– Ты когда-нибудь задумывался о положении императора или наследного принца? Иногда государство лишает человека голоса. И император, и наследный принц – это люди, у которых есть свои желания и интересы. Но им запрещено говорить о них.

Значит, Фудзико, избранница наследного принца, узнала, что он за человек, прониклась к нему симпатией и готова ответить на его любовь?! Несколько лет назад она спрашивала у Андзю: «А господин Хидэномия – влиятельный человек?» Теперь она испытывает к нему такие чувства, которых не вызывал у нее Каору. Конечно, симпатия и любовь – это разные вещи. Но нет таких законов, которые запрещают симпатии перерасти в любовь. Фудзико пока балансировала в пространстве между симпатией и любовью. Между наследным принцем и анархистом. Пока Каору постепенно терял доверие Фудзико, наследному принцу удалось добиться ее понимания и симпатии. Поэтому можно было не сомневаться: чувства Фудзико были уже не посередине, они склонялись в сторону наследного принца. У Каору не осталось козырей. Следя взглядом за Каору, который не знал, что сказать, Фудзико продолжила:

– Наверное, у тебя совсем другой путь, чем у меня. Ты не можешь смириться с государством, которое отнимает свободу личности… Ведь так? В глубине души я стремлюсь к той же свободе, что и ты. Именно поэтому я хочу, стоя на стороне государства, прилагать усилия к тому, чтобы каждый человек стал хотя бы чуточку счастливее, чем сейчас. Я хочу работать не в интересах государства, а пусть ненамного, но смягчить его гнет. Вот в чем моя позиция. Я выбрала работу сотрудника ООН, а не поэта или певицы. Я считаю, что у меня есть обязанность добросовестно делать то, что в моих силах.

Значит, Фудзико считает, что быть супругой наследного принца – такая же работа, как в ООН? И никакой игры сладких чувств, никакой любви? Фудзико старалась отнестись разумно к тому нелепому положению, в котором она оказалась. Она считала, что это самый справедливый и безопасный выбор и для Каору, и для наследного принца, и для семей Токива и Асакава. Каору ненавидел ее рационализм. Чувства Каору, которые когда-то вызывали в Фудзико томление и негу, теперь не находили в ней ответа.

– Когда ты отказалась от любви? Перед тем как уехать в Нью-Йорк, ты, я помню точно, сказала: «Я могу уехать куда угодно, потому что знаю: ты меня любишь». А еще ты мне пообещала: «Я постараюсь быть честной со своими чувствами. Давай взрастим нашу любовь, чтобы в будущем она распустила самые прекрасные лепестки». Я помню каждый звук, каждое твое слово. Эх, значит, наша любовь уже умерла, да?

– Любовь не умирает. Живо и обещание, которое мы дали друг другу в Нью-Йорке. Если ты не забыл о нем.

Почему она вновь пыталась напомнить об уговоре, определяющем их отношения? Фудзико не смела отдаться влечению момента, так как же она могла при этом говорить о вечной любви?

– Я не забыл. Что бы ни случилось, я тебя не предам и останусь на твоей стороне. Но и ты пойми, как это тяжело: желать тебя, не зная, когда исполнится это желание. Я не могу забыть той ночи. Дай мне хотя бы один шанс провести ночь вместе с тобой. Дай хотя бы немного помечтать о любви со светлым будущим. Иначе… я сломаюсь.

Каору взял Фудзико за руку и благоговейно коснулся ее щекой. Фудзико погладила Каору по лицу прохладной рукой, запустила пальцы в его взъерошенные волосы. Она не отвергала мольбы Каору, а ободряюще гладила его по голове, по щекам. Каору потупился и уткнулся Фудзико в колени. Восстановились иллюзорные отношения брата и сестры.

Безжалостные часы показывали время расставания. Каору на мгновение успокоился, голова его лежала на коленях у Фудзико, но перед его грустными, покрасневшими от слез глазами проносились кошмарные видения.

Если бы рутинные система и порядок, господствующие в обществе, пришли бы в еще больший упадок, если бы эта страна находилась во власти дурной политики, не дававшей шансов на улучшение, Фудзико тоже превратилась бы в анархистку. Если бы разразилась война, случилось землетрясение или мятеж, похитить Фудзико стало бы проще простого. Но какая власть, какая мудрость, какая трагедия смогли бы растопить заледеневшую любовь Фудзико?

– Мне жалко наследного принца. Он любит тебя, а в твоем сердце пусто. И у наследного принца, и у анархиста одна и та же беда. Однако я могу впасть в отчаяние, а принцу и этого делать нельзя. А-ах, бедное его высочество!

Фудзико была поражена ироничным тоном Каору, она отвернулась от него и посмотрела в окно. Глядя на мертвый пейзаж подземной автостоянки, Фудзико плакала. Каору понял: она плачет потому, что они больше не увидятся. Он поднял голову с ее колен и погладил ее по щеке. Ему хотелось хотя бы вытереть своей рукой слезы, которые были пролиты и по его вине.

– Мне пора, – сказала Фудзико высоким голосом, немного в нос. Чтобы мокрые глаза поскорее высохли, она старалась вести себя как можно бодрее. Боясь натолкнуться на ее холодный ответ, Каору не стал говорить ей: «Давай встретимся еще раз».

Фудзико шумно вдохнула и на выдохе решительно выпалила:

– Береги себя. Я не прощаюсь. – С той же решительностью она открыла дверь автомобиля.

