Короче, парню совсем не хотелось задумываться над возникшей проблемой. Его глаза-мухи остановились над головой Кубитакэ. Кубитакэ тут же отвел взгляд в сторону, мимо как раз проходила официантка, и ему хочешь не хочешь пришлось заказать себе пиво.

– Можем пойти куда угодно, но решение прими сегодня. Пока не стало поздно.

– Понял, понял. Обязательно приму.

Девчонка отложила палочки в сторону, зажмурилась и быстро придвинула лицо к губам парня, требуя поцелуя.

Парень бросил взгляд в сторону Кубитакэ и поцеловал ее в висок, всем своим видом показывая: ох, как же ты мне надоела.

– Ты меня любишь?

– Э-э, очень.

– Нет, ты скажи: «я тебя люблю».

Парень пасовал перед ее напором. Это напоминало Кубитакэ отношения репетитора и ученика.

– Я тебя люблю. Пошли теперь, – парень встал с места, поторапливая свою подружку. Баловень, признававший только шутливое общение, на мгновение превратился в усталого мужчину средних лет. Кубитакэ захотелось пойти вслед за ними. Чувство, похожее на то, когда не можешь выключить начатую телевизионную программу, хотя в ней нет ничего интересного. Ему не терпелось узнать, что решат эти двое.

Кубитакэ отловил официантку, отменил пиво и поспешил к кассе. К сожалению, перед ним оказалась группа из пяти человек, каждый неторопливо подсчитывал свою долю по счету, поэтому он не смог сразу последовать за уходящей парочкой.

Когда он выбежал из ресторана, эти двое уже скрылись из виду. Кубитакэ послюнявил палец, определил по нему направление ветра и пошел в ту сторону, откуда дул ветер.

Он забрел в самый центр Кабуки-тё и в поисках парочки вышел к фонтану сбоку от театра Синдзюку-Кома.

Когда ему еще не было двадцати, Кубитакэ ходил в кино и бары, располагавшиеся вокруг фонтана. Там он покупал дорогую марихуану, аккуратно курил ее дома и, кажется, восторгался Большой фугой Бетховена.

Лавируя между мальчишками и девчонками, Кубитакэ читал на их лицах желание, но не замечал ни самодостаточности, ни сконцентрированности, ни жесткости.

Дети, родившиеся и воспитывавшиеся в Диснейленде, выросшие на гамбургерах из Макдональдса, собираются в Кабуки-тё и Харадзюку – Диснейлендах для подростков. У них не очень много денег на развлечения, но они знают, как погулять до самого утра на 2000 иен.[170] С невинными лицами они принимают предложение похотливых мужиков, едят и пьют в ресторане. А после наверняка отправляются в диснейленд – в постели.

В джинсах и рубашке поло, в наброшенном на плечи свитере из хлопка – Кубитакэ шагал по улице, представляя себя добрым братишкой, который легко дает советы девчонкам. Любопытство запрятано за пазуху надежней бумажника. Если убежавшие из дома девчонки жаждали приключений, то он был полон энтузиазма пуститься в авантюры похотливого дядьки.

Кубитакэ обошел кругом фонтан, но парочки, которую он преследовал, там не было. В этот момент взгляд его поймал двух девчонок, которые, судя по всему, сбежали из дома. Они стояли сбоку от входа в игровой центр и искоса поглядывали на лица прохожих. Куби притворился, что смотрит на часы, а сам, боковым зрением не упуская из виду девчонок, вошел в игровой центр. «Ну, что будем делать?» – уловил он слова одной. Куби положил тысячеиеновую купюру в разменный автомат. Девчонки вошли в игровой центр. Зажав в кулаке десять монеток по сто иен, Куби пошел за ними. У одной попка была маленькая, волосы длинные. На ней было вязаное платье, она немного косолапила. Вторая была полненькая, ей шла юбка-брюки. Только вот колготки у нее поехали. Они действовали быстро. Полненькая заговорила с молодым парнем в темно-синем пиджаке, который до того сидел, вцепившись в пулемет.

– Извините, а станция в какую сторону? Мы заблудились.

Парень, похоже, служащий фирмы, начал объяснять:

– Станция… – но девчонка выразительно на него посмотрела: дело, мол, не в этом…

– А чем вы дальше собираетесь заняться?

Хотя она совала нос не в свое дело, парень старался отвечать честно. «Хотел пойти поесть». И тут появился его сослуживец. Двое на двое.

– Мы плохо знаем Синдзюку, можно, мы пойдем с вами вместе? – переговоры начались в одно мгновение. Четверо, бросив Кубитакэ в одиночестве, скрылись в неизвестном направлении. Кубитакэ увидел, что все стулья в игре заняты, – только он проиграл, оставшись без стула, – вышел на улицу и опять стал ходить кругами у фонтана. Синдзюку хотел избавиться от него. Кубитакэ надулся, слоняясь с неудовлетворенным видом, и тут мимо него легкой походкой прошла девушка в мини-юбке и в кепке с черным козырьком. Кубитакэ посчитал до четырех, решил: «Пора», и поспешил за ней, как будто хотел вернуть забытую вещь. Ему было неважно, за кем идти. Просто его привлекла более сильная аура.

Икры, обтянутые черными чулками с узором из маленьких бабочек, мелькали, рассекая воздух и вечернюю тьму. Редко встретишь такие красивые ноги. Член Кубитакэ обостренно реагировал на каждое движение икр. Два органа были связаны определенной кармической связью. Антенна пениса возвещала о том, что икры направлялись туда, где находилось нечто, способное возродить забытые ощущения.

Икры все быстрее двигались по улице, где отели для влюбленных соревновались друг с другом в показном великолепии и дурном вкусе. Интересно, она оказалась в таком месте по делу? Кубитакэ не разглядел ее лица, когда она прошла мимо него. Он обладал способностью угадывать характер человека по лицу. Для его прежней работы совершенно необходимо было уметь отличать людей благородных от обывателей.

Стук ее каблуков стал звонче. Кубитакэ захотелось, чтобы эти каблуки вонзились ему в грудь, а он бы сжал обеими руками ее икры. Это ощущение давало ему божью благодать. Кубитакэ был в этом уверен. Если каблук сломается и она упадет на землю, он под предлогом помощи сможет прикоснуться к ее икрам. Упади, упади, страстно желал Кубитакэ.

Стук каблуков стал реже, икры остановились, огляделись, повернулись на пятках и направились в сторону Кубитакэ. На мгновение он растерялся – его слежка обнаружена, но тут же пришел в себя и нагло заглянул ей в лицо. Она тоже смотрела на него. Он оробел, будто впервые увидел женщину, и, казалось, забыл, как ходят по земле.

– Excuse me. Do you speak English?[171]

– Mmmmay I help you?[172] – Кубитакэ так здорово говорил по-английски, что даже мог на нем заикаться. Он был абсолютно уверен, что она японка.

– I\'m looking for a cheap hotel. My friend told me there are a lot of small hotels around here. Would you recommend me one?[173]

Почесав висок, Кубитакэ стал объяснять по-японски, размахивая руками и вставляя странные английские словечки.

– Это специальные отели, где люди делают «make love», вам одной там, наверное, номера не дадут. И к тому же, если вы туда войдете, то выйти сможете, только выписавшись оттуда.

– So weird! Every hotel is for couples to make love? I wanna try it.[174]

– What do you mean?[175] – не подумав, он спросил ее со всей серьезностью. И тут же поспешно приклеил на лицо легкую улыбку. Ему выпадал шанс прикоснуться к ее икрам.

– I\'m terribly tired. I wanna sleep. Why did I come here? I don\'t know. It\'s my friend\'s fault. She thought I was coming tomorrow. She is not at home. I only have two thousand yen. Ah![176]

– I see. OK, I\'ll take you to the hotel room.[177]

Ее личные обстоятельства и его тяга к красивым икрам опять образовали странную кармическую связь. Они вошли в отель «Норвежский лес». За затемненными автоматическими дверями была установлена световая панель, нажатием кнопки на ней можно было выбрать приглянувшуюся комнату. Кубитакэ искал самую дешевую комнату и параллельно объяснял что к чему, читая комментарии.

