Масахико Симада

Любовь на Итурупе



Рек – и супруге возлюбленной на руки он полагает Милого сына, дитя к благовонному лону прижала Мать, улыбаясь сквозь слезы. Супруг умилился душевно, Обнял ее и, рукою ласкающий, так говорил ей: «Добрая! сердце себе не круши неумеренной скорбью. Против судьбы человек меня не пошлет к Аидесу; Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный Муж, ни отважный, ни робкий, как скоро на свет он родится. Шествуй, любезная, в дом, озаботься своими делами; Тканьем, пряжей займися, приказывай женам домашним Дело свое исправлять; а война – мужей озаботит Всех, наиболе ж меня, в Илионе священном рожденных». Гомер «Илиада». Песнь Шестая.[1]


1

Она взглянула на меня и заговорила со мной на языке, который, как ей казалось, я должен был понимать. Похоже, она догадалась, что я нездешний, и, наверное, спросила, куда я держу путь. Я посмотрел на ее лицо, изрезанное бесчисленными морщинами, и ответил по-японски:

– Я не понимаю.

Огрубевшие на морском ветру, загорелые медные щеки, опухшие красные руки, по-медвежьи неуклюжая фигура – как у любой бабки, торгующей на рынке. Ее потрескавшаяся кожа, казалось, была покрыта мелкой рыбьей чешуей. Она улыбнулась и спросила меня:

– Японец?

– Да, я японец. А вы и по-японски говорите?

– Да, японский. Учила давно. А ты по-корейски не понимаешь?

Мне часто доводилось слышать смесь японского с английским, но сочетание японского с русским я встретил впервые. Я сказал, что корейского совсем не знаю, а по-русски понимаю немного. Старуха старательно кивала головой, облизывала губы, будто пробовала на язык свой забытый японский, пытаясь вытянуть его из памяти.

– Вы куда ехать? – Говорила она с акцентом, которого я никогда раньше не слышал.

– Я еду на Итуруп.

– А-а, Итуруп. Теплоход?

– Да. На теплоходе. Вы учили японский с детства?

– Да. Восемьдесят пять лет. Японский забыла. Японцы нету больше.

Да уж, конечно. После 1945 года японцы исчезли с этих земель. Остался только японский язык и те, кто его помнил. Чтобы выжить, нужно было приучить свой рот, привыкший говорить по-корейски, к двум неродным языкам. Для старухи и японские и русские слова звучали как приказы правителей из чужих стран: «Делать то! Не делать этого!» Тем не менее она говорила на двух языках, не смешивая их, и это вызывало во мне уважение. Правда, я опустил глаза, чтобы она не догадалась, о чем я думаю. Ее родным языком был корейский, но кто понимал его? Рыночные торговки, такие же, как она, ее дочь да сын. Поэтому, увидев человека с лицом как у ее сына, совсем не похожим на лица русских, она первым делом обратилась к нему по-корейски.

– Почему Итуруп?

Почему я еду на Итуруп? Если скажу: отдыхать – примет за идиота. Хорошо альпинистам: отправляются в горы, и всем понятно зачем. А ехать на остров, чтобы им полюбоваться… Не такой это остров. Просто так на Итуруп не поедешь, нужна причина. У меня есть российская виза на год, но для поездки на остров требуется другая, так что без правдоподобного объяснения меня туда не пустят.

– Я изучаю растения.

То же самое я сказал турагенту, оформлявшему мне визу, когда тот спросил о цели моего визита. Исследователю-ботанику попасть на остров проще, чем обыкновенному туристу. Сказать по правде, я не могу отличить риса от пшеницы, но никому и в голову не пришло интересоваться подробностями моей работы.

– Соевый соус хочешь? – Старуха показала пальцем на пакеты у закрытой палатки. Не знаю, сколько пробуду на острове, может, и начну скучать по соевому соусу – я решил взять у старухи одну бутылку. В мятом целлофановом пакете, похожем на морщинистое лицо старухи, кроме соевого соуса с этикетками на корейском языке лежали маленькие пакетики с соленьями и сушеной морской капустой.

– Дай мне и это, – попросил я и протянул старухе пятидесятирублевую бумажку.

– Это па-по-рот-ник. – Старуха показала пальцем на пакетик. С виду похоже на намул.[2] Так я узнал, как он называется по-русски. Я спросил про хоси-комбу.

– Сушеная морская капуста, – без промедления ответила старуха.

Мне показалось, будто я услышал мудреный научный термин, но позже понял, что так говорят все.

– На Итурупе тоже есть. Покупать не надо.

Не послушавшись старухи, я купил пакетик сушеной морской капусты, сказав, что съем ее в дороге. Сдачу я не взял. Когда больше нечего есть, морская капуста притупляет чувство голода и тренирует челюсти, она помогает скоротать время или успокоить нервы. Короче, заменяет жвачку.

В порту не было и намека на теплоход. А солнце уже садилось. Должно быть, и сам порт, и расписание судов существовали для того, чтобы заставлять пассажиров ждать понапрасну. Старуха прежде меня смекнула, что теплоход сегодня не придет, и свернула лавочку. Я вздохнул и пробормотал, обращаясь к самому себе:

– И куда запропастился этот теплоход, – а старуха, услышав мое бормотание, посмотрела по сторонам и произнесла по-японски, обращаясь в пространство:

– Ответ знает только ветер.

2

Отчаявшись, я вернулся в отель. Увидев мою недовольную физиономию, молоденькая девушка у стойки тихонько хихикнула и отдала мне ключ от номера. Казалось, я единственный постоялец в этой погруженной в гнетущую тишину гостинице с привидениями. Ни одной живой души, кроме немногочисленного персонала. Только крики птиц с моря да шум ветра. Даже стены выкрашены в какой-то тоскливый цвет. Идти в номер совсем не хотелось, и единственным утешением служили разговоры с девушкой, которая знала японский. Она была грубовата, зато прямо смотрела мне в глаза. И улыбаться не забывала. Говорила, что язык выучила в Хабаровском университете. Я спросил, как ее зовут.

– Нина, – ответила она.

Раньше гостиница с привидениями была жилым домом. Здесь находились квартиры портовых рабочих. Пятнадцать лет назад одна компания совместно с японцами перестроила дом в гостиницу. Только закончился ремонт, как мафия, вступив в долю с администрацией, выгнала японцев – соуправляющих гостиницы. В отместку те разослали в японские туристические агентства и на сайты турфирм письма, порочащие гостиницу. Будто в отделе размещения воруют паспорта клиентов для изготовления фальшивок, в одной из стен замурован труп убитого мужчины, а тот, кто остановится в номере, заканчивающемся на четверку, непременно умрет… и так далее. Меня пичкали этими слухами в Вакканае, в закусочной «Дрейфующая льдина». Говорили, что японские туристы, которые добираются сюда через пролив Лаперуза, обходят эту гостиницу стороной. До меня дошло, в каком прославленном месте я остановился, только когда прочитал название отеля на вешалке в своем номере. При входе в гостиницу висела другая табличка, и я не заметил ничего подозрительного, пока регистрировался и получал ключ. Видимо, в один прекрасный день название гостиницы поменяли. К тому же мне досталась комната с номером двадцать четыре. Но девушка, встречающая постояльцев, оказалась приветливой, я решил не вспоминать о дурной славе отеля.