Каору машинально вытянул руку, пытаясь коснуться плеча выходящей Фудзико, но рука поймала лишь аромат ее духов. Он смотрел на удаляющуюся спину Фудзико, и пульс в висках стучал все сильнее. Он поднял и опустил плечи, стараясь унять сердцебиение. В груди все сжималось от страха потерять Фудзико. Как утопленник, хватающийся за соломинку, Каору выскочил из машины и побежал за ней.

Когда стоявшая в лифте Фудзико заметила Каору, в мольбе тянувшего к ней руки, двери уже начали закрываться. Но она придержала железные створки, не дав им спрятать себя. Каору проскользнул в лифт, решительно обнял Фудзико и попытался поцеловать ее.

Лифт медленно пошел вверх. Фудзико не отвергала поцелуя.

Они оторвались друг от друга, и лифт тут же открыл свои двери на первом этаже, полном опасности. Оставив Каору в одиночестве, Фудзико вышла в шумный холл и исчезла в толпе. Спускаясь на лифте, Каору произнес:

– Поверю Фудзико. Любовь не умирает.

7

7.1

Как только он открыл дверь, в нос ему ударил омерзительный запах: воняло потом и табаком. О непрошеных гостях говорила и снятая обувь, которая валялась в прихожей. Он решил посмотреть, что творится внутри, но, войдя в комнату, заметил перед собой черную тень и в то же мгновение получил удар в бок Потеряв равновесие, он свернулся калачиком на полу, туг его пнули в подбородок, и он потерял сознание.

Он пришел в себя от запаха жареного мяса. Глаза завязаны плотной повязкой, ничего не видно, руки заведены за спину и связаны, он лежал на животе и даже ногами пошевелить не мог. Он не понимал, что произошло, и не представлял себе, что будет дальше. Жарилось мясо, и в сладком запахе пригоревшего сахара и соевого соуса ощущалось что-то жуткое. Непрошеные гости молча ели жареное мясо. Что они задумали, было непонятно. Видимо, они раздели Каору, поскольку он лежал в одних трусах в неловкой позе, лицом вниз. Парни, похоже, не собирались ни красть деньги и драгоценности, ни похищать Каору. Наверное, мясо было съедено, они рыгали и курили. Скорее всего, мучения только начинались. Не в силах вытерпеть зловещее молчание, Каору спросил:

– С какого перепугу вы жрете мясо в моем доме? Ответил мужик с низким голосом:

– Пока ты торчишь здесь, в Японии, мы будем приходить сюда поесть каждый день.

Мужик картавил, но, судя по всему, он был японцем. Наверняка он связан с теми, кто посылал ему письма с угрозами.

– Кто вы такие? Кто вас прислал?

Теперь ответил второй, он говорил на диалекте района Кансай:

– А мы добровольные помощники. Научим тебя раскаиваться в своих поступках.

– Я понял. Мне надо уехать из Японии. Я сделаю так, как вы хотите, теперь можете убираться отсюда.

Но, как видно, они никуда уходить не собирались. Вдруг его ударили по спине, стало трудно дышать.

– Выпей-ка коктейлю.

Они перевернули Каору на спину и засунули в рот что-то вроде воронки. Он догадался: его хотят лишить голоса. Он резко выдохнул, вытолкнул воронку и взмолился:

– Остановитесь!

В ответ последовал удар кулаком в висок.

– Заткнись. Все равно тебя никто не услышит. Здесь отличная звукоизоляция.

Парни явно получали удовольствие от издевательств над Каору. Он перестал оказывать бесполезное сопротивление. Одного только он не мог вынести: ни за что ни про что лишиться голоса.

– Что там у тебя за коктейль? – спросил парень из Кансая, и второй ответил ему:

– Водка, бутылка соуса «табаско», порох, и еще я отбеливателя добавил.

– Разве от такого голос пропадет? Нам-то надо, чтобы он больше петь не смог. Давай ему пасть порвем, что ли.

Рана на виске саднила. Лишиться голоса – то же самое, что потерять мать или Фудзико. Голос был для Каору молитвой, его прошлым и будущим. Голос должен принадлежать ему, пока над его телом не закроется крышка гроба. Нужно вступить с ними в сделку. Какая им польза от того, что они лишат его голоса, той неотъемлемой составляющей, которая делает его самим собой? Что же придумать, чтобы они поняли это?

– Даже лишив меня голоса, денег вы не получите.

– Послушай, ты! Думаешь, если я родом из Кансая, так у меня в башке калькулятор крутится?

– Так чего ты хочешь?

– Мы от тебя ничего не хотим. От твоего голоса бабы сходят с ума. Надо заставить тебя замолкнуть, чтобы вернуть рассудок бабам всего мира.

– Вряд ли вы слышали, как я пою. Хотите послушать? Я могу и бабским голосом петь.

– Какая разница, слышали мы или нет?

– Пусть споет. Голос-то у него, поди, странный. Дадим ему спеть напоследок, все равно скоро голосу конец.

С завязанными глазами, со связанными руками и ногами Каору лежал голый на полу, а картавый мужик вынул из штанов ремень, ударил Каору и прикрикнул:

– Ну, пой же! А не запоешь, так убьем, кукушонок!

Он не мог ни сопротивляться, ни убежать, и ему не оставалось ничего другого, как петь. Чтобы избавиться от нынешних страданий и попытаться изменить намерения его мучителей, он завопил во весь голос:

– Эвридика!

Это убитый горем Орфей проклинает свою судьбу над телом любимой жены Эвридики!

Мужики расхохотались и, хлеща Каору ремнем по голой груди и ногам, заорали:

– Ну-ка спой что-нибудь подушевнее!