В этой комнате можно спать вместе с плюшевыми Микки Маусами, в этой – петь под караоке, в этой есть набор орудий для пыток и можно поиграть в садомазо-игры, в этой есть стереосистема с режимом сэрраунд и кровать бодисоник, в этой комнате – маленький бассейн, та сделана как церковь, после секса можно исповедаться, в этой – пол посыпан белым песком. «Так какую же выбрать?»

Она выбрала церковь. Они взяли ключи на стойке и поднялись на лифте на пятый этаж. Он спросил, как ее зовут, она ответила: Саманта. Он спросил, где ее вещи, она ответила: в камере хранения на станции «Синдзюку». Она прилетела в Нарита[178] из Сан-Франциско сегодняшним вечером и собиралась остановиться у подруги, которая жила в Син-Окубо.

Они вошли в церковь, закрыли дверь на ключ, Саманта сняла туфли и неожиданно, на глазах у Кубитакэ, начала снимать чулки. Он смотрел на ее обнаженные икры, забывая о необходимости дышать. Он не мог прямо смотреть ей в лицо, как будто первый раз оказался наедине с женщиной.

– I wanna take a shower. Please stay a couple of minutes.[179]

Он ответил: подожду, если разрешишь помассировать тебе икры.

– That\'s it? You are a gentleman.[180]

Если я Gentleman, то до меня тебе, наверное, попадались одни подонки?

Раздевшись до белья, Саманта скрылась в ванной, мгновенно застучали капли дождя.

– Фу, ну и безвкусица.

Кровать была с балдахином, у изголовья приделан алтарь, обитый фанерой. Под распятием лежали два презерватива, салфетки и Библия. На алтаре было три кнопки. Одной включалось радио, другой – массажер под кроватью, если нажать на третью – загорался свет под балдахином. Настольная лампа в виде Девы Марии с Младенцем. Как будто Мария и Иисус подглядывали за плотскими утехами любовников.

Саманта вышла из ванной в халате и с полотенцем на голове.

– Ah. So tired. It\'s annoying to dry my hair.[181] – Co вздохом Саманта легла ничком на кровать. Кубитакэ легонько коснулся ее икр, собираясь исполнить желание, появившееся у него минут тридцать назад. Как будто опустил пальцы в холодное сырное фондю. Он начал медленно разминать ее ноги: от колен до лодыжек. Саманта хихикала, спрятав лицо в подушку. Наверное, она поняла, что он пришел в боевую готовность, решил Кубитакэ и убрал руки с ее икр. Она перевернулась на спину и посмотрела на него. Из-под пол халата виднелись бедра. Хотя она была шатенка, волосы на лобке у нее были светлые. Лицо ее пылало. Кубитакэ не знал, как ему себя вести. Она выбрала наблюдательную позицию, ожидая дальнейшего развития действий, положив руку под голову.

– How much are you?[182] – Брюки стали тесны, и Кубитакэ жаждал побыстрее от них избавиться.

– I\'m free. Because I like you.[183]

Теперь была очередь Кубитакэ рассмеяться. Брось шутить, прошло всего полчаса, как мы встретились. Еще и лиц друг друга как следует не разглядели.

– You mean, you are not prostitute? I misunderstood. I\'m sorry.[184]

– That\'s OK! I know you were shadowing me. Why?[185]

Кубитакэ помедлил с ответом:

– Потому что ты мне понравилась.

Ему показалось, что всё становится легко и просто. Закинул случай на сковородку, и вот вам: ее икры соблазнили его член. В общем, такие дела. Он протянул ей руку, представился: «Кубитакэ. Ты мне нравишься», и поцеловал Саманту, у которой от недосыпания были круги под глазами. Он расстегивал пояс брюк и думал: смою всю грязь сегодняшнего дня.





Такой секс был у него впервые. Ее рот был холоден от выпитого пива, она взяла его член, он поглаживал ее клитор кончиком языка, также прохладным от пива, и вспоминал что-то давно забытое. Тяжело дыша, она отдавала приказания, он с силой потянул ее губами за сосок, впился зубами в плечо. Когда, раздвинув ее густые волосы на лобке, он начал входить в нее, она впилась ему в губы и стала наполнять его рот своим прерывистым дыханием. От того, что они дышали через нос, их щеки горели. Тела покрылись капельками пота. Животы слились воедино, уничтожив малейшее пространство между ними. Груди Саманты с белыми полосками от купальника сплющились и расплылись под его грудью, стали горячими.

Он взял Саманту за ноги и обхватил их. Он вылизывал ее икры, опиравшиеся на его плечи, покусывал и ласкал их, низ его тела растекался гелем, Саманта впитывала его в себя. Если ее ничто не будет удерживать, сказала она, ее тело улетит в пространство, поэтому она упорно не разжимала своих объятий и после того, как он кончил. Гель потек в обратном направлении, стек по бедрам и впитался в постель. Вскоре высох и превратился в осколок прозрачной слюды.

Он пил пиво и молча слушал щебетание Саманты. Ритм, который звучит в каждой девушке из Калифорнии.

Ты мой первый японец. У нас был такой мягкий, удивительный секс. Вот Терри мнет меня, как будто он профессиональный реслер. Но член у него – супер. Ой, извини, что я про Терри. Вон, какое у тебя лицо стало грустное. Терри тоже хорош. Все время других девчонок лапает. Без меня в полный отстой превращается. Он был против того, чтобы я ехала в Токио. Говорил, японские мужики – сплошь извращенцы, невесть что с тобой сделать могут. А мне нравится эта гостиница. В Сан-Франциско таких нет. Завидую токийским влюбленным. Мы вот у себя дома этим занимаемся, пока родители не видят. Я люблю простор. Мы в Голден Гейт парке часто трахаемся. А в машинах терпеть не могу. Как-то раз только мы распалились, а машина сама взяла и поехала. Оказывается, плохо на ручнике стояла. Терри быстро руль вывернул и в мусорный бак въехал. Ой, как спать хочется. Такая удивительная ночь. Интересно, что со мной дальше будет.

Да, интересно, что. На сегодня всё закончилось. У Кубитакэ тоже порядком накопилась усталость, и он уснул.

На следующее утро он открыл глаза от звука закрывшейся двери. Саманта только что ушла. Бежать за ней в голом виде не пристало, и он решил расстаться с ней, не прощаясь. На столе лежала короткая записка.

So long. Please invest 20,000 yen in me.
Samantha[186]




В бумажнике не хватало ровно двадцати тысяч иен, но он даже не рассердился. Если считать это стипендией для сбежавшей из дома девчонки (ночной феи?), то грех было не заплатить. Хотя он сам оставался заложником своих долгов, Кубитакэ из последних сил строил из себя Длинноногого дядюшку,[187] скромного мецената бедных девушек. Но и это было неплохо.

Во время своих увлечений проектом дурацкого корабля он выбрасывал адреналин в больших количествах, чем требовалось, и поэтому ему безумно хотелось секса. Бремени на выбор подружки не было, и он одним телефонным звонком вызывал проституток, отлавливал и клеил проходящих мимо женщин. Если находилась та, что приветливо ему улыбалась, желая поближе познакомиться, часа через два она наверняка в расслабленном состоянии лежала голой в постели. Кубитакэ не прекращал заливать весь мир своей спермой.

Саманта напомнила ему об уверенности в своих силах, которая была у него в те времена.

10. Рафаэль

Среда

Дышал кислородом из спрея, купленного в Токю Хандзу,[188] и пил витамины. Показания энергометра близки к нулю. Восстанавливал силы во сне.



Четверг

Простудился. Температура 39. Умер 4 раза. Проснулся в ужасе, увидев во сне стаю огромных жаб, зализывавших меня до смерти. Одиноко. Действительно захотелось умереть.



Пятница

Было три работы, все отменил. Заказал на дом жареного угря.



Суббота

Позвонил Рафаэль. Сказал, что видел меня во сне: я был так слаб, что не мог самостоятельно подняться. Он поехал на Синкансэн[189] в глубь Амазонки, чтобы собрать лекарственных трав.