Изучив расписание теплоходов, я собрал вещи около полудня и хотел было рассчитаться, но девушка смущенно сказала, что вовремя здесь ходят только суда из Вакканая. А те, что идут отсюда на Итуруп и Кунашир, всегда опаздывают.

– Тогда давай поспорим, раз они так редко ходят по расписанию, – предложил я.

Если теплоход не опоздает, она проводит меня до порта. А если задержится, я приглашу ее на ужин. Я ничем не рисковал: выиграю или проиграю, не важно, все равно хорошо проведу время. Пари я успешно проиграл. Как раз пришла Нинина сменщица, и, так и не разгадав мою хитрость, Нина пошла со мной ужинать.

Мы сели в углу гостиничного ресторана, где сегодня утром я пил чай. Нина достала из холодильника заиндевевшую бутылку водки. Вместо закуски я разложил на столе свое угощение, купленное у старухи-кореянки. Как мне объяснили, в ресторане нет меню – все безропотно едят то, что приготовит повар, а он, как всегда, пьянствует в одиночку у себя на кухне. Я все же поинтересовался, что он может приготовить. Из кухни эхом отозвался сиплый голос:

– Пельмени.

Любимое блюдо сибиряков, похожее на вареные китайские гёдза.

На Сахалине со мной не происходило ничего хорошего. На таможне все мои деньги пересчитали, чемодан с нижним бельем переворошили, отвели в какой-то кабинет, где заставили ждать полчаса, а потом настойчиво расспрашивали о цели приезда. Я подумал, что мне намекают на взятку, и попытался сунуть двадцатидолларовую бумажку, но это, похоже, только оскорбило гордую сотрудницу таможни.

Говорят, когда Чехов жил на Сахалине, острове ссыльных, у него тоже постоянно выпытывали, зачем он сюда приехал. Врач тюремной больницы, у которого остановился Чехов, рассказал ему одну легенду.

Когда русские пришли на Сахалин и стали истреблять гиляков, гиляцкий шаман проклял остров, чтобы от него никогда никому не было прока.

Наверное, неизлечимые тоска и скука – непременные спутники жизни на проклятом острове. Но что в этом хорошего: методично наводить тоску на всякого путешественника, проходящего через таможню, и его же использовать как лекарство от скуки? Мне хотелось высказать все, что я думаю, но я удержался даже от вздоха.

Я поделился своими мыслями с Ниной.

– Неужели? – Она не восприняла их всерьез, подняла рюмку с холодной водкой, вязкой, как глицерин, и произнесла тост: – Давайте выпьем за то, чтобы от вашего путешествия был прок.

Следуя обычаям проклятого острова, она осушила рюмку до дна, щеки ее тотчас раскраснелись; казалось, ее смутило, что я это заметил. Я счистил сметану с пельменей, полил их соевым соусом, выпил водку и закусил.

– Ты не будешь спрашивать меня, зачем я еду на Итуруп?

– А вы хотите, чтобы я спросила?

– Нет, дело не в этом. Просто все спрашивают, а ты – нет.

Уже стемнело, но Нина щурилась, будто от яркого света. Ее взгляд и румянец на щеках выдавали ее смущение, и тем не менее она откликалась на каждое мое слово. Ее молодость бросалась в глаза. Казалось, она нарочно привлекала к себе внимание, как будто говорила: «Посмотрите на меня. Это я, Нина, сижу здесь». Похоже, интуитивно она догадывалась о мотивах моего поведения.

– Японцы обычно поливают пельмени соевым соусом. А русские всюду кладут сметану. Вы не боитесь ехать на Итуруп?

– Боюсь. Но я должен там кое-что разузнать. В этом моя миссия.

– Что разузнать?

– Что за люди живут на острове, смогли бы там жить японцы. Я должен проверить это и сообщить.

Нина загадочно улыбнулась одними губами – кажется, она не очень-то мне доверяла. Ее кожа, словно луковица, с которой сняли шелуху, светилась в лучах люминесцентных ламп.

– Кому сообщить?

– Политикам, любимой женщине, с которой расстался.

– Вы на самом деле хотите поселиться на Итурупе?

– Каждый свободен выбирать, где ему жить. Было бы обидно не воспользоваться этой свободой. К тому же, когда живешь в Токио, забываешь об уважении к людям и к природе. Чтобы восстановить в себе это чувство, нужно отправиться туда, где природа сурова, а люди незнакомы. Тем более в Японии я – человек конченый.

– Что вы имеете в виду?

– Меня преследуют, хотя со стороны это незаметно. Есть люди, которые хотят стереть меня в порошок и я вынужден спасаться бегством. Поэтому я, как японский подержанный автомобиль, решил начать вторую жизнь на Итурупе.

– Вы совершили какой-то ужасный поступок?

– Я полюбил.

– Почему же из-за любви вы оказались в изгнании?

– Потому что я полюбил ту, любить которую не дозволено. Я стал помехой с тех пор, как она остановила свой выбор не на певце, а на принце. Оставаясь в Японии, я мешал ей. Я никак не мог отказаться от нее. Чем больше я хотел к ней приблизиться, тем дальше меня прогоняли. Мы родились и выросли в одном городе, но сейчас она недостижима для меня. И я не могу этого принять. Незаметно Япония стала для меня самой далекой страной.

– Как все запутано. Что должно произойти, чтобы вы вернулись в Японию?

– Наверное, я смогу вернуться, если принцесса приедет за мной. Пока я не откажусь от мыслей о ней, моему возвращению не обрадуются. А значит, у меня остается единственный выход: достичь чего-то в своей второй жизни и вернуться, получив прощение. Например, внести вклад в развитие дружбы между Японией и Россией. Разумеется, если благодаря этому с меня будет снята вина за запретную любовь. Мои друзья тоже не бездействуют – они трудятся не покладая рук, чтобы восстановить мою репутацию. Но все наши планы будут лишены смысла, если я не проживу на Итурупе хотя бы год. Так что моя первоочередная задача – закрепиться на острове. Если на Итурупе будет жить хотя бы один японец, это станет демонстративным политическим актом: «Вот она, наша исконная территория». Таков мой план. Я не исполняю ничей приказ, просто один мой приятель детства, ставший политиком, подкинул мне эту расплывчатую идею. «Хуже от этого не будет, – пообещал он. – Хотя ты и не вратарь, но тебя или как героя будут носить на руках, или ты проскучаешь у ворот, так ни на что и не сгодившись. Впрочем, разница невелика». Мне очень хотелось поделиться с кем-нибудь из жителей портового, города, оказавшегося на моем пути, своей тайной, рассказать, зачем на самом деле я еду на Итуруп. Я вынужден покинуть Японию и отправляюсь на остров, так и не сумев отказаться от любви к одной женщине… Если об этом хоть кто-то узнает, Итуруп и Сахалин свяжет тонкая ниточка. Она протянется от порта Корсаков через пролив Лаперуза, на противоположный берег. Там, в Вакканае, хозяйка закусочной «Дрейфующая льдина» предупреждала: «Только не останавливайся в гостинице с привидениями!» Слушая мою историю, она смеялась: «А ты забавный». Она проводила меня, не задавая лишних вопросов. Так умело вела себя с клиентом, будто и раньше ей встречались чудаки, добровольно отправлявшиеся в ссылку на остров, где свирепствуют холодные ветры.