– Ладно. Тогда перестаньте бить меня. – Каору предчувствовал, что когда-нибудь на него обрушится подобная беспричинная агрессия. Почему – он не знал. Он много раз видел похожий сон. Может быть, благодаря этому сну он смог внутренне подготовиться к наихудшему развитию событий. Его сковывал страх, переполняли сомнения, сможет ли он спеть. Но если он не споет, пытка продолжится. Разве не пением он всегда решал свои жизненные трудности? Он пел, когда пришел в дом Токива. Разве ему не нужно было петь, чтобы успокоить души умерших отца и матери? А для чего он развил свой голос и, достигнув совершенства, вышел на сцены Европы? Ради уважения и любви покойной матери и Фудзико. Этот голос создавался долгими годами. Молитвы семьи, что жила любовью и музыкой, помогли ему родиться на свет. Каору вдохнул через нос, превратил свое избитое тело в единый музыкальный инструмент и запел. Чтобы пробудить в своих мучителях сострадание, он выбрал песню Хибари Мисоры «Саке в печали».

Пока еще он не потерял голоса, доказательства того, что он – Каору Нода. Пока еще он не потерял Фудзико. Потому что он поет. Прекратив петь, Каору лишится своего прошлого и исчезнет из этого мира. Так думал он и пел, не умоляя о спасении собственной шкуры, а ради тех, кто когда-то любил его.

Мужики притихли и дослушали песню до конца. Картавый сказал:

– Закроешь глаза – и будто баба поет.

Парень из Кансая добавил:

– Жалко такой голос грохнуть.

Неужели в них проснулось сострадание?

Картавый спросил:

– Ну, что делать-то будем? Лишать его голоса? А может, позабавимся с ним? Чего интересного, если мы голоса его лишим? Тебе, поди, тоже захотелось? Странный у него голосочек-то. Так и хочется…

У Каору были завязаны глаза, и он не видел, что они собираются с ним сделать. Неужели его голос пробудил в них желание убить его?… Значит, «Саке в печали» станет его последней песней? Способны ли они услышать его завещание? Каору сказал:

– Остановитесь.

В его голосе больше не было силы. Но мужики не слушали его, они волоком потащили его, бросили ничком на кровать и накрыли голову подушкой.

– Намажь ему жопу маслом, – сказал кансаец картавому.

Каору догадался, что с ним собираются сделать, и попытался сопротивляться, но его стали душить, и он не мог пошевелиться. Картавый стащил с Каору трусы.

– Супердевственное оливковое масло. То, что доктор прописал, – заржал он.

Каору почувствовал в себе скользкую жидкость. Это наказание за то, что он любил Фудзико? Без всякого суда и следствия ему сейчас вынесут этот дикий приговор? Каору стиснул зубы и, терпя пытку и унижение, представлял перед собой грустное лицо Фудзико. Он увидел и профиль покойной матери. «Фудзико, неужели любовь к тебе требует такой жестокой развязки? Мама, прости мне мою гордыню и не печалься от того, что сын твой попал в такой переплет…»

Впервые в жизни Каору возненавидел свой голос, который и в мужчинах возбуждал низменные страсти.

От боли и унижения у Каору не осталось сил сопротивляться, он неподвижно лежал на кровати. Исполнители приговора курили и обменивались шуточками:

– Ты должен быть нам благодарен. Мы твой драгоценный инструмент, которым ты торгуешь, не повредили.

– Ага. Мы сделали из тебя бабу, теперь сможешь петь еще тоньше. Будет тебе наука. В мире есть границы, через которые нельзя переступать.

Произнеся это издевательское нравоучение, они удалились.

Каору не мог сдержать стонов, но у него сразу же возник план мести: «Я убью их. И того, кто отдал им приказание, найду и убью».

Голос, вызвавший грязные желания у мужиков, сводил с ума и самого Каору.

7.2

Синяки от побоев и следы от ударов ремня отзывались болью, но он был молод, и все заживало быстро. Осмотрев рваные раны в анусе, врачи сказали, что некоторое время ему придется соблюдать постельный режим. Первые три дня он лежал на животе, не шевелясь, и только через неделю наконец смог ходить. Учитывая специфический характер ран, в больнице ему предоставили отдельную палату, относясь к нему с особым вниманием. Втайне от Сигэру Андзю и Амико ухаживали за ним. Выгнав Каору из дома, Сигэру не стал навещать его в больнице. Каору никому не рассказал, что именно с ним произошло. Андзю хотела было сообщить в полицию, но он отговорил ее. Однако это не означало, что он примирился со своей судьбой: желание отомстить оставалось прежним.

В больничной палате Андзю все время плакала и корила себя: во всем, что случилось с Каору, виновата она, Андзю, устроившая его встречу с Фудзико. Она хотела подыскать место, где Каору мог бы чувствовать себя в безопасности, а она была бы рядом с ним… Но Каору сказал, что он никуда не переедет, что если бояться нападения, то они будут вертеть тобой так, как им заблагорассудится. Каору отвергал все утешения Андзю, казалось, он превращал злость в мужество, пытаясь преодолеть страх.

Все происходило у Каору дома, глаза его были завязаны, и никаких следов преступники не оставили. Но Каору хотел заманить их к себе, а Ино и Кумоторияма пообещали, что помогут ему исполнить его план мести. Каору, ничего не скрывая, рассказал им о своем унижении. Кумоторияма выразил странное сочувствие: я прекрасно знаю, какую боль ты чувствуешь. Видимо, боль от впивавшихся трусов маваси гораздо сильнее, чем могут себе представить зрители, наблюдающие за поединком сумоистов. Не напрягая ягодицы, не соберешь силы для победы. Знающие сумо не понаслышке говорили, что борцы с обострившимся геморроем всегда проигрывают. Кумоторияма пообещал: пусть только найдут преступников, а он уж заставит их испытать боль втрое сильнее, чем испытал Каору. Ино полагал, что преступники, должно быть, связаны с какой-нибудь бандитской группировкой, и неплохо разузнать об этом у дяди Кумоториямы, бывшего главаря группировки Ханада, ныне директора дочерней компании «Токива Сёдзи». Им было бы гораздо проще осуществить свой план, прикрываясь именем Киёмасы Ханады, считал Ино. Дождавшись, когда Каору выпишут из больницы, три разгневанных товарища пошли в офис Киёмасы Ханады.