Красавица, одетая мужчиной

Друзья, приходящие друг к другу во сны… С тех пор как я приехал в Токио, я мечтал именно о таких отношениях. Многие из моих друзей появлялись в моих снах, но, к сожалению, избавиться от разобщенности сознания не удавалось. О том, чтобы установить общение через сны, не приходилось и говорить. Отношения с большинством друзей строились только на обмене информацией: «Вчера видел тебя во сне», или «Во сне мы занимались с тобой сексом». Мне же хотелось более тесной связи.

Играть важную роль в снах друг друга, делиться во снах откровениями, проснувшись, обмениваться ценными советами, свободно перемещаться между снами и реальностью. Друг, любимый человек, с которым вместе смотришь и читаешь сны.

С детства у меня были такие отношения с Пенелопой, самой дорогой для меня женщиной. Даже если мы находились вдали друг от друга, мы продолжали общаться во сне. Мы работали во взаимодействии и уже никогда не смогли бы стать чужими друг для друга.

После того как я приехал в Токио, я встретил только одного друга по снам. Рафаэля Закса.

Он впервые появился передо мной в снежный день два года назад. В тот день снегу непременно нужно было пойти. Из-за снега я не смог поймать такси, в результате пил допоздна в гей-баре и встретил Рафаэля.

В то время в моей жизни не было порядка. Подобно тому, как существуют циклы в экономике, в моей жизни также чередовались волнами благоприятные ситуации и кризисы. Сейчас у меня как раз процесс перехода от кризиса к благоприятной ситуации, а тогда я был на дне нестабильности. Уровень безработицы (а я работал одновременно на нескольких работах) достиг 50 процентов. Поэтому я даже решил поработать в гей-баре и несколько дней назад стал обходить в качестве клиента различные заведения, исследуя рынок. Рафаэль в тот вечер тоже был одним из посетителей. Мы сидели с ним за стойкой в форме буквы L, зажатые между двумя девицами, неустанно поглощавшими еду. Одна из девиц, похоже, хотела заговорить с Рафаэлем, но его взгляд был устремлен поочередно то на меня, то на бармена. По его взгляду я сразу понял, что он гей.

– Сегодня хороший денек, правда? Целых два красавчика. Настроение поднимает.

Бармен был геем крепкого телосложения. Рост – 185 сантиметров, вес – 80 килограммов. Он соревновался со мной и с Рафаэлем в армрестлинге. Если он проиграет, то счет оплачивает заведение, если выиграет – получает поцелуй. Еще до поединка со мной всё было ясно. Он легко выиграл у меня, и я принял его поцелуй. Но Рафаэль, который не сильно отличался от меня по телосложению, оказался упорным бойцом. Он покраснел и сдерживал натиск бармена больше минуты, но в конце концов проиграл.

– Оба поцелуя были сладенькие.

Бармен пребывал на седьмом небе от счастья. Потом как-то само собой получилось, что сразиться надо было нам с Рафаэлем. Мы решили придумать пари поинтереснее. Сыграть на одежду или на раздевание догола, или на щекотание. В наш спор вмешивались люди со стороны, предлагавшие свои варианты, мы возбудились и в итоге пообещали друг другу, что проигравший на целый день станет рабом победителя. Рафаэль превосходил меня по силе, но утомился от поединка с барменом, так что у нас было шансов пятьдесят на пятьдесят. Победа наступила мгновенно. В следующие 24 часа ему предстояло исполнять роль раба, а мне – хозяина.

Рафаэль уже тогда говорил на прекрасном японском, но я все же владел японским гораздо лучше его. Словом, когда мы говорили по-японски, роль раба идеально подходила для Рафаэля. Когда мы выходили из гей-бара, наш наполовину шутливый договор вступил в силу. Рафаэль выполнял его неукоснительно. Но управлять рабом, пусть и всего один день, – занятие стыдное. До сих пор я выполнял работу скорее «рабского» характера, поэтому мне не хватало фантазии придумывать приказания. Но мой «раб» оказался способнее хозяина, и он подсказывал мне, как себя вести. Прежде всего, хозяину ничегошеньки нельзя делать самому. До четырех утра мы бродили по заснеженному Синдзюку 2-тёмэ,[190] в котором, казалось, исчезли все шумы и звуки. Рафаэль постоянно смахивал снег, падавший мне на плечи, следил, чтобы я не споткнулся и не упал, открывал мне все двери. В барах, куда мы заходили, я рассказывал Рафаэлю о том, что было и чего не было, истории из своей жизни и недавно увиденные сны. Делал я это с такой же легкостью, как в разговорах с Микаинайтом. Под влиянием Рафаэля я превратился в несносного хозяина. Неожиданно я обнаружил, что на часах пять утра и я набрался до такой степени, что не могу обойтись без его помощи. Настолько совершенной была техника Рафаэля по расслаблению собеседника.

Он посадил меня в третий утренний поезд и доставил домой. Несмотря на то что я находился на дне финансового кризиса, жил я на девятом этаже элитного дома в двухкомнатной квартире с балконом, которая осталась у меня с тех времен, когда все еще ладилось. Я собирался выехать из нее в погожий день следующего месяца.

Я заснул на своей кровати, а Рафаэлю дал спальный мешок. Глаза я открыл после полудня от запаха тостов и кофе, но продолжал досматривать сон и когда уже слез с кровати. Я обнаружил, что Рафаэль красив так, что слюнки текут и дух захватывает. Красавица, одетая мужчиной. Нет, на самом деле это был гей, который эффектнее выглядел в женской одежде, но тогда меня перестало интересовать, кто он: мужчина или женщина. Короче, Рафаэль был красив.

Подростком я мечтал о том, как мы с Пенелопой станем мужем и женой, и если бы эта мечта осуществилась, то могла бы быть такая сцена: одетая мужчиной Пенелопа, изображая из себя домохозяйку, наливает кофе. Чашка всегда одна. Потому что из нее пьют по очереди.

Раскрыв рот от изумления, я сверлил Рафаэля взглядом. Почему-то, смотря на него, я видел Пенелопу. Фартук в яркую красно-белую клетку контрастировал с черными лосинами, розовая помада, светло-сиреневые тени, тушь цвета морской волны и пудра, которой нельзя было полностью скрыть следы растительности на лице, – все это сплеталось в странную гармонию, яд для похмельных глаз. К тому же, подобно примадонне, выходящей на бис, он слегка поклонился и сказал:

– Доброе утро, мой господин Мэтью.

Я потерял равновесие и чуть не шлепнулся на пол. Мне очень понравилась эта шутка, и я тут же предложил:

– Давай поживем вместе.

Если взять его к себе сожителем и платить арендную плату пополам, то это бы избавило от необходимости переезда на более дешевую квартиру, но у меня возникло предчувствие большей пользы. Рафаэль наверняка спасет меня, вытащив со дна кризиса. Он будет давать мне ценные советы не только в денежном плане, но и в разных жизненных вопросах. Я сумел увидеть это в его глазах и в том, как он ко мне относился. Подобные предчувствия никогда не подводили меня. Глаза говорят больше, чем уста. Его глаза были гораздо красноречивее, чем его японский.

В тот день мы приготовили дома набэмоно[191] и неторопливо поглощали его за разговором: теперь была очередь Рафаэля рассказывать о прошлом. О жизни до приезда в Японию он говорил по-английски, токийские эпизоды излагал на японском, своими историями он умело возбуждал мое любопытство. Микаинайт, я не буду рассказывать тебе все его истории, число которых, наверное, доходило до тысячи и одной, но эта поразила меня больше всего.

В подростковом возрасте, в пору сексуального пробуждения, Рафаэль четко определил для себя, какой тип людей ему нравится.