– Я не понимаю вас. Зачем вы хотите попасть на Итуруп? Там холоднее, чем в любой части Японии, и ветер сильный. – Почему-то Нина сочувствовала мне. Может, потому, что на моей спине написано что-то вроде «Одинокий мужик» или «Пожалейте меня!».

– Ты никого не знаешь на острове? – Я воспользовался ее сочувствием и решил хоть немного облегчить себе жизнь.

– Есть одна женщина. Ее зовут Мария.

– Что за Мария? – спросил я. Седая Мария со вставной челюстью, шлюха Мария – дает всякому, Мария в памперсе – тянет в рот что ни попадя, Дева Мария, ведьма Мария… Где только не встретишь этих марий! И в церкви, и в порту, и на Итурупе. Весь мир – сплошные марии.

– Моя мать.

– Вот как? Так, значит, ты родом с Итурупа?

Нина кивнула, прикусив губу, буркнула что-то себе под нос по-русски и сказала, видимо стараясь перевести свои слова на японский:

– Итуруп проколот.

Проклят?! Та же история, что рассказал Чехову врач тюремной больницы? Я спросил ее, почему она так считает, и Нина ответила:

– Я знаю, потому что сама родилась на Итурупе. Я прожила там восемнадцать лет.

– Больше на остров не вернешься?

– Мне надо вернуться. Некому присматривать за больной матерью. У меня есть младший брат, но придет время, и он уедет с острова поступать в университет. Честно говоря, я не хочу туда возвращаться. Я мечтала жить в Саппоро. Там тепло.

Значит, Саппоро по сравнению с Итурупом – курорт? Лучше уж тогда на Окинаву поехать.

– У тебя есть японское имя?

Нина покачала головой.

– Давай обменяемся именами, – предложил я, Я дам Нине японское имя, а она придумает, как проще называть меня по-русски. Мне казалось это неплохой идеей, но в результате я получил ласковое прозвище «Каорюша», которого не мог не стесняться. «Здравствуйте, я Каорюша», – язык не повернется такое сказать. Особо не задумываясь, я назвал Нину Юкико.[3] Она спросила меня – почему, и я выкрутился: потому что у тебя кожа белая, как снег. От ее взгляда не ускользнула моя грустная улыбка, и она серьезно сказала:

– Наверное, так звали женщину, с которой вы расстались.

Я тоже состроил серьезное лицо и ляпнул первое, что пришло в голову:

– В Саппоро такое имя непременно придется всем по душе.

Вдобавок я легкомысленно пообещал когда-нибудь взять ее с собой в Саппоро. Но она резко ответила:

– Все японцы, которых я встречаю, обещают мне то же самое. Все говорят, что отвезут меня в Саппоро. Но что я буду делать в Японии? Служить забавой для японских мужчин? Не хочу этим заниматься. Не для того я учила язык Он пригодится мне для другой работы. Вот объясните мне: японцы так проявляют природную вежливость или просто бессовестно врут?

Вот уж не ожидал, что меня примут за барыгу, поставляющего русских красавиц в японские ночные клубы. У меня и в мыслях не было, что имя Юкико может стать прозвищем девушки легкого поведения. Я ответил так же резко:

– Вру ли я бессовестно или просто вежлив от природы, узнаешь в другой раз.

Я положил руку на стол рядом с рюмкой, как на клавиатуру рояля. Нина прикоснулась к моей руке своими длинными пальцами. Ее ногти были коротко подстрижены, словно демонстрировали нежелание их хозяйки работать соблазнительницей японских мужчин.

– Берегите себя. Может статься, вам захочется свести счеты с жизнью. Не умирайте, пожалуйста, очень вас прошу.

Это было сказано так неожиданно, что я прямо рот раскрыл от удивления и украдкой поглядел на свое отражение в оконном стекле, за которым простиралась ночная тьма. Даже если я отмечен печатью смерти, самому вряд ли удастся ее разглядеть. Мне захотелось узнать, что думает Нина, и я спросил:

– У меня что, на лице написано, что скоро умру?

Нина покачала головой, растопырила пальцы, как краб свои клешни, и легонько погладила меня по руке. Может, здесь раньше останавливались самоубийцы, а такие странные слова поддержки – знак внимания постояльцам гостиницы? Что ж, примем их с благодарностью.

– Когда соберусь умирать, отправлюсь в места потеплее. Вот тогда и возьму тебя с собой в Саппоро. Или ты хочешь поехать со мной на Итуруп, чтобы не дать мне покончить с собой?

Нина неопределенно улыбнулась и поспешно встала. В то же мгновение, нарушив затянувшуюся паузу, раздался пронзительный телефонный звонок, будто кто-то следил за нами. Нина взяла трубку, сказала пару фраз и объявила мне:

– Теплоход пришел. Отправление через четыре часа.

С прибытием теплохода в гостинице с привидениями наступает оживление: идет подготовка к приему гостей. Персонала здесь немного, поэтому Нину, которая осталась в ресторане, чтобы поужинать со мной, попросили срочно помочь, и наша трапеза была закончена.

– Идите отдохните в номере, я позову вас за два часа до отправления, – сказала Нина, и я послушно выполнил ее распоряжение.

3

Чтобы не отстать от Нины, я пил водку залпом и опьянел сильнее, чем предполагал. Только я лег на кровать, как стены комнаты поплыли и завертелись. Я закрыл глаза, пытаясь справиться с головокружением, и сон с реальностью поменялись местами. Теплоход уже вышел из порта, двигатель работал на полную мощность. В каюту, где я спал, по одному, по двое заходили пассажиры, выбирали себе место, ставили вещи, стелили одеяла и укладывались спать вповалку. Постепенно каюта наполнилась шепотом. Говорили не только по-русски, слышался и китайский и корейский язык. В японском можно было различить диалекты Киото, Акиты, Хакаты и других мест. Мне никогда не доводилось плавать на кораблях беженцев, набитых как консервная банка, а тут, похоже, был как раз такой случай. Но разве теплоход плывет не на Итуруп? Откуда же на нем так много японцев? Наверное, он идет до Итурупа с юга через Японское море, Вакканай и Корсаков. Женщины, которым в каюте не хватило места, некоторое время нерешительно топтались около моей подушки, затем одна из них, встретившись со мной взглядом, сказала: «Спасибо», – и легла ко мне в постель. Остальные последовали ее примеру. Койка скрипела всякий раз, когда качало теплоход или когда женщины переворачивались во сне. Одна из них настойчиво пыталась заговорить со мной по-японски – знакомый голос, но чей, я никак не мог вспомнить. Может быть, той певицы, что научила меня петь фальцетом? Вроде бы похож. А может, моей жены, которую я оставил в пригороде Калифорнии? Только я подумал о ней, как мне показалось, она здесь, с дочерью на руках. Я чувствовал присутствие женщин, тяжесть и движение их тел, но лица их оставались неразличимыми. Смутные образы. Горячечный шепот:

– Если уедешь туда, обратно не вернешься.