Бывший главарь бандитов Ханада не забыл Каору, благодаря которому его группировка превратилась в дочернюю компанию «Токива Сёдзи». Похоже, он больше не таил зла на юнца, в руках которого оказалось будущее группировки. Прошло несколько лет, и он встретил Каору с улыбкой, как добрый дядюшка.

– Киси рассказал мне. Ты, кажется, хочешь отомстить парням, которые вставили тебе. Помнишь хотя бы, как они выглядели?

Каору мог передать только, как звучали их голоса и каковы особенности их разговора. Знал ли их Киемаса или нет, осталось загадкой, он шмыгнул носом и сменил тему разговора:

– Кстати, сам-то ты понимаешь, в какой переплет попал?

– Похоже, я кому-то помешал. Но чем, я не знаю. Если вы это знаете, то расскажите. Глупо становиться жертвой бессмысленного насилия. Что такого я сделал?

– Не бывает насилия, которое подчиняется логике. Тебе бы радоваться, что все еще так обошлось.

Киёмаса говорил те же слова, что и любители жареного мяса. Каору насторожился: даже добропорядочный дядюшка в глубине души был на стороне поедателей мяса. Киемаса продолжил:

– А любовь разве подчиняется логике? Тебе знакома такая добродетель, как уйти с достоинством\' Наблюдать из кладбищенской тени за счастьем той, которую любил когда-то, – вот что такое любовь. Разве не так?

Каору пришел сюда не затем, чтобы выслушивать проповеди Киёмасы о любви. Не скрывая раздражения, он резко ответил Киёмасе:

– Я уходить не собираюсь.

– Ты, видно, не догоняешь, – с досадой сказал Киёмаса, посмотрел на пришедших вместе с Каору своего племянника Кумоторияму и Ино, покачал головой и заорал: – Послушай, парень, я пытаюсь тебя защитить. Самое страшное только начинается. Если ты не откажешься от своей любви, против тебя ополчится вся страна. Как можно оставить в покое парня, который любит жену принца? От этого рухнет авторитет императорского двора и единство японского народа разлетится на куски. Ты пытаешься нарушить государственный порядок.

– Фудзико пока не жена принца.

– Но когда она ею станет, ты превратишься в досадную помеху. Ладно, если ты такой тупой, смотри. – Киёмаса позвал секретаря и приказал ему: – Позови Гэна и Канэсиро.

В кабинет директора вошли два парня крепкого телосложения. Одного слова приветствия было достаточно, чтобы Каору понял: это его мучители. Заметив Каору и Кумоторияму, они старались не встречаться с ними глазами. Каору небрежно встал со стула и, делая вид, что ищет сигареты, схватил стоявший в стойке для зонтов деревянный меч, обернулся и обрушил его на головы обидчиков. Не обращая внимания на попытки Киёмасы остановить его, он лупил куда придется: по макушкам, плечам, рукам парней. Схватившись за головы, те метнулись к стене, пытаясь убежать. Кумоторияма не мог спокойно наблюдать за этим, он схватил Каору, стараясь удержать его. Каору тяжело дышал, пинками раскидывал столы и полки. Он во весь голос заорал на Киёмасу:

– Значит, это твоих рук дело? Я и тебя в порошок сотру!

Кумоторияма отобрал у него деревянный меч, наставил острием на парней, приготовившихся к ответным действиям, и постарался утихомирить Каору:

– Успокойся, Каору. Если хочешь отомстить им, у тебя будет такая возможность – отведешь душу, пока тебе легче не станет.

– Да он как с цепи сорвался, – бросил Киёмаса и добавил еще грубее, чем раньше: – Короче, я приказал им напугать тебя. А меня знаешь кто попросил? Твой отец, Сигэру Токива. Чтобы показать всем, что тебя проучили. За тобой охотятся многие негодяи, и я защитил тебя, наказав первым, чтобы остальные подонки к тебе не совались. Скоро за твою голову объявят награду. Если не хочешь сдохнуть, смывайся побыстрее.

Но до Каору эти объяснения никак не доходили. Он не мог успокоиться, пока не обрушит сжатые кулаки на Киёмасу.

– Ты вообще о чем? – Кумоторияма хотел разобраться в том, что происходит.

– Директор компании «Токива Сёдзи» и господин Киёмаса сговорились уничтожить любовь Фудзико и Каору, сделать так, будто ее и не было. Эй, Ханада, разве Каору похож на террориста, который задумал свергнуть власть императора?

– Каору – просто парень, свихнувшийся от любви.

– Вот видишь. А два добровольных помощника, накинувшихся на Каору, судя по всему, элементарно испугались этого влюбленного психа. – Трясясь мелкой дрожью, Ино пытался сопротивляться Киёмасе, подтрунивая над ним изо всех сил.

Киёмаса засопел и прикрикнул на Ино:

– Эй ты, заткнись!

В уголках его губ пузырилась слюна, он напыщенно изрек:

– Защищать Японию – значит защищать императора.