– In short I love Orientals. I don\'t know why. But I believe this feeling is far from just exoticism. It\'s totally physical.[192]

История начинается в августе 1970 года. Место действия: Нью-Йорк. Подросток Рафаэль был интравертом, друзей у него практически не было, он обожал камерную музыку. Во время летних каникул он выискивал в «Нью-Йорк Таймс» или в «Нью-Йоркер» информацию о бесплатных выступлениях и без устали посещал концерты на площади перед музеем Метрополитен, в саду Музея современного искусства, ходил и на концерты камерной музыки студентов Джулиардской школы. Не бывает такого, чтобы подросток бегал на три бесплатных концерта в один день, наверное, подумают читатели, но на самом деле бывает, и нередко. Впервые Рафаэль встретился глазами с себе подобным в саду Музея современного искусства. После этого их взгляды часто встречались на концертах, и они стали искать друг друга.

Это произошло на концерте камерного оркестра на специальной сцене Центра Линкольна. Незнакомца не было видно, и в перерыве Рафаэль усердно разыскивал его в зале. Тот же, в свою очередь, искал Рафаэля, и когда они нашли друг друга, то совершенно естественно обменялись рукопожатиями и познакомились. Его звали Питер Лин, эмигрант из Китая во втором поколении. Его отец владел кинотеатром в Чайнатауне, кажется, семья была богатой. Он занимался игрой на фортепиано и кунг-фу и хотел стать композитором. Рафаэлю же родители с детских лет внушали, что он должен стать или адвокатом, или врачом, или музыкантом. Питер Лин и Рафаэль. Точкой соприкосновения для них была камерная музыка, но оба они искали партнера, с которым можно было бы поделиться желаниями, выталкиваемыми из глубины их тел. Интереса к женщинам они не испытывали. Наверное, они были теми, кого в мире называют геями. Им нужен был партнер, чтобы убедиться в этом.

Они нашли общий язык и договорились на следующей неделе пойти вместе в бассейн. И, оставшись наедине в душевой, впервые поцеловались. Не то чтобы кто-то из них проявил инициативу – как будто сработала магнетическая сила.

Тело у Питера было мускулистое, натренированное кунг-фу. Они наслаждались телесными отношениями в подлинном смысле этого слова: сравнивали цвет кожи друг друга, познавали текстуру кожи на ощупь. Дисбаланс между ловкостью движений, которую иногда демонстрировал Питер, и его детской застенчивой улыбкой вызывал в Рафаэле томление и трепет. В отношениях между ними долгое время не было секса. Они занимались исключительно тем, что изучали отличия между китайцем и евреем, наслаждаясь культурными контактами в своем понимании.

Через год наступило неизбежное зло юности – пришло время прощаться. Питер переезжал вместе с семьей в Сан-Франциско. Чтобы сохранить в памяти тела и любовь друг друга, они спланировали маленькое двухдневное путешествие, выбрав Филадельфию местом прощальной церемонии. Они впервые сблизились в номере на двоих дешевой гостиницы – двадцать долларов в сутки.

Через год после расставания с Питером Рафаэль увидел на экране еще одного азиата с красивым телом. Это был Брюс Ли. С тех пор в сознании Рафаэля образы Питера и Брюса Ли слились воедино, и он стал признавать только геев-азиатов.

В завершение своей истории Рафаэль сказал, изображая приемы кунг-фу:

– Они сильные. А белых легко забивать до полусмерти. Мое тело не приемлет никого, кроме азиатов.

Мы проговорили до поздней ночи. Рафаэль помнил всё из того, что я наболтал ему вчера вечером, будучи под градусом, и сказал: даже странно, как это мы ни разу не встретились с ним в Нью-Йорке. Живя в Токио, начинаешь лучше понимать тот Нью-Йорк, который внутри тебя, сказал Рафаэль. И я во многом разделял его чувства. Действительно, ни нынешняя жизнь Рафаэля, ни моя жизнь не были возможны вне связи с Нью-Йорком. Именно Нью-Йорк создал двух мальчиков-посланцев, хотя и разного типа.

Подобно тому как Рафаэль открыл для себя, что он гей, однажды встретившись с китайским юношей, так я осознал себя ребенком напрокат, стараясь усвоить уроки Катагири и завоевать любовь Пенелопы. Подобно тому как Рафаэль нашел свое предназначение, став частью сообщества геев в Нью-Йорке, так я научился искусству жизни в обществе, побывав напрокат в различных семьях. И теперь мы с Рафаэлем можем испытывать взаимную симпатию благодаря этой необыкновенной братской дружбе.

Микаинайт, иными словами, живя в Токио, мы с Рафаэлем занимаемся одним и тем же делом. Мы бродим среди множества людей: он как гей, любящий азиатов, я – как повелитель снов. Через разговор, через секс мы стараемся установить канал сознания, соединяющий нас с партнером.

Во втором часу ночи Рафаэль потребовал нового поединка по армрестлингу. На этот раз его мышцы были в прекрасной форме, и можно было выяснить, кто действительно сильнее. Играли на то же самое, то есть проигравший превращался в раба и поступал в подчинение победителю.

Рафаэль одержал внушительную победу.

– Вчера ты проиграл мне нарочно? – спросил я. И, пожав мою руку, он ответил:

– Потому что хотел соблазнить тебя.

Я идеально попался на удочку Рафаэля. Следуя приказанию хозяина, я разделся.



Вскоре после встречи с Рафаэлем мне улыбнулась удача. Телефон звенел не умолкая, повалила работа: толкование снов, несколько заказов на краткие и длительные любовные отношения, хорошо оплачиваемые уроки английского, должность сопровождающего в путешествии по Африке и прочие виды деятельности, которые позволяли мне в значительной мере проявить свои таланты и умение. «Сеть паутины», которую я раскинул, была надежной и обширной. Нельзя недооценивать сеть, созданную геями.

Впоследствии мы часто разговаривали друг с другом по телефону, обсуждая «последние новости братской дружбы», но встречались не слишком часто. Мы подумывали о совместном проживании, но, в конце концов, пришли к выводу: коль скоро мы соединены друг с другом каналом сознания, у нас нет особой необходимости жить вместе. Тем не менее мы пообещали обязательно встречаться раз в полгода. И еще поклялись помогать друг другу сколько сможем, если в жизни одного из нас возникнут трудности. Рафаэль часто приходил в мои сны. Микаинайт тоже говорит, что ему уютно в снах Рафаэля.

Иногда мне вдруг начинает казаться, что мы знакомы с. Рафаэлем с детства. Интересно, откуда берется это чувство?

11. Повесть о доме Тайра

Исторические воззрения Урасима Таро

– Братишка, а у тебя лицо Тайра, – сказал мужик, неожиданно отловивший Кубитакэ. Тот сидел на скамейке в парке Миясита и, с банкой пива в руке, читал только что купленную спортивную газету. Он поднял глаза от статьи о вчерашнем поединке сумо, где Тиёно Фудзи проиграл Конисики, и увидел плутоватого мужичка средних лет.

– Каких таких Тайра? Которых разгромили Минамото?

– А что? Есть еще другие Тайра?

– Ты кто?

– Урасима Таро из парка Миясита. Сокращенно Миясита Таро.

Кубитакэ решил послушать этого ироничного опрятненького бомжа и протянул ему начатую банку пива. Урасима Таро взял пиво и сел рядом на скамейку. Он молча смотрел на деревья, колышущиеся на ветру. Казалось, он внимательно прислушивается к окружающим звукам. Допив пиво, он пристально посмотрел на Кубитакэ, как будто писал набросок его портрета в профиль.

– Чем больше смотрю на вас, тем больше убеждаюсь – ну, точно лицо Тайра.

– Откуда ты знаешь? Ты что, экстрасенс?

– Можете считать меня отшельником.

Отшельник… Кубитакэ вспомнил «То Си Сюн» Акутагава. Как ни странно, отшельник из этой детской сказки давно казался ему похожим на Йоду из «Звездных войн».

– О-о, вы отшельник? Умеете летать и становиться невидимым?

Урасима Таро с легкой улыбкой кивнул и проглотил пиво.

– Бомжи – своего рода невидимки. Не так ли? На них никто не обращает внимания. А летать по небу – так это проще простого. У меня душа – в форме тыквы-горлянки. Часто летает. А если хотите полетать в физическом теле – то можно с высокого здания спрыгнуть. Даю гарантии. Ты тоже полетишь!