– Не волнуйтесь. Я пока не собираюсь умирать. Для меня сейчас опасней быть в Японии.

В это мгновение в дверь каюты постучали. Спящие вповалку на полу тотчас исчезли. Не стало и загадочных женщин, лежавших со мной в постели. Только стук в дверь продолжался и за пределами моего сна. Пошатываясь, я открыл дверь и увидел Нину.

– Осталось два часа. Пойдемте в порт.

– Спасибо, – хрипло ответил я.

– Вы в порядке? Захмелели, наверное? – Нина погладила меня по спине.

Не успело стошнить от морской болезни, как уже мутит от водки. Стоит мне напиться, и в комнатах моих снов собираются мертвецы и те, от кого давно не было вестей. Похоже, между миром снов и страной мертвых ходит регулярный паром, на котором покойники катаются туда-обратно. Может быть, я стал ощущать их близкое присутствие потому, что сам старею? Моя жизнь давным-давно достигла своего пика и теперь идет на убыль.

Каменный пояс, 1974





Нина проводила меня в порт. Когда я садился на теплоход, она попросила:

ДЕНЬ СЕГОДНЯШНИЙ



– Если встретите мать, скажите, что приеду повидать ее на день рождения.

НА УДАРНЫХ СТРОЙКАХ

– Значит, мы еще увидимся с тобой, правда?

Нина посмотрела на меня снизу вверх и ответила:

– Да, наверное.

Иван Уханов

Я хотел пожать ей руку, но она засмущалась и на прощанье коснулась меня щекой.

ШТУРМ ГАЗОВОГО ВАЛА

Положив вещи в каюту, я сразу вышел на палубу. Провожающих было мало. В темноте я разглядел Нину и помахал ей рукой, а она кинула что-то в мою сторону. Я перегнулся через перила и поймал какую-то деревянную рогульку. Острый сучок впился в ладонь. К нему была привязана длинная красная нитка, второй ее конец остался в руке у Нины, как ленточка бумажного серпантина, который бросают с японских причалов отплывающим на кораблях.

Рис. В. Пястолова

Раздался гудок, теплоход отошел от трапа, Нина энергично разматывала нитку. Красная нитка раскачивалась на ветру, закручивалась мягкой петлей, тревожно дрожала. Вскоре, под напором ветра, нитка натянулась и беззвучно лопнула в воздухе – один ее конец, выписав незнакомую русскую букву, скрылся в волнах, а другой, привязанный к деревяшке, продолжал тянуться к порту, будто оставил там свою любовь. Я вытянул нитку, намотал ее на деревяшку и спрятал в карман. Деревяшка хранила в себе искренние чувства и пожелания Нины, так что я не мог выбросить ее и решил сохранить как талисман.

Ветреным ноябрьским днем 1966 года бригада Степана Дмитриевича Иванова несла предпраздничную трудовую вахту. Ее разведочная скважина № 13 находилась в степной равнине, в пятидесяти километрах к юго-западу от Оренбурга, на левом берегу Урала.

Обычно над Охотским морем нависали тяжелые тучи, но сегодня – случай редкий – в нем отражались звезды и луна. Правда, смотрелись они как на экране телевизора с плохой антенной. Хотя небо и было ясным, ветер не утихал ни на секунду и звезды с луной все время покачивало.

— Ребята, сюда! — радостно позвал Иванов своих помощников Юрия Стукалова и Василия Саблина. — Носом и сердцем чую: газ тут богатый. Вот понюхайте…

С радостью к бурильщикам пришла и тревога: что за газ они поймали? Опасно было далее бурить «втемную». Однако Иванов сказал:

— Пойдем осторожно, потихоньку…

4

И вновь загудели мощные дизели. Глубже и глубже уходила в землю стальная игла буровой…

— Помню, шестого ноября, когда город был в праздничном убранстве, мы с начальником оренбургского геологического управления Ильей Абрамовичем Шпильманом срочно выехали на буровую, — поделился воспоминаниями о памятном дне Алексей Михайлович Воронов, второй секретарь Оренбургского обкома партии. — Бурильщик открыл задвижку, и ровный мощный гул газовой струи заглушил голоса людей. Когда газ зажгли, в небо взметнулся огненный факел. И задрожала под ногами земля. Давление газа достигало 200 атмосфер… Удачная попалась скважина…

Я заранее узнал, как работает корабельный бар: всего один час днем и два вечером. В остальное время его металлическая решетка была заперта. Никаких драгоценностей и золота там, конечно, не было – только бутылки со спиртным. В то редкое время, когда бар открывался, его немедленно заполняли пассажиры – наверное, боялись, что не успеют выпить, – и уже в час дня у стойки вырастала огромная очередь. Я подумал, что выпивка неплоха для профилактики морской болезни, и заглянул в бар, но пристраиваться в хвост длиннющей очереди мне не хотелось, и я стоял поодаль, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

А мне вдруг вспомнилось чье-то хорошее изречение, что счастливая случайность выпадает лишь на долю подготовленных умов. Заглядывать, «внюхиваться» в недра оренбургской земли геологи начали лет сорок назад. Мнения специалистов, правда, были противоречивы, но все они оценивали южную часть территории области как геологически очень сложную: мощная толща солей «маскировала» здесь характер залегания более глубоких подсолевых пластов. Не случайно почти все геолого-геофизические работы были сосредоточены в северо-западных, более перспективных районах области. Еще до войны возле Бугуруслана геологи обнаружили богатые запасы промышленной нефти. Вместе с башкирским месторождением они и составили огромную Волго-Уральскую нефтегазоносную провинцию, названную «Вторым Баку».

Зато без должного внимания оставались южные районы области до 1960 года, пока не было создано Оренбургское территориальное геологическое управление.

Столик в глубине оккупировала молодая компания. Наверное, японец на теплоходе – явление редкое, и, увидев меня, они на секунду замолчали. То ли демонстрируя свое гостеприимство, то ли просто из любопытства парень постарше поманил меня рукой. Крепкие ребята в зеленых свитерах и синих тренировочных штанах смущенно улыбались. Мне протянули стакан с водкой, я взял его и был принят в компанию. Они догадались: японец тоже зашел в бар, зная, что выпивку дают строго по расписанию.

Сейсморазведка упрямо настаивала: газ должен быть где-то рядом!

Они пили так, будто кто-то за ними гнался. Наливая водку до краев в простые пластиковые стаканчики, они придумывали разнообразные тосты, чтобы поскорее выпить: «за возвращение горбуши в родные реки» или «за то, чтобы лето на острове было на месяц дольше». Они выпивали стакан залпом, кто-то с безучастным видом, кто-то поморщившись. Так запросто, будто поливали цветы водой или заливали бензин в бак Слово «водка» родилось от слова «вода», и пьют ее не ради наслаждения тонким вкусом. Это не изысканное вино, а скорее вода, которая опьяняет. Когда пришел мой черед говорить тост, я пробурчал по-английски, следуя их манере:

Около двух тысяч газоразведчиков пробурили десятки скважин (в том числе и несчастливую № 13) и застолбили контуры «Оренбургского газового вала».