– Ничего подобного! Как можно защитить Японию, не защищая ее народа? – не сдавался Ино.

– И спорт, и искусство, и политика – все это существует по воле императора. Нынешняя Япония остается Японией именно потому, что есть император. Разве не так? Приходят ли Черные корабли[20] или оккупационные войска, император не меняется. Чтобы Япония была самостоятельной страной, свободной от посягательства других государств, император должен сохранять священную неприкосновенность. А если такие отбросы, как вы, начнете пачкать императорский двор, куда покатится Япония?

Ино, которому было приказано молчать, заявил во всеуслышание:

– Он живет в довоенной Японии.

Киёмаса зыркнул на него и продолжил еще громче:

– Его величество господин император – символ доброты, он несет на своих плечах печали нашего народа. Даже если Япония обнищает, императорский двор останется. Потому что в сердцах японцев правит его величество господин император. Народ любит его и обязан заботиться о нем.

Ненависть Каору подхлестывала Ино. На висках у него бились синие жилки, он яростно набросился на Киёмасу:

– Значит, вы избивали Каору, чтобы выполнить эту обязанность? Ничего себе забота об императоре! Вы просто используете его имя, чтобы оправдать свое насилие. Говоря об уважении к императору, вы угрожаете тем, кто не разделяет ваших взглядов, издеваетесь над ними и делаете вид, что государство и вы – это одно и то же. Если вы действительно уважаете императора и хотите сделать что-нибудь для Японии, охраняйте здоровье и безопасность народа, о котором заботится сам император. Если вы настоящие патриоты, вам стоит навлечь небесную кару на политиков и бюрократов, которые обманывают народ ради собственной корысти.

– Эй ты, левый писака! Разве твоя газетенка не связана с императором? Это же вы прячете грешки политиков и бюрократов.

– Я могу бросить газету в любую минуту. Я сейчас выражаю свое личное мнение.

– Да что ты можешь сделать?

Каору шумно выдохнул, расслабил напряженное тело и, пытаясь разрядить окружающую обстановку, сказал:

– Мы не за этим сюда пришли. Господин Киёмаса, скажите, кто хочет выгнать меня из Японии? Может, существует какой-то серый кардинал? И отец и вы, похоже, боитесь его.

– Нет никаких кардиналов. Я тебе говорю о чувствах народа. Весь народ ждет счастливого брака принца и рождения наследника. А факт твоего существования задевает народные чувства.

– Кто это сказал? Народные чувства – чьи это чувства конкретно? У наследного принца свои чувства, у меня – свои.

– Хватит передергивать. В следующий раз точно убью. – Глаза Киёмасы налились кровью, он надул губы и стал похож на вампира.

Кумоторияма и Ино оробели и замолчали, только Каору впился ненавидящим взглядом в Киёмасу, будто провоцировал его.

– Меня так просто не убьешь, – сказал он. – Киёмаса Ханада, ты мне угрожал и нанес мне увечья. О причинах этого ты сам мне сказал. Я засажу твоих парней за решетку. Вот тогда и станет понятно, кто стремится меня выгнать. Если мир узнает о том, что я любовник Фудзико, все сразу станет ясно. Тот, кто от этого больше всего потеряет, и будет моим врагом. Вот тогда-то я и выведу его на чистую воду. Не люблю неясности и непонятности. Ино, напишешь статью?

– Да, – сказал Ино, заикаясь.

– Идиот, твой папаша тоже повязан.

– Он выгнал меня из дома. Вы с отцом разоритесь вместе. Никто не убьет меня и не выгонит. Я не хотел становиться террористом, но при таком раскладе я хоть в террористы, хоть в анархисты подамся.

– Я же сказал тебе: за тобой охотятся и другие негодяи.

– А с какими политиками они связаны?

– Не твое дело.

– О, значит, такие политики есть? Я вытащу на свет этих воротил теневого мира.

– У теневого мира свои правила, он уберет тебя. Несчастный случай. И никакая полиция не разберется. Вон спроси у своего писаки. Газеты не посмеют писать о теневиках. Ни газеты, ни полиция тебе не помогут.

– Какая разница. Я хочу умереть. Меня загнали в угол, и теперь один выход: похитить Фудзико. Все равно ведь умру.

Киёмаса посмотрел своим дьявольским взором на зловеще улыбавшегося Каору и прищелкнул языком от досады. Наверняка Каору блефует. Но если этот парень, которого следует похоронить во мраке, вылезет на свет и растрезвонит всем о том, как ему угрожали, его отношения с Фудзико, которые нужно сохранить в строжайшей тайне, тоже станут известны всему миру. Тогда слухов не избежать. Серый кардинал так и останется в тени, и получится, что всему виной Киёмаса, в одиночку организовавший это преступление. Да еще, поди, свалят на него всю ответственность за то, что ситуация развивалась наихудшим образом.

Киёмасе с горечью приходилось признать: он недооценил отчаянного юнца, считая, что стоит припугнуть его потерей голоса – и тот, поджав хвост, умчится за границу. «Нужно что-то придумать, чтобы этот парень и впрямь не превратился в террориста», – решил Киёмаса.

Ясное дело, сам он не собирался отступать от своего намерения до конца поддерживать авторитет императора – души правого движения. Но чувства Каору заставили его поумерить свой пыл. Этот юнец то ли не знал страха, то ли просто обезумел. Если распалить его еще сильнее, так и самому недолго обжечься.

– На какие условия ты согласен? Что нужно, чтобы ты тихо и спокойно испарился из Японии?

– Не мешайте моей любви. Помогите мне встретиться с Фудзико. Любовь еще не закончилась. Если вы можете тайком нападать и пытать меня, то сможете также защитить и устроить встречу с Фудзико.