Похоже, этот мужичок ужасно умный. Кубитакэ сменил тон, предложив ему сигарету.

– Значит, и ты – потомок Тайра?

Урасима Таро ответил спокойным голосом, выпуская дым через нос:

– Вот так потомки Тайра случайно встретились и разговаривают. Есть в этом что-то кармическое.

Интересно, что же тут кармического? Жутковато делается. Мужичок уверенно сказал, что у Кубитакэ лицо Тайра. Прорицательница из Амами взглянула на него, когда ему было двенадцать, и сказала, что в прошлой жизни он был беглым воином Тайра. Они что, сговорились с отшельником?

– Знаешь, в чем особенности лица Тайра? – продолжал Урасима Таро. – Мы ведь с тобой внешне совсем не похожи. Но у нас есть одно общее свойство. Знаешь какое? Наши лица не имеют гражданства.

– Лица не имеют гражданства?

– Тебя, наверное, не часто принимают за японца. Потому что у тебя лицо человека, в котором намешано много разных кровей.

В этом смысле… Кубитакэ понимал, что он поддается на умелые речи Урасима Таро, но ему было что вспомнить. Когда он путешествовал по Шелковому пути, местные жители принимали его за узбека, в Монголии его считали китайцем, приехавшим из Шанхая, в Шанхае студент из Тибета заговорил с ним по-тибетски. В Нью-Йорке его принимали за мексиканца и обращались к нему по-испански, в Берлине часто путали с турками.

– В лице у полукровки есть черты двух народов. А лицо без гражданства вызывает больше сомнений.

– Но если это и так, то почему лицо, не имеющее гражданства, это лицо Тайра?

– Хороший вопрос. Клан Тайра был уничтожен восемьсот лет назад. Но не все бежавшие были убиты. Они, то есть наши предки, выжили, приняв облик бандитов, торговцев, крестьян, охотников, иногда даже слуг домов Минамото и Ходзё. Тайра не были уничтожены. Это ложь. История – выдумка, выпячивающая официальное мнение. «Тайра были уничтожены» – это официальное мнение. Тем Тайра, кто остался в живых, было выгодно ему следовать. Коль скоро уничтожены, то и преследовать некого. Наконец-то можно жить спокойно. Разумеется, оставшиеся в живых Тайра никогда не открывали, кто они. Следуя обстоятельствам, они рядились в одежды кого-то другого.

– Все восемьсот лет? В таком случае, какое же по счету у нас с вами поколение, Таро-сан?

– Наверное, тридцатое или около того.

Кубитакэ опять вспомнил слова прорицательницы. Эту абсурдную историю о невероятных приключениях.

– Говорят, что в прошлой жизни, преследуемый Минамото, я бежал через горы, скрываясь в горных деревнях, и мне удалось перебраться на материк. Там я женился на монголке. Мой внук во время монгольского нашествия добрался до Японии и поселился здесь. И он был моим предком. Так сказала прорицательница из Амами. Правда, забавно у меня перемешались предки с прошлой жизнью?

– Да, здорово. Но ничего плохого в этом нет. Во время битвы в заливе Данноура[193] клан Тайра исчез в морской пучине. Говорят, они превратились в крабов, которых назвали их именем. Все погибшие Тайра и те, кто выжил, переродились в кого-нибудь. Вот какая судьба была им уготована после той битвы. Они не были уничтожены, они переродились.

Урасима Таро несколько раз заострил на этом внимание. Гордость потомков Тайра? Для Куби это тоже не было пустым звуком. Пришло время раскрыть загадку его прошлой жизни, немного разволновался он, соглашаясь с теорией Урасима Таро.

– Ты обладаешь редкой способностью понимать. В мире одиноко, когда тебя некому понять. Пройдемся чуть-чуть? Похоже, сейчас дождь пойдет, – позвал Урасима Таро Кубитакэ и помахал пустой банкой из-под пива.

В прогнозе погоды сообщали: ясно, затем облачно. Кубитакэ посмотрел на часы: было ровно пять. В Дублине в пять часов звучит сирена. Через мгновение на улицах можно будет наблюдать бегущих наперегонки мужчин. В городе царит такая напряженная атмосфера, что туристам начинает казаться: произошла революция. В пять часов заканчивается рабочий день, в пять часов открываются пабы.

Они вошли в молодежный паб под названием «Катикати-яма»,[194] располагавшийся на пятом этаже здания сбоку от Догэндзака. Урасима Таро сказал, что он частенько сюда захаживает. Они выпили пива и закусили вареными овощами, Урасима Таро оживился и начал рассказывать. Это напоминало выступление на блуждающем японском корабле.

Среди японцев встречаются разные типажи, Но 90 процентов из них – потомки крестьян. Очень редко можно встретить потомков Тайра. У всех у них одинаковая судьба. Не имея пристанища, они снаряжают корабли и вечно плавают по рекам, где текут людские, денежные или материальные потоки. Когда-то они держали в своих руках важные транспортные пункты во Внутреннем Японском море, создали торговую сеть с материком и стремились сделать ее базовой для Японии. Наверное, их можно сравнить с венецианскими купцами. На самом деле они считали Гермеса своим богом-покровителем и вынашивали идею создания торгового государства, благодаря которому японцы распространились бы по всему свету. Но их намерения были разбиты ненавистью, клубившейся в крови сельскохозяйственных народов и в сообществе рисовой культуры. Если бы торговое государство было создано, Япония, наверное, смогла бы раскинуть по всему миру свою сеть, подобно еврейской или китайской. Впрочем, необходимости в этом не было. На самом деле современная Япония опирается на потомков Тайра, а не на крестьян.

Урасима Таро много ел и пил. Печеная картошка, жареный вьюн, салат из помидоров, сасими из осьминога – он заказывал одно за другим, запивая саке и пивом. Создавалось такое впечатление, что всё, что он отправлял себе в рот, варилось вперемешку у него в желудке, превращаясь в рассказы и истории.

– Для Тайра Япония умерла восемьсот лет назад. С тех пор их родина – море. Так же как у Летучего голландца. В Китае есть люди, которых называют хакка. Грубо говоря, их можно считать китайскими евреями. Среди них были революционеры, ученые, врачи, финансисты, поэты, артисты. Не знаю, действительно ли в них течет еврейская кровь. Впрочем, это не имеет значения. Их деятельность похожа на деятельность одаренных евреев, по своей сути они евреи. А что можно сказать про Тайра? Они похожи на китайских хакка. В Тайра течет кровь императора Камму.[195] И с точки зрения происхождения они не имеют отношения к евреям. Но они евреи по своей сути. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Наверное. То есть да, я прекрасно вас понял.

Урасима Таро говорил, будто рубил мясо, и, повинуясь ритму его речи, Кубитакэ соглашался со всеми его идеями.

– У меня есть мечта – собрать всех Тайра, которые разлетелись кто куда восемьсот лет назад. Но у Тайра нет такого сильного национального самосознания, как у евреев. И у их потомков нет способов проверить, как они переродились. Впрочем, из-за этого не стоит печалиться. Даже при встрече два выдающихся Тайра не смогут распознать друг в друге отпечаток общей судьбы. На протяжении восьмисот лет они продолжали скрывать, что являются Тайра. Такую историю не сбросишь со счетов. Среди Тайра есть и те, кто окончательно превратился в крестьян. Понимаете, судьба Тайра – находиться там, где происходит постоянное свободное движение по ячейкам информационной и дистрибуционной сетей. Когда потомки Тайра осознают свою судьбу, между ними возникнет диалог.

Урасима Таро отложил палочки и ослабил ремень на одну дырочку. В этот момент Кубитакэ заметил, что глаза у него серого цвета. Серые глаза встречаются у тех, кто носит в сердце пустыню.

– Таро-сан, а вы когда осознали в себе судьбу Тайра? Вы ведь не простой бомж. У вас были какие-то обстоятельства, да?