– За вас, чтобы не сдохли от тоски на трезвую голову.

Он вытянулся вдоль реки Урал овальной полосой 100 на 200 километров в осях и толщиной продуктивного пласта в 500 метров. Гигантский газгольдер вмещал в себя миллиарды куб. метров газа!

Водка по пищеводу дошла до желудка, и они засмеялись. Всего их было девять, среди них три девушки, одна прилично говорила по-английски и переводила мои слова. Крещение водкой состоялось, и ко мне одна за другой потянулись девять рук Каждый называл свое имя, и я чувствовал тепло и силу их рукопожатий. Бритоголовый Антон, позвавший меня Николай, хриплый Юра, усатый Володя, стеснительный Саша, Борис с тиком, Анна с золотыми зубами, Оля, говорившая по-английски, и большегрудая Нина… Значит, и на теплоходе есть Нина, тихо усмехнулся я.

Я спросил, не живут ли они на острове, бритоголовый Антон ответил, что они студенты Приморского рыбного института, едут на практику на итурупский рыбозавод. Анна с золотыми зубами спросила меня, зачем я еду на остров.

В настоящее время, как уверяют сейсмологи и геофизики, эта цифра начинает стареть. Не так давно вскинулся огненный столб из скважины № 17, показав, что и на глубине 2200 метров есть мощная залежь газа. А ведь до недавних пор дном оренбургского газового резервуара считалась отметка 1750 метров.

– Отдыхать, – ответил я.

Все рассмеялись и снова решили выпить. На столе грудой лежала закуска, купленная ими перед отъездом. Здоровенные огурцы, красная икра, копченая колбаса, сыр, сало. Николай сказал:

Теперь, когда смотришь назад, все представляется простым и понятным, и уже не видятся героями те, кто, споря с собственными неудачами, ломая сопротивление ученых-скептиков и самой земли, проникали в ее сокровенные тайники. Главный геофизик Оренбургского геологического управления Юрий Артемьевич Гличев, начальник этого управления, лауреат Государственной премии Илья Абрамович Шпильман, главный геолог по нефти и газу Анатолий Васильевич Овчаренко, начальник геологического отдела треста «Оренбургнефтегазразведка» Николай Семенович Можаев, главный геолог этого треста Андрей Артемьевич Воробьев… Их знакомство с оренбургским газом шло не только через лабораторные пробы и анализы, не только по картам сейсмических профилей, но и, как говорится, с глазу на глаз. Иногда газ проявлял непредвиденное коварство.

– Любимое блюдо сибиряков, – и предложил мне сало. Все они ели засоленное свиное сало, чтобы накопить подкожный жир, спасающий во время лютых морозов, и смягчить ударное действие водки на желудок. Опять пили до дна, перестав понимать, о чем говорит твой собеседник и о чем говоришь ты сам.

Однажды осенним днем жители Оренбурга и прилегающих к нему поселков услышали страшный гул, будто ухнула где-то гигантская пушка. Солнце вскоре село, скользнуло за горизонт, но багровый закат на юго-западе от Оренбурга не стирался с неба всю ночь. Люди выходили на балконы домов, с тревогой разглядывая огромное, как бы в темноте ночи пляшущее зарево.

Я пошел вздремнуть, а проснулся только вечером.

Вот что случилось. Из скважины произошел небывалый по мощи выброс газа. Давление было таково, что огненный смерч с ревом вскинулся до самых облаков. Земля вокруг напоминала раскаленную плиту. Ни подойти, ни подъехать.

– Доброе утро, – с улыбкой приветствовали меня соседи по каюте – пожилые супруги в одинаковых спортивных костюмах. Их внук приклеился к иллюминатору, тяжело вздыхая время от времени. Я слез с койки и улыбнулся – он сердито посмотрел на меня исподлобья. Ему было не больше пяти лет, но он уже пропитался тоской, и я проникся к нему дружеской симпатией.

Пылающая скважина, казалось, ждала, когда устанут с ней бороться. Но люди не отступали. Газовый факел вскоре был взят «за горлышко и задушен». Укрощением огненной стихии руководил главный инженер управления Иван Васильевич Чумаков и главный инженер Предуральской экспедиции Вадим Константинович Макаров. Авария обошлась без жертв, хотя рабочие под прикрытием водяного зонта прорывались почти к самому подножию факела. Тракторист Павел Егоров и крановщик Виктор Зикунов, едва не поджарившись в кабинах, после шутили: «На фронте под пулями было легче…»

Мне захотелось побыть одному, и я вышел на палубу. Небо на западе сочилось кровоточащей раной. Я задрал голову и обнаружил, что чайки путешествуют вместе с теплоходом. Может, они принимают его за остров? Не знаю. В любом случае поживиться здесь есть чем. То и дело из мусорного отверстия, как из задницы, вываливались пищевые отходы, и чайки стаей слетались на них. Когда и как до них дошло, что теплоход устраивает им кормежку?

Да, газ требует от человека всех его знаний, полной отдачи внимания, труда, таланта, воли, высокой бдительности. Даже к плененному, загнанному в кухонные конфорки газу человек подходит в сопровождении многих и многих строжайших инструкций.

Стоит тут пояснить. Оренбургский газ агрессивен, в нем много сероводорода. Нужны особая сталь, оборудование, не поддающиеся его воздействию. В отечественной практике еще не доводилось осваивать газ с таким высоким содержанием сероводорода. Вместе с тем сероводород — замечательное сырье для получения дефицитной серы. Подсчитано, что себестоимость оренбургской серы в два раза ниже самородной.

На пустой желудок сильнее укачивает, поэтому я пошел в столовую, хотя есть мне не хотелось. Меню точно то же, что и днем. Бифштексом на теплоходе называли безвкусный фарш, которому придали некую форму и относительно съедобный вид. Я поел одной гречки, которая шла гарниром к бифштексу. В баре студенты рыбного института опять пили водку с прежним энтузиазмом. На этот раз я встал в очередь и купил им «пьянящей воды». И снова череда бессмысленных тостов. В первое мгновение после выпитого каждого передергивало. Водка, которую мы пили днем, была получше. Сначала мне показалось, что мой рот набит колючками, а потом стало кисло, как от желудочного сока. «И это тоже пьют?» – с сомнением подумал я, а Оля-переводчица посмотрела на меня и, угадав мои» мысли, сказала:

* * *

– Наверное, водку всю распродали, да?

Издали газзавод похож на огромный оранжевый корабль.

– Так что же мы пьем? – спросил я. Оказалось, разбавленный, подслащенный девяностошестиградусный голландский спирт.

На строительстве объектов комплекса занято было тридцать крупных организаций девяти министерств. Все они подчинялись управлению строительства «Оренбургэнергострой».

– За здоровье! – поморгав глазами, сказал тост Борис с тиком.