– Что ты несешь?

– Нужно сделать вид, что я сбежал за границу. И просто не мешать мне. Пора платить за те увечья, что вы мне нанесли.

– Еще раз встретишься с ней – и на самом деле исчезнешь.

– Обещаю уехать. Лишившись ее, я потеряю всякий смысл находиться в этой стране.

Киёмаса решил подстраховаться. Выгнав Каору за границу, он мог бы повысить свою репутацию в теневом мире: мол, его угрозы подействовали, и Каору сбежал, испугавшись за свою жизнь. А потом хотя Киёмаса и топал ногами от досады: подумать только, этот сопляк обвел меня вокруг пальца! – но ненависти к нему не испытывал. Ему и самому было странно, с чего это он так разминдальничался. Поразительно, как Каору удалось убедить даже этого журналюгу: на них вообще полагаться нельзя, а тот вещал с пеной у рта. Нет, не туда парень расходует свои силы, обидно просто! Ему бы пару крутых команд в подчинение, а он тратит свою страсть ради одной бабы. Как такое понять?…

– Ладно, делай что хочешь.

– И еще одно. Накажи сам тех парней, которые напали на меня.

– И что мне с ними сделать?

– Пусть отрубят мизинцы и засунут себе в жопу.

– Ублюдок! – рассвирепел кансаец с короткой стрижкой-химией.

– Вконец обнаглел! – свирепо зыркнул картавый.

В следующее мгновение Кумоторияма бесшумно подскочил к ним и ударил ладонями по лицу. Они отлетели к стене, обливаясь кровью.

– Носы я вам переломал. Теперь гвозди, что ли, в жопу заколотить? – рассмеялся Кумоторияма.

– Спасибо. Остальное – дело господина Киёмасы. – Каору опять стал хорошим парнем и поклонился Киёмасе.

– Почему вы слушаете его? – обиженно спросили те двое, но Киёмаса прикрикнул на них:

– Заткнитесь, – и сказал Каору: – Даю тебе три дня на отъезд за границу. Когда все будет готово, возвращайся. Но я не могу организовать твою тайную встречу. Пусть Киси и писака постараются. Понял? Как встретишься с ней – исчезай. Это мое условие. Обманешь – не только тебе не поздоровится.

Услышав это, Ино понял, что стал заложником. Пристально посмотрев в лицо Ино, Каору сказал:

– Я свое обещание выполню.



Каору купил билет во Франкфурт и обратно, решив на время уехать из Японии, следуя совету Киёмасы. О своем обещании он не рассказал ни Сигэру, ни Андзю, притворившись, что убегает, испугавшись угроз. Ино проводил его до аэропорта «Нарита». Ожидая вылета, они ели гречневую лапшу.

– Второй раз провожаю тебя. – Ино хорошо запомнил, как Каору отправлялся в Нью-Йорк, впрочем, он запомнил и огромную грудь некой девицы. Обладательница самой большой груди в Японии Митиё снялась в главных ролях в десятке фильмов для взрослых, а теперь работала хозяйкой клуба на Роппонги. Ино даже не поленился проследить, как сложилась ее судьба.

– Раз ты выбрал профессию певца, для тебя привычно быть в дороге. Но только тебя так выгоняют из Японии. Хотя ты не сделал ничего плохого.

– Я пока не сделал ничего плохого, но все еще впереди. Чего мне бояться, раз я уже получил приговор: быть изгнанным из Японии. Кстати, Ино, ты знаешь, кому здесь лучше всего живется?

Ино не знал ответа и честно спросил:

– Кому?

– Воронам, – ответил Каору. Действительно, воронам было наплевать на закон и систему, они летали в императорский дворец, по оживленным кварталам и за город.

– Ты прав, воронам хорошо живется. Знаешь, Каору, а ты сам тогда красноногий ибис.

– Хочешь сказать, я исчезающий вид? – добродушно улыбнулся Каору.

Исподтишка наблюдая за происходящим, Ино зашептал:

– Я сделаю все, чтобы ты встретился с Фудзико. Кумоторияма поможет мне ударами ладони и пинками в спину. Пока Кумоторияма на твоей стороне, Киёмаса не сможет тебя продать. Сообщи, как с тобой связаться. Я не знаю, неделя потребуется или больше, но как только все будет готово, сразу же возвращайся.

– Не знаю, как тебя благодарить. Ты тоже будь осторожен. Если из-за моей любви тебя уволят, я ничем не смогу тебе помочь.

– Впервые в жизни меня так вдохновляет чужая любовь. Помнишь, ты сказал Киемасе, что хочешь умереть. Что тебя загнали в угол и теперь один выход – похитить Фудзико. У меня мурашки по телу побежали. Когда-нибудь я брошу журналистику, но пока этого еще не случилось, я хочу помочь твоей любви, поставив на кон честь и достоинство журналиста отдела политики.

– Можно подумать, что моя любовь – это политическое движение.

– На самом деле политике нужны такие необузданные люди, как ты. Я часто вижу политиков, которые думают только о своей шкуре, и получается, им удается скрыть все, что невыгодно для них, а газеты поддерживают их лицемерие. Есть темы, о которых не напишешь, даже рискуя головой. Чтобы раскрыть все злодеяния политиков, журналист сам должен обладать не меньшим, чем у них, авторитетом. Ничего, увидишь, когда-нибудь я сделаю то, что будет равноценно твоей любви.