Улыбаясь, чтобы скрыть смущение, Урасима Таро посмотрел в окно. Сумерки приклеились к оконному стеклу, в котором отражались их лица. На лицах, выплывающих из темноты, стали появляться капли. С погодой обманули.

– Вы помните, как летом 1977 года в Токио двадцать два дня лил дождь не переставая?

Тем летом мания Кубитакэ перешла в депрессию. Тогда же он был влюблен в чужую жену. Точнее говоря, он сходил с ума по икрам одной молодой замужней женщины. Ее звали Кэйко, в старших классах она занималась бегом на короткие дистанции. Сделав покупки, она на обратном пути заходила к Кубитакэ домой, наслаждаясь тайными встречами, длившимися час. Для нее это было приключением среди будней повседневности. Позанимавшись сексом, она опять превращалась в скучающую домохозяйку, ставила сумку с покупками в корзинку велосипеда и возвращалась домой готовить ужин. Как вампир, она высосала из Кубитакэ всю его беспричинную бодрость и веселье. Непрекращающийся дождь, чужая жена, низким голосом бормочущая жалобы на свою супружескую жизнь, уязвленное самолюбие молодого писателя, книги которого никто не покупает… – все эти обстоятельства действовали во вред, вгоняя его в депрессию.

– Меня тогда не было в Японии. Я занимался духовной практикой, чтобы стать отшельником. Тебе по секрету открою: я был членом «Красной Армии». Дело в том, что в нее входят потомки Тайра. Я был в международном отделе. Хотел импортировать добровольческие революционные отряды из Латинской Америки и со Среднего Востока. Я считал, что японцы сами не могут сделать революцию. И настаивал на том, что лучше поручить дело профессионалам. Но в «Красной Армии» зациклились на идее: «изменим Японию собственными руками». Я был парнем несерьезным. Что бы там ни происходило с «Объединенной Красной Армией», что бы там ни происходило с Японией, меня это не касалось. Не говоря уже о том, чтобы становиться на сторону Палестины. Мне просто хотелось быть им другом. Я – Тайра до мозга костей. Я не могу думать о людях в масштабах целых народов или государств. Я могу думать только о себе. По этой причине я вышел из передовых рядов «Красной Армии». Уехал в Нью-Йорк еще до того, как произошел инцидент в Асама-сансо.[196] Затем я болтался по Латинской Америке. Среднему Востоку. Немного задержался в Индии. За это время я увидел откровение во сне. И оказалось, я – потомок Тайра. Я и сам не очень хорошо понимаю, что произошло.

Урасима Таро постучал себя по затылку и громко рассмеялся. Даже вспотел от собственных слов.

– Япония стала вон какой богатой, а, на мой взгляд, что наверху, что внизу – одни отверженные. Между богатыми и бедными нет различий. Я забыл, чем они отличаются. Все отверженные. Моя работа заключается в том, чтобы среди этих отверженных найти одаренных потомков Тайра, каких немало. Я рад, что нам с тобой удалось встретиться. Не зря я караулил в парке Миясита.

Каким-то образом всё стало ясным и четким. Кубитакэ решил, что больше нет необходимости страдать по поводу того, чем он занимается. Подобно тому как Урасима Таро пытается с помощью интуиции отыскать потомков Тайра, Кубитакэ нужно найти родственную душу. Это не обязательно должен быть Мэтью. Если Мэтью не объявится, то Урасима Таро познакомит Кубитакэ с каким-нибудь молодым одаренным потомком Тайра, Кубитакэ выдаст его за Мэтью, предъявит мадам Амино, и всё будет шито-крыто. Откуда ей догадаться, что ребеночек неродной. Главное – сыграть умело. Встреча матери и сына, не видевшихся двадцать пять лет! Как тут не возникнуть родственным чувствам, даже если они просто будут стоять и пялиться друг на друга. Но мать никогда не забудет той боли, которую испытала при рождении ребенка, той боли, когда потеряла его. Каким красавцем ты стал! Я не забывала о тебе ни на минуту, скажет мать, и ребенок поразится удивительным моментам человеческой жизни, вспоминая те годы, когда он был сиротой. Эту встречу можно разыграть перед незнакомой женщиной. Важно выглядеть при этом растерянным. Любой сирота растеряется перед родной матерью, о которой он практически ничего не помнит. Если сказать ему: свяжи крепкой нитью, здесь и сейчас, свои отношения с матерью, он, скорее всего, будет молча стоять, потирая лицо.

– Таро-сан, я надеюсь, ты мне поможешь. И с другими Тайра познакомишь, – Кубитакэ написал адрес и телефон в Камакура[197] на спичечном коробке и отдал его Урасима Таро вместе с бумажкой в 10 тысяч иен. Тот посмотрел на адрес, нахмурил брови и хотел уж было проворчать что-то про этих треклятых Минамото, но, видимо, передумал и многозначительно улыбнулся.

– Если будет настроение, позвони по этому телефону – попроси позвать Кубитакэ.

Урасима Таро тоже дал Кубитакэ номер своего телефона. Это был номер телефонной будки в парке Миясита.

12. Добрый иноверец

Не переживай в одиночестве

Кубитакэ хотелось считать Саманту богиней удачи, а Урасима Таро – монахом-отшельником. Он убеждал сам себя: мне везет. Не знаю, как на полях сражений, а в мирной жизни не стоит копить удачу. Пользуйся, пока не иссякла.

Он решил испробовать свою удачу в игральных автоматах и на скачках, но 40 тысяч иен исчезли в мгновение ока. Понятно, у удачи тоже есть свои предпочтения. Он потратил два дня, придумывая различные способы применения своей удачи, и на третий день сделал одно открытие.

Увеличь удачу, гоняясь за кем ни попадя!

С этого момента Кубитакэ превратился в безумно общительного человека. Он даже приклеил себе на лицо непривычно приветливую улыбку. Работая по заказу мадам Амино недоделанным сыщиком, он превратился в коммивояжера, не имевшего товара, а его привычка говорить гадости незнакомым людям сменилась потребностью спешить вслед за привлекательными прохожими. После ночи с Самантой Токио превратился для Кубитакэ в город Гаммельн, по улицам которого расхаживают крысоловы с флейтами. Конечно, Кубитакэ выступал и в роли крысы, и в роли ребенка.

В день он ходил как минимум за десятерыми. Старики или молодые, мужчины или женщины – неважно, их гражданство и внешний вид тоже были делом десятым, прежде всего Кубитакэ пытался различить тембр звучания флейты. Он определялся одним пристальным взглядом, по излучаемой объектом ауре. Подобно тому как бабочки летят на свет, а тараканы набрасываются на еду, Кубитакэ пытался вцепиться в прохожего, обладавшего источником энергии и бодрости. Одна лишь мысль о том, что в следующий момент из того закоулка выпрыгнет добыча не хуже Саманты, делала ритмичной его походку. Сейчас я разгоняюсь, чтобы перелететь через лощину депрессии, говорил он сам себе, и ему даже захотелось пробежаться от Гиндзы, где он сейчас находился, до района Роппонги. В результате он дошел пешком до Симбаси, зашел в Патинко справить малую нужду и побежал за автобусом на Сибуя.

Только он разбежался, как у него резко заболело в боку и отказали ноги. Месть за те времена, когда единственным видом спорта для него был бег по кабакам? Или результат того, что его долгое время держала под домашним арестом больная ревматизмом хозяйка? Не хотелось, чтобы прохожие смеялись над отчаянным выражением его лица, и он остановился у Тораномон. Время близилось к девяти. Он медленно шел по улице, когда с ним поравнялся черный «порше», который он обогнал совсем недавно. Светофор как раз переключился на красный, и «порше» пришлось остановиться.

Внезапно он вспомнил историю об Ахиллесе, который не смог обогнать черепаху. О Ахиллес, не беги, стань черепахой! И тогда черепаха в сон погрузится.

В результате «порше» еще минут пять не мог догнать черепаху, которая семенила мелким шажком, не обращая внимания на светофоры. С раздраженным рыком «порше» пронесся метров на пятьдесят вперед, оставив позади Кубитакэ с поднятым большим пальцем. Тут же подъехало свободное такси, Кубитакэ поспешно сел в него и попросил водителя следовать за «порше», считая нужным повторить попытку хитчхайкинга.

