Мамору и Митиё, далее говорилось: мы не пожалеем сил, чтобы успех Митиё как актрисы и Мамору как предпринимателя стал широко известен миру. Посторонний человек воспринял бы это письмо как поздравление, не увидев в нем скрытого смысла, но для Мамору там явно содержалась угроза. Короче, отправитель письма сообщал ему: я позабочусь о том, чтобы всем стало известно о твоей грязной связи с Митиё.

Откуда у парня по имени Киёмаса Ханада появилась эта информация? Да и вообще, кто он такой? Мамору тут же попросил верного друга Сигэру, который работал в отделе расследований, собрать данные на этого Ханаду. Удивительно, но это оказался дядя дружка Каору, Киси Ханады, учившегося борьбе сумо. Может, Мамору дал мало денег за молчание директору агентства и в деле оказалась замешана мафиозная группировка? Но тогда ему не так просто будет отделаться. Прежде чем обо всем рассказать отцу, Мамору решил: Митиё должна стать любовницей Каору, а сам он прикинется, будто у них ничего и не было. Иначе вся эта история может помешать его помолвке с дочерью банкира, помолвке, которая в будущем значительно укрепила бы положение «Токива Сёдзи». Переговоры с мафией он поручил Каору, а сам занялся переговорами с директором агентства, настоятельно убеждая его молчать.

Позвав к себе Каору, Мамору сказал ему:

– Помнишь, я когда-то предупреждал тебя? Говорил тебе: не путайся с одноклассником, у которого родственник – якудза. А ты, видно, до сих пор общаешься с Ханадой. Дядя этого Ханады угрожает мне. Тебе следует встретиться через своего друга с главой их группировки и сказать, что Митиё – твоя девка. Ты уже переспал с ней? Если еще нет, давай не мешкай.

От мысли, что в дело вмешалась группировка Ханады, у Мамору закипали мозги, и он, даже не слушая, что говорил ему Каору, набросился на него. Мамору словно забыл, что все зло изначально исходит от него самого, сейчас его волновала миссия старшего сына, который пытается спасти дом Токива от надвигающейся опасности. Каору решил молча следовать указаниям Мамору. Он предчувствовал, что это последняя услуга, которую он может оказать старшему брату.



Мамору взял миллион иен из своих карманных денег, заранее приготовленных на случай скандала, и отправился к директору агентства. Но тот опередил его: поклонившись, завел разговор о том, что они, мол, и сами оказались вовлечены в ужасную ситуацию, о какой и предположить не могли. Вот что следовало из слов директора.

Ладно бы Митиё просто стала обладательницей самых больших сисек в Японии, но когда Мамору бросил ее в безвыходном положении, что же ей было делать? Все бы ничего, если б у нее была грудь нормальных размеров, но такая громадина ни на что не годилась, и для Митиё не оставалось иного пути, кроме как сводить концы с концами в порнобизнесе. Если бы она устроила шумиху из истории своих отношений с каким-нибудь принцем, наследником крупного предпринимателя, тогда не только ее гигантская грудь, но и ее личность привлекла бы интерес. Услышав, как она болтала о случившемся, один из инвесторов агентства подучил ее: Митиё, сруби с него бабки. Кроме того, он пошел к знакомому главе группировки поговорить об этом. В результате дело приняло серьезный оборот. Оно вышло из-под контроля. Будет скандал или нет, теперь зависело только от Митиё и главаря группировки.

По странному стечению обстоятельств судьба Мамору и «Токива Сёдзи» теперь находилась в руках Каору. Если бы Каору допустил ошибку в отношениях с Митиё и поссорился бы с группировкой Ханады, то Мамору ничего бы не спасло и «Токива Сёдзи» столкнулась бы с небывалой опасностью. Кроме директора компании, об этом не знал никто, да и Каору откуда было знать. Искусственная грудь Митиё встала в немыслимо высокую цену. Существовало ли решение этой проблемы, насколько следовало увеличить сумму, чтобы всем удалось избежать плачевных последствий, невозможно было понять.

Митиё нисколько не трогало, что ее искусственную грудь используют как орудие шантажа. Над этим пусть взрослые ломают голову, ее же увлекла задача заарканить неожиданно появившегося перед ней парня. Это он присутствовал при крахе ее любви, это он сказал, что сделает все, что в его силах, чтобы облегчить ее страдания от потери возлюбленного. Это он выслушивал ее жалобы, пока она окончательно не напилась и не уснула, а на следующее утро бесследно исчез. Благодаря ему она на некоторое время даже забыла о своей раздутой груди. Она надеялась, что он увидит в ней ее человеческие качества, которые окажутся ничуть не хуже ее груди, и эта надежда приятно согревала ей сердце. Но больше всего Митиё волновала его красота. Надо же, родной брат Мамору – и нисколько на него не похож!