Секретарь парткома управления — Владимир Корнеевич Максименко. Лет пятнадцать назад тогда еще Володя Максименко на ударной стройке домны № 2 Орско-Халиловского металлургического комбината возглавлял ее комсомольский штаб. Жаркие были деньки. Но домну комсомольцы сдали в срок.

Всех забавляла комичность ситуации: пить за здоровье пойло, которое сводит в гроб. Я спросил:

– Вам так хочется сократить среднюю продолжительность жизни россиян?

А Максименко ждала новая стройка. Ириклинская ГРЭС. Всесоюзная. Комсомольская…

Юра хрипло рассмеялся и ответил:

И снова костры, палатки, вагончики, бездорожье целинной степи…

– Ты ведь тоже пьешь. Говорят, японцы живут дольше всех в мире, а русскому мужику умереть в шестьдесят – самое оно. Быть долгожителем в России тяжело. А на том острове, куда ты плывешь, еще тяжелее. Если бы японцы стали жить на Итурупе, продолжительность их жизни здорово уменьшилась бы. Я не со зла это говорю. И не пытайтесь поселиться на этом острове.

Вряд ли он собирался заводить разговор о территориальной принадлежности островов, но, похоже, как русский патриот, хотел, пусть в шутку, предупредить меня.

– Неужели там так трудно жить? Есть же японцы, которые жили на Итурупе.

Осень 1971 года. В степи под Оренбургом разворачивается строительство комплекса газзаводов. И тут Максименко — вожак коммунистов Всесоюзной, ударной…

Услышав мои слова, молчаливый Саша, который все время сидел потупившись, вдруг поднял на меня лаза и спросил:

– Сколько тебе лет?

Глубже залегли на лбу морщинки, засеребрились виски. Говорят, ранние сединки украшают мужчину. А я смотрю на Владимира Корнеевича и думаю, что ему бы выспаться хорошенько… Он с улыбкой махнул рукой:

Я сказал:

– Скоро пятьдесят.

— Сейчас как-то и сон не в сон. Готовится к пуску вторая очередь газзавода. Утрясаем последние неувязки, недоделки. В последний момент их всегда оказывается много.

Саша пробормотал с понимающим видом:

– Значит, ты тоже хочешь умереть побыстрее.

Окинув меня приветливым взглядом, добавил:

— Хорошо, что приехали… Для начала можете побывать у нас на планерке.

Вот и Нина из Корсакова спрашивала, зачем я еду а остров – не с собой ли покончить? Неужели у меня на лице написано, что скоро умру?

Очередная планерка в кабинете секретаря парткома стройки проходила шумно.

— Тише, давайте по порядку, — то и дело напоминал Максименко, легонько постукивая карандашом о графин.

– Нет, и в мыслях такого нет. Я обычно пью напитки получше.

Рапорты сыпались.

Переводя мои слова на русский, Оля засмеялась. Немного с запозданием рассмеялись и Саша, и большегрудая Нина. А Борис с тиком сказал сердито:

Вчера исчезла вдруг вода в поселках, столовые не работали, люди уехали на объекты без горячего завтрака… В женском общежитии какие-то хулиганы выбили стекла, влезли в окна… Со стройки ушло, уволилось шестнадцать человек.

– Угостил бы меня такими напитками.

Максименко, хмуро сдвинув брови, заносил что-то в толстенькую записную книжку. По ходу разговора отдавал распоряжения, информировал:

5

— Авария устранена. Столовые работают. Обед будет горячим… Хулиганы пока не арестованы, но фамилии их уже установлены. Сегодня разберемся.

Теплоход бросил якорь в открытом море. Я посмотрел на остров с палубы и невольно вздохнул. Я рассчитывал увидеть яркие огни Курильска – единственного на острове города, но меня встречали жалкие огоньки, напоминавшие тусклые лампочки в туалете горных хибарок Я не знал, что и сказать, – такая тоска меня охватила. Лучше бы эти оранжевые точки были светлячками. Тогда по крайней мере не думалось, какая убогая здесь жизнь. А я-то своей пьяной головой воображал оживление и веселье и огромное светящееся табло «Добро пожаловать на Итуруп!». Смешно.

Из многотиражки докладывали: поступила заметка «Иней на чайнике». Монтажник весь день работает на студеной высоте, а приходит домой — ему согреться негде. В комнате общежития холод. И другое письмо:


«Чем заняты приехавшие на стройку студенты? Толкутся, пылят, лишь бы день провести…»


Тоскливо. Слишком тоскливо. И холодно к тому же. Неужели сейчас сентябрь? Не видел я раньше таких сентябрей. Говорят, в Охотское море зима приходит на три месяца раньше, но с другой стороны остров омывается Тихим океаном, и рожденные в тропиках тайфуны и атмосферные фронты должны приносить сюда лето. Я связывал свои надежды с тихоокеанским берегом, обращенным к Японии.

А вот еще письмо:

В ожидании лодки пассажиры теплохода вышли с вещами на палубу. Студенты рыбного института – любители сокращавшей жизнь воды, и человек пятнадцать, от силы, местных жителей. Для пожилых супругов с внуком Итуруп, видимо, тоже был конечным пунктом. Бабушка держала сонного мальчугана за руку, он еле стоял на холодном ветру. Она подбадривала внука, но бабушкины слова пролетали мимо его ушей. Прикорнуть бы где-нибудь и поскорее окунуться в сны, – всем своим видом говорил он.


«Студенты Оренбургского пединститута носилками таскали песок и гравий и посыпали дорожки возле здания КИП. Но уже через два дня на этом месте экскаватор проложил две глубинные траншеи, и от дорожек не осталось и помина».


Послышался скрип цепи, и с борта судна опустили ржавую лестницу. К нему тут же пристала качающаяся на волнах лодка, и человек семь сидевших в ней пассажиров стали подниматься по шаткой лестнице. За ними выстроилась группа из двадцати мужчин, так ретиво рвущихся в бой, словно у них внутри работали турбины реактивных двигателей. Когда последний пассажир поднялся на борт, они с дикой скоростью, расталкивая друг друга, бросились вверх по лестнице, словно брали теплоход на абордаж Я заподозрил неладное, когда команда «пиратов» волной хлынула на теплоход, не обращая никакого внимания на покидавших его пассажиров. Проводив взглядом загадочную группу, мы начали спускаться. Один из матросов встал на середине лестницы, передавая вещи. Пассажиры осторожно спускались вслед за своим багажом. Дойдя до последней ступеньки, они прыгали в качающуюся лодку. Для стариков и детей – эксперимент на выживание. Стоит погоде немного испортиться – и суши не видать. Теперь понятно, почему теплоход никогда не ходит по расписанию.

О бесхозяйственности говорили многие. Только проложат наземные коммуникации и тут же на этом месте начинают прокладывать подземные, тянут трубопроводы, канализацию, кабели. Огромное здание КИП едва не развалили, подрывая его со всех сторон бульдозерами и экскаваторами.

Бульдозер таранным ударом снес высокую кирпичную кладку — вчерашний труд целой бригады каменщиков. Схватили друг друга за грудки два бригадира. Но разве по их вине эти трудности?