Каору и Ино так крепко пожали руки, будто мерялись силой, улыбнулись и кивнули друг другу– На миг Ино представил себе, как обнимает Каору. Два молодых головореза Киёмасы раздели Каору догола, связали его и слушали его чудесный голос прямо перед собою. Не обязательно быть грубой шпаной, готовой войти куда угодно – была бы дырка, не обязательно испытывать удовольствие от гомосексуальных утех, будь он на их месте, вполне вероятно, он почувствовал бы то же самое. Ино представлял себе картавого, и его охватывала ненависть, процентов на сорок состоявшая из ревности. Оказавшись загнанным в угол, в безвыходном положении, Каору был красив, как никогда. Наверняка и бандиты Киёмасы невольно, по велению звериного инстинкта, откликнулись на эту красоту.

Окажись Каору на поле древних сражений, воины, находившиеся вместе с ним, с радостью приняли бы участие в битве, даже если б знали, что она неминуемо закончится поражением. Наверное, и враги залюбовались бы им. Неужели «мамочка с Акасаки» не прочитала на ладони Каору героической судьбы? Правда, она гадала о будущем его любви. Героям по вкусу любовные приключения, но лишь в редких случаях они находят счастье в любви. Может быть, и любовь Каору закончится поражением, но Ино не мог оставаться в стороне, побоявшись рисковать.

От гордости, что Каору рассчитывает на него, Ино покраснел, скрывая смущение, потер кончик носа и сказал нарочито грубо:

– Не дрейфь. Наша возьмет. – Даже в его интонациях ощущалось влияние Каору.

Ино отправил письмо в адрес Фудзико. На обратной стороне белого конверта он написал только свое имя: Ацуси Ино – и адрес и поставил печати: «срочно» и «лично».

7.3

ВСЕМ ГОСПОДАМ, ИМЕЮЩИМ ОТНОШЕНИЕ К ДАННОМУ ВОПРОСУ, НАДЛЕЖИТ ПРИЛАГАТЬ ВСЕ ВОЗМОЖНЫЕ УСИЛИЯ К ТОМУ, ЧТОБЫ НАСЛЕДНЫЙ ПРИНЦ ВЗЯЛ В ЖЕНЫ ТУ, КОГО ОН СЧИТАЕТ СВОЕЙ ИЗБРАННИЦЕЙ.


Это уведомление, разосланное правительством, стали называть «Манифестом о реставрации императорской власти».[21] Политики консервативного толка рассчитывали, что они воспользуются благоприятной ситуацией по случаю брака наследного принца, чтобы подавить разгоревшиеся споры об ответственности императора в войне, покончить с дискуссиями о пересмотре истории и сориентировать общественное мнение на защиту императорского двора. Находясь под давлением консерваторов, Судзуиси, которого мучила ежедневная боль в желудке, выжидал. Но политики не властны над любовью, поэтому он отвергал их вмешательство, стремясь все-таки поскорее решить проблему хотя бы затем, чтобы поправить собственное здоровье. Однако обратить волю Фудзико Асакавы к нужной цели – задача не из легких. Непреклонность Фудзико, отстаивающей свою позицию, больше всего привлекала наследного принца.

Расставленные повсеместно антенны доносили до ушей Судзуиси разнообразную информацию о личной жизни Фудзико. Пятнадцатого сентября она делала покупки с матерью в Сибуе, семнадцатого сентября ходила на свадьбу одноклассницы по средней школе, одиннадцатого октября была на концерте камерной музыки в Тяномидзу, двадцать пятого октября с семьей ездила на прогулку в Камакуру… Следов ее любовника нигде не было, а в поступках Фудзико не находили ничего подозрительного. Недавно, тринадцатого октября, Судзуиси сам устроил ее тайную встречу с принцем. Выходной день в парке аттракционов «Страна детей» в Йокогаме наследный принц провел наедине с Фудзико. Его высочество словно вернулся в детство: гулял по берегу озера, где плавали белые лебеди, катался на лодке, играл в серсо. Там он официально сделал Фудзико предложение.

– Не выйдете ли вы за меня замуж? – Наверное, принц специально выбрал эту простую фразу без всяких туманных красивостей.

Фудзико, чуть замешкавшись, ответила:

– Я подумаю над вашими словами со всей искренностью и серьезностью и дам вам ответ.

Однако она медлила. Наконец двадцатого октября дрожащим голосом она сообщила Судзуиси:

– Я не смогу больше встречаться с его высочеством. Я продолжу работать. Передайте это, пожалуйста, его высочеству.

Судзуиси был вынужден передать наследному принцу жестокий ответ Фудзико, каждое его слово, каждую фразу. Его высочество выглядел подавленным.

– Она сказала, что продолжит работать, да? – уточнил он, но тут же в его голосе появилась твердость, он произнес четко и прямо: – Я не отступлюсь.

«Видимо, дело в ком-то третьем», – подумал Судзуиси.

В управлении безопасности Судзуиси постарался прояснить слухи о любовнике Фудзико – певце с пронзительно высоким голосом. Оттуда пришел ответ: «Он находится за границей». Вероятно, глава консервативного крыла, тайно прибегнув к услугам бандитской группировки, запугал его. Скорее всего, чтобы не вызывать подозрений, эта группировка наняла каких-нибудь громил-азиатов, не вникавших в подробности. Похоже, предписания Манифеста о реставрации императорской власти выполнялись и в тех сферах, которые находились вне компетенции Судзуиси.