Каору зашел к ней домой и сказал, что хочет о чем-то спросить, но Митиё предложила:

– Давай пойдем куда-нибудь, не хочу здесь.

Она посадила Каору в свою машину и поехала в парк аттракционов, который находился за городом, на другом берегу реки Т. М.

Каору был в этом парке еще в детстве, когда его звали Каору Нода, вместе с отцом Куродо и матерью Кирико. Казалось, это происходило в далеком прошлом, и в то же время как будто он совсем недавно видел это во сне. Точно, здесь была белая пагода, а здесь – лыжный трамплин, а здесь должны лежать останки военного самолета, который летал над Тихим океаном и бомбил американские корабли. Каору вспомнил, как он сидел в кабине самолета и говорил матери: «Вот бы нам всем вместе жить в парке с аттракционами».

Теперь на том месте, где когда-то был самолет, находился огромный аттракцион с американскими горками. Самого большого в Азии чертова колеса и рассекающего пространство корабля-челнока тоже не было в его детстве.

Митиё сказала:

– Американские горки придуманы для того, чтобы забывать о печали. Потому я с тобой сюда и пришла.

Она взяла Каору под руку, и они отправились на горки. Там она пыталась выкричать свою печаль вперемешку со страхом.

– Ты тоже покричи, – просила она его.

Переходя с аттракциона на аттракцион, Митиё жаждала острых ощущений. Она то клала голову ему на плечо, то прижималась грудью к его груди, будто пробовала нового любовника. Каору представлял себе, что Митиё, которая была старше его на два года, – это Фудзико, и наслаждался ностальгическими воспоминаниями о парке аттракционов двадцатилетней давности.

В маленькой кабинке чертова колеса Каору сказал, задыхаясь от соседства с Митиё – от ее баллистических ракет, маячивших в его поле зрения:

– Есть люди, которые сходят с ума от огромной груди, а есть такие, кто шантажирует ею. Эта грудь провоцирует на грех.

– А тебе чего хочется?

– Мне… Мне бы хотелось, чтобы эта грудь… помогала тебе в жизни, Митиё.

Неожиданно для самого себя он покраснел и стал заикаться, тут же превратившись в мишень для ее атак.

– Тоже мне отличник нашелся. Сам-то совсем о другом думаешь.

Каору смотрел на видневшиеся вдали кварталы столичных небоскребов, вновь раздумывая о своей роли. Он должен был заменить Мамору, стать любовником Митиё и отразить угрозы якудза.

– Мой брат считает: если я стану твоим любовником, то все будет хорошо.

– А ты сам что думаешь?

– Я думаю, что с якудза такие детские игры не пройдут.

– Тогда почему ты встречаешься со мной?

– Действительно, почему? Наверное, чтобы защитить твою грудь.

– Младший братец тоже без ума от больших сисек?

– Вовсе нет.

– Но, наверное, лучше большие, чем маленькие?

Что бы ни говорила Митиё, на самом деле она явно использовала свою гигантскую грудь в качестве оружия обольщения. Если бы он поддался, то четко выполнил бы наивный сценарий, разработанный Мамору.

– Можно потрогать твою полную печали грудь?

Каору пробормотал это еле слышно, а Митиё улыбнулась:

– Нравится, да? – и расстегнула третью и четвертую пуговицы блузки.

Каору робко протянул руку, и груди сами потянулись к нему. Каору нежно погладил их и погрузил пальцы в глубокую ложбинку между ними. И в то же мгновение влажноватые груди с едва заметными синими прожилками изловили пальцы Каору, будто росянка, не давая им выбраться.

– Поймала.

Митиё схватила Каору за руку вынудив его опуститься на колени. Наверняка Мамору наслаждался грудью Митиё именно в такой позе. Кусая губы и улыбаясь, Каору думал о том, что должен спросить ее о важном.

– Ты на самом деле хотела выйти замуж за моего брата?

– До совсем недавнего времени. Но теперь я больше никаких чувств к нему не испытываю.

– Что говорил глава группировки Ханада? Что он хочет сделать с Мамору Токивой?

– Да какая разница?

– А ты, Митиё, чего хочешь?

– Хочу уехать куда-нибудь подальше. С тобой, Каору.

– Хочешь? Оставив в покое якудза?

– Я, наверное, скоро полюблю тебя, Каору.

Каору тихонько вытащил пальцы, зажатые опасной грудью, которая пыталась засосать его, и уткнулся в нее носом. Митиё обняла голову Каору и прерывисто задышала.

– Каору, давай убежим вместе. Как-то надоело все.