Прошло полчаса, пока все, кто ехал на Итуруп, не пересели в лодку, в которой уже находился один важный пассажир – подержанный японский автомобиль. Сбоку на его двери сохранилась надпись, без утайки рассказывавшая о его прошлой жизни: «Кокусай копу».[4] Вот уж действительно такси, пересекающее границы государств.

— Нет, — сказал Владимир Корнеевич, — не трудности это, а заурядная бесхозяйственность. Мускульный энтузиазм сейчас смешон.

Старые суда, похожие на груды ржавого железа, контейнеры в пятнах, будто в ожогах, гнилые покосившиеся домишки, брошенные железяки и деревяшки, наполовину утонувшие в грязи. Пейзаж, выхваченный из тьмы лучом лодочного фонаря. Когда лодка приблизилась к пирсу, я заметил там неясное копошение под оранжевыми фонарями. Глаза привыкли к мраку, и, присмотревшись, я увидел возбужденных, расталкивающих друг друга людей. Студенты рыбного института со смехом наблюдали за перепалкой портового служащего в форме и жителя острова в больших сапогах.

Руководители, отдав все силы строительству завода, забыли о «тыле» — о планомерном строительстве жилья, объектов соцкультбыта. Завод в ближайшие недели будет пущен, прибыли кадры эксплуатационников, но многим из них негде будет жить…

Я спросил, что случилось, и Оля-переводчица сказала:

Первая очередь газопромышленного комплекса, — продолжал Максименко, — вступила в строй, дала газ. Миллиарды кубометров дешевейшего оренбургского газа хлынули в города и села Урала, Среднего Поволжья, Московско-Горьковской зоны и в другие районы страны. Мы прокладываем последние метры сложных коммуникаций…

– Да ничего особенного. Просто всем хочется выпить водки в баре теплохода, как тем парням, что уже поднялись на борт. Боятся, что не успеют.

Максименко вмиг посуровел, называя фамилию одного «отличившегося» руководителя. Потом ткнул себя в грудь.

Если вода, приближающая смерть, вызывает такой ажиотаж у молодежи, остров этот раем вряд ли назовешь. Неужели здесь не продают нормальную выпивку? Разве нет других развлечений, кроме как подняться на изредка заходящий в порт теплоход? Возбужденный вид молодежи был красноречивым ответом на мои вопросы.

— Можете заодно и меня прочесать. Поделом. Мягковат я… Все хочу, хочу построже, но…

Был конец рабочей смены. Я смотрел в окно. На площадку валил широкий поток строителей. Невольно ожидаешь толкотни… Как всех разом-то увезти?

Пассажиры сошли с лодки очень быстро, и жаждущая водки толпа бросилась на борт, оттеснив меня. Глаза тех, кто, отпихивая друг друга, рвался на теплоход, разительно отличались от глаз тех, кто сходил на берег. У приехавших во взгляде была тоска, у стремившихся на теплоход – надежда. Видавшая виды лодка будто отделяла светлую сторону жизни от темной.

Ан нет. Один за другим аккуратно подкатывают автобусы, забирают людей и вытягиваются на шоссе маршевой колонной.

Проводив провинциалов чуть презрительным взглядом, я обернулся на теплоход, стоявший в открытом море. И от удивления не поверил своим глазам. Теплоход «Любовь Орлова» отражался в темных морских водах, шикарный, как дама в вечернем платье с блестками. Ярко сверкающий огнями ночной замок, внезапно появившийся в тоскливом северном море. Не мираж, не картина, садись в лодку – и ты там. По сравнению с портом, который я увидел с борта, в сверкающем теплоходе были мечта, блеск, соблазн. Он притягивал и манил, заставлял забыть о тоске, которой веяло от огней города. Очарованные юнцы слетались на его свет, как мотыльки. Им нужна была не только водка, но и другой мир, воплотившийся для них в этом теплоходе. Те, кто там побывал, знали: и в баре, и в ресторане, и в женщинах, которые там работали, нет ничего особенного. И все равно этот манящий свет не давал им усидеть на берегу.

До города полчаса езды, до прилегающих к стройке поселков и того меньше. Часть строителей живет в утепленных вагончиках. А часть — в пятиэтажных домах. На стройке девять столовых, шашлычная, десять магазинов, два клуба, две средних школы, поликлиника, четыре медпункта, два детсада, две библиотеки с читальным залом каждая, три бани.



Кончилась планерка. Мы остались один на один с Максименко.

Взглянув на часы, он сказал с сожалением:

– Встретимся в баре на острове, – попрощались со мной студенты рыбного института, отправившись с пирса по своим адресам.

— Мне сейчас на бюро… А то бы мы поездили, посмотрели стройку… Давайте завтра?

Жители острова возвращались домой. Я остался ждать хозяина дома, где мне предстояло поселиться. Предполагалось, что человек по имени Иван Богданов на первое время приютит меня в своей семье. Он был моим ровесником, больше я ничего о нем не знал. Ни как он выглядит, ни кем работает. Каждый встречный мужчина казался мне Богдановым. Кроме меня, японцев здесь не было, поэтому я ждал, когда Богданов первым обратится ко мне. На меня поглядывали издалека, но заговорить со мной никто не спешил. Я прождал пятнадцать минут, наблюдая под оранжевым светом фонарей, как выгружают «Кокусай коцу». Наконец ко мне подбежал запыхавшийся парень в военной форме и буркнул: «Николай», пожал мне руку с такой силой, что чуть не переломал кости, и затараторил что-то по-русски. Я пытался понять, о чем он говорит, по выражению его лица. Наверное, он сказал, что пришел меня встретить по просьбе Ивана. Я взял свои вещи и пошел вслед за Николаем.

По личному опыту я знал: когда сопровождающий тебя начальник машет бригадиру и тот, нехотя отцепив страховой пояс, по сплетениям труб спускается с десятиметровой высоты, когда он, как-то обеспокоенно улыбаясь задубелым на морозе лицом, подходит к тебе и неловко протягивает руку, ты перед ним вдруг чувствуешь себя праздным и виноватым.

Я сделал шаг – земля ушла из-под ног, сделал другой – вздыбилась вверх. Корабельная качка давала себя знать и на суше. Мы поднялись по грунтовой дороге с глубокими автомобильными колеями в грязи. Николай привел меня к сборному домику. Навстречу вышел внушительных размеров мужик с красной мордой, на которой будто нарисовали белой краской пару-тройку морщин, он улыбался, сверкая золотыми зубами.

— Хорошо, согласен. А пока пристроили бы вы меня на недельку в чью-нибудь бригаду, — попросил я Максименко.

– Добро пожаловать на Итуруп, – поздоровался он.

— А что? Это идея, — подумав, согласился Владимир Корнеевич.

Было непонятно, то ли это официальное лицо, то ли просто влиятельный человек на острове, то ли обычный рыбак Николай старательно переводил, коверкая английские слова. Меня попросили показать паспорт и визу. Мужика с золотыми зубами звали Михаилом Павловичем, он записал в тетрадку номер моего паспорта и прочие данные и сказал, что будет оказывать мне всяческое содействие в исследованиях. Даже пригласил как-нибудь в ближайшее время в гости, пообедать.