– Вы сыщик? – спросила его спокойным голосом голова с лысиной, как у монахов-францисканцев. Кубитакэ дал водителю пять тысяч иен и попросил, догнав «порше», остановиться метрах в ста впереди него.

– Ну-у, это дело непростое. Сегодня долгожданный вечер пятницы, на Роппонги – пробки.

– Он поедет в сторону Синдзюку, – без всяких на то оснований сказал Кубитакэ голосом крутого детектива. Почему-то «порше» от Тамэикэ поехал в сторону Ёцуя и, как сказал Кубитакэ, направился к Синдзюку по улице Ясукуни-доори.

– Господин сыщик, а что совершил преступник, за которым вы гонитесь?

– Наплевал на меня.

– Что?

Такси прибавило скорости у светофора перед храмом Ханадзоно-дзиндзя и ушло от «порше», остановившегося на красный свет. Кубитакэ поторопил водителя со сдачей, вышел из машины и на следующем светофоре поджидал «порше», голосуя обеими руками. Ему и в голову не приходило, что он будет делать, если водитель «порше» окажется якудза. Ахиллес равнодушно промчался мимо. Эй, там ничего нет. Отвесная скала. Впереди мир обрывается. О Ахиллес, вернись!

Неожиданно Кубитакэ почувствовал, как в нем самом что-то оборвалось и ухнуло. Толпы проходящих мимо мужчин и женщин перемешивали воздух улицы. У воздуха был мраморный узор, который закручивался в водовороты и запутывал ноги Кубитакэ. Он ужасно проголодался, но есть одному не хотелось, и он проходил мимо разнообразных ресторанов, смешавшись с толпой. Кубитакэ казалось, что он идет по палубе корабля или по песчаному берегу. Воздух был влажным, как на взморье. Он почувствовал сильную тяжесть в груди и, напротив, легкость в нижней части тела от поясницы, словно она была из пенопласта. Кубитакэ понимал, что его шатает. Так проявляется гиподинамия. Ему было безразлично, как он идет, куда направляется. Потом разберется, кто взял его на буксир. Как яхта, попавшая на курс танкера.

Странные лица. Ли-ца. Л-и-ц-а. Он смотрел исключительно на шеи прохожих, пытаясь отыскать там следы зубов вампира. Он решил: у кого увижу следы зубов, с тем и поужинаю. Если не бояться, что через час с тобой распрощаются, сказав: «Ну пока», а смело пренебречь мнением проходящих мимо, то заговорить можно с кем угодно.

– Do you have matches?[198] – внезапно раздался мужской голос из-за спины. Кубитакэ непроизвольно схватился за голову и, повернувшись вполоборота, приготовился к атаке незнакомца.

– Match or lighter?[199]

Гладкая кожа освещалась вывесками питейных заведений, лицо светилось как электрическая лампочка. На Кубитакэ произвели более сильное впечатление стройная фигура и блеск глаз прохожего, чем то, что он принадлежал к белой расе.

– Are you alone?[200]

Зря спросил, подумал Кубитакэ и протянул зажигалку. Мужчина придвинулся к огню.

– Один.

– Вы говорите по-японски?

– Говорю. У меня сегодня нет никаких дел, можно, я побуду с вами? Мне показалось, что вы тоже свободны.

Кубитакэ не обращал внимания на то, что творится у него за спиной. Ему и в голову не приходило, что кто-то может следить за человеком, ищущим объект для преследования. Ладно, проведу время с белым красавчиком, глядишь, какая-нибудь польза будет, прикинул Кубитакэ и позвал его поужинать вместе. Все получилось до жути естественно, при этом Кубитакэ понятия не имел, кто его спутник, но ни о чем не стал его расспрашивать.

Они зашли в попавшееся по дороге питейное заведение, заказали всё меню, какое было написано фломастером на белой дощечке из пластика, и выпили пива. Мужчину звали Рафаэль, он был американским евреем и жил в Токио пять лет. Похоже, он не знал, с чего начать разговор, и Кубитакэ стал первым рассказывать о себе. Он сказал, что целых два года провел в зимней спячке, вызванной депрессией, и сейчас напряженно ждет момента, чтобы проснуться. Раньше это не мешало ему быть популярным писателем, но мир стал казаться скучным, и он перестал писать. Однако его мания величия никуда не делась, для реализации своих грандиозных идей он купил танкер, но планы его сорвались, и он наделал огромные долги. А сейчас он жиголо у одной богатой вдовы. Рафаэль заинтересовался, зачем ему понадобился танкер.

– Танкер будет переделан в город.

Эта была его первоначальная идея. Он хотел сделать гигантский корабль дураков, передвижной город без гражданства.

– Утром погожего дня вы выходите погулять на взморье, и у линии горизонта видите мираж. Ночью этот мираж не исчезает, а, наоборот, сверкает и блестит, как ночной развлекательный центр на море. Даже салют пускают. Мираж медленно приближается к берегу. Кто-то говорит: «Давайте станем частью миража».

Рафаэль со всей серьезностью слушал эти небылицы. Он задумчиво покусывал мизинец, а потом сказал:

– Интересно. Дешевле «Спейс-шаттла», а может пользу принести, правда?

– В мираже есть университет, банк, казино, церковь и буддийский храм. Есть небольшие пастбища и поля. Конечно, есть вертолетная площадка и причал. Там рады каждому приходящему, но и не гонятся за ушедшим, – продолжал Куби.

– Похоже на Ноев ковчег. Акционерная компания «Ноев ковчег».

– Когда наладится менеджмент, предприятие начнет приносить доход. По моим приблизительным расчетам.

– А где сейчас находится этот танкер?

Кубитакэ закусывал жареным морским угрем и размышлял о том, где сейчас может быть танкер.

– Я не проверял его уже около двух лет, но, если его не унесло течением, он, вероятно, дрейфует в водах Токийского залива. Возможно, попадет в Книгу рекордов Гиннесса как хлам особо крупного размера. Меня объявили банкротом, так что в данное время за ним некому присматривать. Чтобы разобрать его и пустить на вторсырье, тоже нужны деньги, а затопить и превратить в рыбий дом – жалко. Так что сейчас не решишь, что с ним делать.

– Встреться мы три года назад, я помог бы тебе в твоем проекте.

Рафаэль был очень предупредителен. Как только Кубитакэ опустошал стакан, он тут же подливал ему; если Кубитакэ ронял палочки, он просил официантку принести новые, специально расщеплял их и клал перед Кубитакэ. Когда приносили тарелки с куриными шашлыками, он ставил их перед Кубитакэ и ждал, когда тот поест.

– Ешь давай!

Рафаэль улыбался одними губами, смотря прямо в глаза Кубитакэ. А тот не знал, куда ему смотреть, и взялся за шашлык.

В этот момент немного тряхануло. Рафаэль затрясся так, как будто землетрясение происходило внутри него самого, он сжимал руку Кубитакэ, хватался за голову. Вскоре трясти перестало. Не Великое Токийское землетрясение. На этот раз опять обошлось.

– Если ты паникуешь от такого землетрясения, то куда тебе жить на танкере.

Рафаэль сказал, что даже думать не хочет о качающейся земной поверхности.

– Материки – те же танкеры, только плавают над магмой, удивительно, что их не всегда качает, – пошутил Куби. Но Рафаэлю явно было не до шуток.

– Ну ладно, не будем об этом. А что ты делаешь в Токио?

Проведя взглядом по лицу Кубитакэ, Рафаэль многозначительно ответил:

– Я гей.

– А-а… Вот как?

Вообще-то, действительно похож. Не то чтобы Кубитакэ не заметил этого, просто он думал, что Рафаэль живет, не афишируя, что он – гей.

– Испугался СПИДа и сбежал в Токио?

Может, это был бестактный вопрос? Но Рафаэль ответил, не обидевшись:

– У меня нет СПИДа. Если хочешь доказательств, могу показать.