У Каору было такое же настроение. Как только Митиё избавится от своих чувств к Мамору и встретит новый радостный день в объятиях другого, его задача будет выполнена. И если ничего больше не потребуется, он быстро отыграет свою роль. Надо только поскорее отвезти Митиё куда-нибудь, оставить в ее памяти воспоминания о короткой любви и убедить ее взять деньги как компенсацию за опухшую грудь и разрыв отношений.

Когда кабинка вновь коснулась земли, Каору застегнул пуговицы на блузке Митиё и сказал со вздохом:

– Мне нужно встретиться с главой группировки.

– Да забудь ты об этом. Пусть Мамору с ним разговаривает. Тебе не время там появляться.

– Может, и так, но брату нельзя общаться с якудза.

– И что теперь? Ты к ним придешь спокойненько, а они из тебя котлету сделают?

– Если сделают котлету, они у меня в руках. Тот, кто применяет силу, всегда проигрывает.

– Ну, чему ты радуешься?

У Каору был шанс на победу.

12.4

Как лучше всего появиться перед Киёмасой Ханадой? Каору обратился за советом к Ино. Ино сказал, что самое верное – прийти по рекомендации достойного человека. Но таким человеком в данном случае мог быть только Киси Ханада, а его Каору хотел приберечь на потом, как последний козырь.

– Тогда, – сказал Ино, – нужно взять с собой адвоката.

– Но если вовлечь в это дело адвоката, консультанта «Токива Сёдзи», то все станет известно директору компании.

В результате Каору принял самое безрассудное решение – он отправится в офис группировки Ханады один, как посланец Мамору.

Он пришел на пять минут раньше установленного времени к дому в районе Кабуки-тё на Синдзюку – адрес у него был – и решил подождать у входа, но тут навстречу ему вышел парень примерно одного с ним возраста и спросил:

– У тебя дело какое-то?

Каору назвал себя и сказал, что пришел встретиться с главным. Его проводили в приемную. У входа в комнату молча стояло несколько бугаев, Каору казалось, что они одним своим дыханием давят на него. Из дальней комнаты вышел крепкий дядька среднего возраста в пиджаке в гусиную лапку, все бугаи тут же поклонились ему, Каору тоже изобразил нечто подобное. Дядька, который, наверное, и был главарем, предложил Каору сесть. Он присел на диван и представился:

– Я младший брат Мамору Токивы, Токива Каору.

Дядька, протянув ему визитку сказал басом:

– Я Киёмаса Ханада, – и тут же перешел к делу: – Почему не пришел сам Мамору Токива?

Каору ответил решительно:

– Мой брат больше никак не связан с Митиё.

– Но совсем до недавних пор он с ней встречался, да?

– Да. Но сейчас не встречается.

– То есть поскорее решил от нее избавиться? – засмеялся главарь, а вслед за ним и его подчиненные.

Каору тоже посмеялся вместе со всеми, но главарь зыркнул на него: не тебе тут смеяться – и со вздохом сказал:

– Ты зачем сюда пришел?

– Я пришел попросить вас, чтобы вы не сообщали в средства массовой информации о связи моего брата с Митиё.

Каору достал из внутреннего кармана пиджака копию письма, подписанного главой группировки, и, не говоря ни слова, показал его с таким видом, будто он понимает, чего тот добивается.

– Рассказывать правду – работа СМИ. Мы к этому отношения не имеем. Если же ты хочешь скрыть правду, то, наверное, об этом и просить надо по-другому, или не так?

Каору казалось, что главарь строит из себя дурачка, но тот внезапно заговорил грубо, пытаясь заставить Каору подстраиваться под его переменчивый характер.

– Простите, если я чем-то вас обидел.

Каору сам удивлялся своему спокойствию. Инстинкт подсказывал ему: замолчишь – проиграл.

– Раз ты – один из Токива, тебе тоже не помешает узнать. Так вот, группировка Ханады и «Токива Сёдзи» имеют давние прочные связи. Твоему папаше хорошо это известно. Я хочу, чтобы твой братец сделал выводы из нынешнего случая и как следует усвоил себе, насколько прочна эта связь. Наши отношения – услуга за услугу. Понял? Раз ты теперь знаешь об этом, нам нужно стараться сотрудничать. А твой брат, похоже, чего-то не догоняет. Если он собирается стать наследником «Токива Сёдзи», то должен бережнее относиться к нам, его тайной поддержке.

Каждое слово из сказанного главарем, было понятно, но что стояло за этими «связями», «сотрудничеством», оставалось загадкой.

– А что именно нужно понять нам с братом? – спросил Каору как можно вежливее, чтобы не оскорбить главаря.

– В твоем брате течет развратная кровь. Требуется проучить его, чтобы он понял, как дорого обходится разврат. Превратил, понимаешь, в урода девицу, которая обещала быть хорошей актрисой. За это надо платить.