— Есть у нас бригада водителей «КРАЗов». Всегда на колесах…

С улицы донесся гудок автомобиля. Николай открыл дверь:



– А теперь провожу вас к Ивану.



Меня ждал микроавтобус японского производства. Затемненные стекла, тюнингованный бампер – без сомнения, раньше на нем разъезжали по улицам ультраправые, вещая через динамики свои призывы. Как ни смешно, на стекле поверх черной пленки белела наклейка: «Верните Северные территории!» Вместо приветствия я спросил у водителя, знает ли он, что там написано.

* * *

– Наверное, пожелание удачи в пути, – ответил он. Такая наивность умиляла. Водитель очень гордился своим автомобилем.

Короткий час обеда на исходе. Покуривая, машинист ловко взбирается в кабину. Один за другим к экскаватору подъезжают зеленые длиннотелые «КРАЗы».

Вскоре и Юрий Андреевич Власов подрулил. Не знаю почему, я безошибочно угадал в нем бригадира. В движениях легок, быстр, собран. Ему лет тридцать пять. Он жестко тряхнул мою руку и пригласил в кабину.

Дороги на острове оказались ужасными, и главным достоинством машины была ее надежность. Кузов микроавтобуса бронированный, так что хоть медведя собьешь – все нипочем. Настоящее сокровище: и больных перевозить, и японцев доставлять к могилам родственников, и военных на охоту. На острове нет такси, звони – приедем.

— У вас не кабина, а целый кабинет! — усаживаясь на широкое новое сиденье, заметил я.

Машину бросало из стороны в сторону: она съехала с грязной грунтовой дороги на бездорожье – сплошные лужи и выбоины. Мы остановились у квартала трехэтажных домов. «Что мы забыли в этих трущобах?» – подумал я, но, видимо, здесь и располагалось мое первое жилье. Я вышел из машины, вокруг было темно, и я угодил в лужу. Похоже, бетонные коробки поставили прямо посреди болота. Я открыл деревянную дверь с пружиной, и в лицо ударил влажный воздух, запахло помойкой. Дверь закрылась с жутким скрипом, стало темно, хоть глаз выколи. Николай чиркнул спичкой, освещая путь, и мы стали подниматься по провонявшей мочой лестнице. Может быть, из-за того, что планировка этого дома напоминала старые японские дома с двумя квартирами на лестничной площадке, я испытал дежавю. Мне казалось, что когда-то давным-давно я уже бывал здесь, открою дверь – и мне навстречу выйдут господин Коно и госпожа Танака, мои соседи из детства.

— Да, машина у меня большая, работящая. Двенадцать тонн враз берет на спину…

Николай постучал в дверь на втором этаже слева. Ему тотчас ответил пронзительный голос. Вот и квартира Богдановых, которую мне подобрали в турагентстве на Сахалине. Меня встретила женщина, назвавшаяся Катериной, – супруга Богданова. Она преподавала английский в школе на острове. Ее улыбка тоже сверкала золотом. Теперь я буду каждое утро благодарить ее златозубую улыбку. Катерина станет моими ушами, моим языком. На острове много людей с золотыми зубами. Может, здесь такая традиция – хранить свое богатство во рту?

Машина то и дело вздрагивает, покачивается и как бы оседает от тупых толчков. Это экскаватор опрокидывает в кузов тяжелые ковши грунта. И вот кузов полон. Взревев, «КРАЗ» медленно ползет от котлована.

Ивана не было дома, он обещал вернуться часа в два ночи. Из дальней комнаты вышли дочь и сын Богдановых. «Света, Олег», – назвались они и тут же ушли обратно. Был двенадцатый час ночи, на два часа больше, чем в Японии.

Со встречными машинами разъезжаемся борт к борту, впритирку. Посторониться некуда: слева — глубокая траншея, справа — насыпь, лес бетонных опор эстакады. С утра подмороженная грязь теперь растаяла, густо наслаивается на колеса. Но «КРАЗ» идет уверенно, без пробуксовок. Он тяжел, колеса его достают до бетонки, которую тут проложили еще в начале строительства.

— Когда боец в атаке, он не смотрит, начищены ли у него сапоги. Возьмем высоту, тогда и сапожки начистим, — шутливо высказывается Юрий Андреевич, как бы оправдывая неприглядный вид дороги. — Конечно, по асфальту лучше ездить. Только стройка не на асфальте, а из земли вырастает.

Принимать у себя мужчину-иностранца в столь поздний час, когда мужа нет дома, – есть из-за чего поволноваться. Чтобы не испугать женщину, я ссутулился, старался говорить тихо и не делать резких движений. Катерина смущенно вынесла из кухни ломтик черного хлеба со щепоткой соли на пластиковой тарелке и протянула мне. Наверное, лет тридцать назад я видел по телевизору, как на советской космической станции хлебом-солью встречали американских астронавтов. Потребовалось некоторое время, пока я вспомнил, что это обряд, означающий гостеприимство.

Впереди нас толчея людей. Это только на первый взгляд кажется, что смешались в сплошную толкотню. А приглядись, у каждого свое дело, спешное и необходимое.

– Это ваша кровать.

— Давайте немного посторонимся, — Власов с добродушной улыбкой смотрит через ветровое стекло кабины на встречного «КРАЗа» и плотно прижимает свою машину к насыпи. Кабина резко кренится, я повисаю над Юрием Андреевичем. В тот же миг он энергичным кивком приветствует промелькнувшего мимо водителя.

В углу у стены, отгороженная занавеской, стояла самодельная кровать из подобранных на берегу досок. Сейчас ее застелили накрахмаленным бельем, но обычно, видимо, использовали как диван. Треугольная гостевая каморка, наспех сооруженная в углу, была меньше камеры-одиночки в тюрьме. В турагентстве в Южно-Сахалинске мне пообещали отдельную комнату с трехразовым питанием. Закусив нижнюю губу, я вспоминал лицо лысого турагента, подозрительно бойко расхваливавшего достоинства квартиры. Могу представить себе его невозмутимую физиономию, если я вздумаю обратиться к нему с жалобой на невыполненные условия: «У вас же есть отдельная кровать, отгороженная занавеской».

— Это наш парень, из моей бригады. Дмитрий Парчагин, — ловко выравнивая машину, с гордецой говорит Власов. — Старый друг. Мы с ним еще Чиркейскую ГРЭС в Дагестане строили.

Как я дышу во сне, сколько раз переворачиваюсь, когда встаю в туалет – частная жизнь за занавеской даст ответы на все эти вопросы.

— Большая у вас бригада?

Не спрашивая моего согласия, меня сделали членом семьи Богдановых. Я улыбнулся Катерине, чтобы она не заметила моего разочарования.

— Десять человек… Шесть водителей «КРАЗов», два машиниста экскаватора и два их помощника. Комплексная, механизированная, землеройная — так называют нашу бригаду.

– Извините, у нас так тесно, – сказала она и достала бутылку водки. Я открыл чемодан и отдал ей привезенные в подарок чай, губную помаду и летнее кимоно.

— Хорошие ребята?

– Чувствуйте себя как дома. Мы с Иваном покажем вам все, что захотите. И в лес можем сводить, и на горячие источники, и на рыбозавод.