– Да ладно, не надо. Если ты говоришь, что у тебя нет СПИДа, я тебе верю.

Рафаэль пару раз шмыгнул носом и в ответ на какие-то свои мысли покачал головой:

– Ты ненавидишь геев? Остерегаешься их?

– Нет. Я думаю, ты классный чувак.

– Спасибо, спасибо.

Кубитакэ положил руку на плечо отвернувшемуся Рафаэлю и сказал:

– Какие у тебя планы? Ты, наверное, с какой-то целью приехал в Токио?

– Я гей. Гей, которому нравятся азиатские мальчики. Я и сам не знаю, почему меня привлекают азиаты. Ты не особенно красив, но…

– Спасибо за комплимент.

– Нет, в тебе что-то есть. Поэтому я и заговорил с тобой. В Нью-Йорке один за другим умирают талантливые художники, те, кто несет на своих плечах будущее культуры. Я потерял трех друзей. Если и дальше так будет продолжаться, нью-йоркские геи вымрут, культура погибнет. Я решил успеть до этого перебраться на новые земли, сохранить гомосексуальную культуру. Подобно тому как евреи бежали из Египта. В Японии много лишних денег, мне хочется научить японцев способам эффективного их использования. Я хочу превратить Токио во второй гейский Вавилон. Геи принесут в Токио любовь.

Наверняка он все время повторяет эти фразы по-японски и везде ищет спонсоров.

– К сожалению, СПИД стремится повернуть время вспять. Культура рождается и приобретает утонченность там, где происходит общение человека с человеком. СПИД вторгся на территорию творчества. Его необходимо уничтожить. Но культура придет в упадок, если люди не будут общаться друг с другом.

– И что ты собираешься делать?

– Я хочу расширить круг братской дружбы, чтобы сохранить гомосексуальную культуру. Позвать в Токио талантливых художников, поддерживать их, насколько смогу.

Кубитакэ подумал, что Рафаэль может пригодиться для дела. Для начала надо бы познакомить его с мадам Амино. Она любит таких. Но то, что он гей, все-таки проблема…

– Геи раскинули сеть братской дружбы по всему миру. Не будет преувеличением сказать, что Америка и Европа связаны между собой сетью, созданной геями. Я знаю старейшину геев, который организовал эту сеть. Он связан с разными геями, что дает ему возможность заниматься таким большим делом, как арт-продюсирование. Он хочет добиться расширения рынка геев в Токио. Я выступаю в роли исследователя в данном проекте.

– Но при словах «токийские геи» вспоминаются только гей-бары, не более того, – заметил Кубикатэ. – У меня было несколько голубых друзей, но они говорили, что им тяжело жить в Токио. Нельзя прожить в одиночестве, они были известны, общались с поэтами, режиссерами, про которых говорили, что они геи. Эти поэты и режиссеры были не просто геями, они принадлежали к гомосексуальной элите. Таким, как я, к ним и приблизиться было сложно.

Кубитакэ вспомнил, что рассказывала ему мадам из гей-бара в ту пору, когда он был писателем.

Давным-давно на новом материке, где жили пуритане, было много тех, кто испытывал брезгливость к сексу. И сейчас есть трусливые консерваторы, которые настойчиво твердят о девственности и целомудрии. Но любому известно, что в наше время в Америке средний возраст получения первого сексуального опыта снизился до 13–14 лет. Все знают, что пребывавшие в тени педерасты переродились в геев и стали признаваться обществом. Ну да, наш приветливый сосед – добрый дядечка-гей.

До того как геи обрели свободу, гомосексуалисты жили будто в зимней спячке. Менять партнеров, как перчатки, ни с кем не встречаться больше одного раза, прыгать в постель, не узнав даже имени, – такая свободная жизнь геев могла показаться фантастикой. Занимавший высокое положение и имевший хорошее образование профессор гомосексуальной ориентации на вопрос: «Почему вы не женитесь?» – никогда не отвечал: «Потому что мне не нравятся женщины». Ему нужно было четко различать сферы действий доктора Джекилла и мистера Хайда. Чтобы с жадностью предаваться удовольствиям в стиле мистера Хайда, существовал только один способ: принадлежать к тайному, обособленному кружку. По ночам они скрывались от общества, нарушая его устои, днем прикидывались их ревностными хранителями. Одно было точно определено: чтобы не чувствовать себя изгоями, гомосексуалистам необходимы были сильная воля и сопротивление обществу.

После окончания Второй мировой войны в Америке, основательнице свободного мира, начались золотые времена, но гомосексуалистов по-прежнему осыпали проклятиями. В душах пуритан они оставались под запретом.

Но благодатная почва была уже подготовлена. Токио, столица поверженного государства. Когда один юноша-гомосексуалист посетил Токио во времена американской оккупации, ему удалось хотя бы ненадолго перестать чувствовать себя изгоем. Бродящие на пепелище спекулянты с черного рынка, проститутки и беспризорники не заботились о правилах приличия и репутации. Мораль пепелищ формировали деньги и сила. Гомосексуальная любовь развивалась в месте, не имевшем никакого отношения ни к Древней Греции, ни к Древнему Риму, ни к христианству.

Молодые американские гомосексуалисты, набив карманы долларами, самой сильной в то время валютой, бродили по пепелищам в поисках хороших парней. Отыскав юношу, похожего на молодого Тосиро Мифунэ,[201] они соблазняли его: «Дам тебе тысячу иен за одну ночь, если сделаешь то, что скажу». Американский юноша приводил красивого молодого японца в гостиницу, заставлял его раздеться, брал в рот его член и, когда японец распалялся, просил его: «Возьми меня силой!» Представляя, что этот крепыш – оставшийся в живых камикадзе, американец растворялся в экстазе.

Когда-то гей-бар, в который ходил Кубитакэ, был полон американских голубых, искателей свободного секса. В 60-е в результате сексуальной революции геи получили гражданские права. Пожар гомосексуальной революции перекинулся и на Европу, но на Японию ее влияние практически не распространилось. Так говорила мадам из гей-бара:

– В отношении геев Токио остался таким же, что и тридцать лет назад. Я потратила целых пять миллионов на перемену пола. Окупить расходы оказалось задачей не из легких.

Получается, что и для геев Япония – страна истории и традиций. Начиная с послевоенных времен, когда наивных японцев мучили бредовые идеи о том, что генерал Макартур насилует Японию, а точнее говоря, со времен последних годов правления сёгуната Токугава, когда приплыли черные корабли коммодора Перри, а погрязшие в пороке самураи постепенно превращались в женщин, японские мужчины проводили время в погоне за иллюзией потерянного мужества времен Манъёсю.[202] Но для цивилизованного мира мужество древних времен – вещь, по всей вероятности, абсолютно бесполезная. Мускулами не пользуются, а выставляют напоказ, тело из орудия для поединка превращается в средство братской дружбы. Миф о мужественности приобретает новый блеск в мире геев. Несомненно, Рафаэль намекал на то, что геи – выдающиеся мужчины. Тому, кто обладает мужским очарованием, выгоднее быть геем. Наверное, так?

Мысли Кубитакэ метались, не зная покоя, как будто он перебирал палочки со жребием-предсказанием. Во время депрессии – и это не то, и то не это – нити его мыслей перепутываются и никак не хотят расплетаться. С приходом маний начинается атака. Тогда уж не до забав с силлогизмами. Атакуй, и ничего кроме.

– Значит, ты советуешь японцам становиться геями?

– В двух словах, да.

Развивавшийся в бодром темпе рассказ о гомосексуальной культуре на этом месте приостановился. Кубитакэ ждал, что тема разговора переменится, но Рафаэль сказал:

– Геем не обязательно быть от рождения. И у тебя есть возможность им стать прямо сейчас. В Нью-Йорке много натуралов, ставших геями, чтобы сделать себе имя в мире искусства.

Кубитакэ показалось: Рафаэль угадал, что было написано на палочке с предсказанием, на которую он, Кубитакэ, набрел в своем мозгу.

– Ты что, хочешь, чтобы я стал геем?