– Заплачу я. Митиё тоже возражать не будет.

– Что ты сказал?

Кажется, он рассердил главаря, и тот немедленно перешел к угрозам. Отступать было некуда.

– Я считаю, что ей нужно выплатить деньги в качестве извинения. Но почему вы, господин Ханада, взяли на себя контроль за ситуацией? Мне кажется, это проблема одной только Митиё.

– А ты вроде посмелее, чем твой братец. Но какого черта ты суешься не в свое дело, явившись сюда? По просьбе агентства Митиё теперь я ее опекун. А ты чего тут шныряешь, вынюхиваешь? Вали-ка домой и поспрошай у своего отца: что бывает с теми, кто делает из Киёмасы Ханады идиота? Дело-то не такое простое, как ты себе вообразил.

– Скажите, пожалуйста, что мне нужно делать?

Стоявший за спиной главаря молодой парень схватил Каору за волосы и повалил на пол. Как перевернутая черепаха, Каору инстинктивно сжался в комок и, открыв глаза, стал ждать следующего удара. У самого своего лица он увидел несколько ног, готовых его пнуть. Каору схватил одну и изо всех сил вцепился в нее зубами.

Главарь заорал:

– Прекратить! – и в одно мгновение в комнате опять наступила тишина, прерываемая сопением.

– Чего лыбишься? – Главарь посмотрел на Каору остановившимся взором: ему показалось, что тот смеется. Во всяком случае, он догадался, что Каору по какой-то особой причине не боится якудза.

– Я могу много чего порассказать о грязных делишках «Токива Сёдзи». До сих пор я помогал их замазывать, но мне ничего не стоит в любой момент переметнуться на правую сторону. Скандал с Мамору – это только верхушка айсберга ужасных злодеяний.

– Каких таких злодеяний? Если вы собираетесь бороться со злом, пожалуйста, расскажите мне об этом.

– Ты все еще упираешься, шмакодявка? Тебе памперс не пора ли сменить? Спроси у папаши своего, сколько взяток раздала «Токива Сёдзи» политикам и бюрократам. Вряд ли он забыл, сколько денег они заплатили под предлогом выделения средств на выборы или оплаты консультантов, когда закупали большую партию пассажирских самолетов в Америке, или когда купили картину Пикассо у мафии, или когда скупали земли у старых аристократов, или когда строили гостиницу. Раскинь-ка мозгами, благодаря кому собрания акционеров проходили без сучка и без задоринки? А когда по доносу сотрудника компании могло открыться, что «Токива Сёдзи» занималась незаконным экспортом в СССР высокоточного оборудования, кто заставил молчать этого идиота и местного прокурора, как ты думаешь? Только мы и укрепляем доверие к «Токива Сёдзи».

Наверное, Сигэру Токива собирался когда-нибудь раскрыть Мамору теневые стороны управления компанией, но случилось так, что Каору узнал об этом раньше старшего брата и оказался в странном положении. Перед Каору стоял главарь группировки Ханада, для которого источником дохода служила нерасторжимая связь с домом Токива. От того, как поведет себя сейчас Каору, зависело, осуществит ли свои угрозы Киёмаса Ханада. Если только мольбы о прощении окажутся действенными, то останется договориться взрослым мужчинам, Ханаде за его молчание опять заплатят какую-то сумму, и нерасторжимая связь будет проверена на прочность. Ему же, Каору, с самого начала здесь нечего было делать.

– Вы имеете в виду, что мне лучше хранить молчание?

– Точно. Ты же павлин. Не крикнешь – не пристрелят.

И тут Каору догадался, что коль скоро Киёмаса Ханада связан одной веревочкой с «Токива Сёдзи», его угрозы не возымеют действия. Если Ханада примется разоблачать злодеяния Токива, его группировку обвинят в тех же преступлениях. Ханада издевался над «Токива Сёдзи», понимая, что компания не готова разрубить эту связь. Интересно, сильно бы растерялся Мамору, окажись он здесь? Скорее всего, он действовал бы по указке Киёмасы Ханады, ведь для Мамору раны Токива – собственная боль, потери Токива – собственный ущерб. Но в теле Каору не текла кровь Токива. Кризисная ситуация у Токива по сути не имела к нему никакого, даже малейшего отношения. Ханада угрожал Токива, а не ему, Каору.

– Хорошо. Я передам папе и брату то, что вы сказали, господин Ханада. Я правильно вас понял?

– Больше от тебя ничего не требуется.

Каору встал, отодвинул сопящих парней, сделал два шага к выходу, поклонился главарю и сказал:

– Всего доброго. В следующий раз я приду с Ку-моториямой. Я не хочу, чтобы меня избивали из-за Токива, надеюсь, Кумоторияма постоит за меня.