Если отношения Фудзико с этим певцом уже прерваны, у нее нет никаких причин сердечного свойства отклонить предложение его высочества. Значит, она просто остановилась в нерешительности перед рекой, перейдя которую она уже не сможет вернуться. Ее колебания вполне понятны. Работу в ООН легко бросить, если она надоест, а став супругой наследного принца, будешь ею всегда. Но Фудзико явно предпочитает продолжать работу. «Значит, – подумал Судзуиси, – есть возможность убедить ее, что быть супругой наследного принца – такая же работа». Если она считает своим призванием быть сотрудником ООН, надо пояснить ей, что работа членом императорской семьи может стать отнюдь не худшим предназначением. «Остается только этот способ», – сделал вывод Судзуиси.



Наступил ноябрь. Судзуиси посетил семью Асакава и попытался убедить Фудзико. Удостоверившись, что она твердо решила продолжать работу в ООН, Судзуиси указал на некоторые сложности, возникающие при этом:

– Наследный принц часто принимает иностранных гостей. Как сотрудник ООН, вы также встречаете гостей из связанных с ООН организаций, работаете переводчиком. Иначе говоря, вам все равно придется встречаться с его высочеством.

Фудзико вежливо кивала, соглашаясь с доводами Судзуиси.

– Я очень хорошо вас понимаю, – отвечала она.

– Разумеется, я не могу никому говорить о том, что наследный принц сделал вам предложение. Мне следует держать рот на замке ради светлого имени наследного принца и его будущей супруги, а также ради вашей спокойной жизни. Если пройдет слух, что вы отказали его высочеству, многие отнесутся к вам недоброжелательно. Когда вы будете выходить замуж, вам также следует сохранять это в тайне. От вас требуется всю жизнь вести себя так, будто ничего и не было.

– Как будто ничего не было, да? – настороженно переспросила Фудзико.

Судзуиси пытался говорить с ней как с ребенком, чтобы его слова не казались угрозой, но, похоже, Фудзико разгадала его намерения.

– Да. Разумеется, и его высочеству нужно будет вести себя так, будто ничего не было. Даже если он увидит вас во время официальной встречи.

– Его высочеству из-за меня придется испытывать дополнительное неудобство.

Судзуиси молча кивнул в ответ на слова Фудзико. Обычно молодые женщины думают только о себе, но она могла представить, каково будет ее собеседнику. Возможно, это прекрасное качество воспитано в ней, или же оно присуще ей от рождения. Судзуиси неоднократно ловил себя на мысли, что ему хотелось бы видеть среди своих подчиненных такую женщину. Даже подумалось: если бы наследный принц сам не обратил на нее внимание, он, Судзуиси, выбрал бы ее для него. Когда работники административных учреждений интересуются только своим продвижением, они теряют простой здравый смысл и превращаются в равнодушных обывателей. Все уже привыкли, что дипломаты не задумываются о том, чтобы вести самостоятельные переговоры, а слепо следуют американскому политическому курсу. Карьерного роста добиваются лишь те, кто родился в Токио, прошел экзамены на высокие посты, кто может много выпить, обладает изрядным здоровьем и физической силой, кто избегает риска, тихо и спокойно продвигаясь по службе. ООН мало чем отличается от административных учреждений. Судзуиси действительно было жаль, если такая умная женщина ограничит себя рамками этого скучного мира.

– Фудзико-сан, а что, если посмотреть на ситуацию с другой стороны? Общение с иностранными государствами – одна из важных задач императорского двора. От него тоже ожидают вклада в международное сотрудничество. Япония стремится к миру, желая поддерживать хорошие отношения со всеми странами, и важность дипломатических усилий императорского двора в создании положительного образа нашей страны будет возрастать. К примеру, в восстановлении утраченных в прошлой войне доверительных отношений с азиатскими странами императорский двор может сыграть роль большую, чем политики, дипломаты или сотрудники ООН. Будете ли вы работать как сотрудник ООН или как член императорского двора, с точки зрения дипломатии это одно и то же. Скажу вам откровенно. Если вы продолжите работу в ООН, ваша жизнь будет зависеть от политической ситуации в обществе. Естественно, вы не сможете действовать по своей воле. Но если вы станете супругой наследного принца, у вас появится эта возможность. Разумеется, с некоторыми условиями. Например, на обеде с президентом США вы сможете высказать ему свое мнение. Может быть, вам удастся выяснить у него подлинный смысл противоречивой американской дипломатической стратегии. Вам станет подвластно то, что недостижимо и для нерешительных японских премьер-министров, и для представителей ООН. Подумайте, какая из дипломатических работ имеет больший смысл? Ваш отец – замечательный сотрудник Министерства торговли и промышленности, он достиг значительных успехов в торговых переговорах с Америкой, но ему не удалось преодолеть рамки, созданные правительством. Вы, должно быть, хотите продолжить дело отца? Если вы станете дипломатом от императорского двора, вы наверняка сможете преодолеть ограничения, которые мешали вашему отцу. Для нас, знающих бессилие дипломатии, вы – большая надежда.

От Судзуиси не ускользнуло: на невозмутимом лице Фудзико промелькнула тень раздумья. Он тотчас почувствовал отклик логика его убеждений идеально подходила, чтобы подтолкнуть Фудзико к решению.

– Вы, наверное, знаете стихи Кэндзи Миядзавы «Не страшен ни дождь, ни ветер»?

Он хотел застать ее врасплох, но Фудзико тут же ответила:

– «Ни снег, ни летний зной меня не испугает, я буду крепок телом…»

– Да. «Лишен страстей, амбиций жадных, я тихо улыбаюсь постоянно… И если кто-то при смерти на юге, туда отправлюсь я, скажу: не бойся…»

– «И если кто-то в ссоре или в тяжбах на севере, скажу ему: бросай ты это дело, оно тебя не стоит…»

– «Никто не хвалит, никто не причиняет зла…» Мне раньше казалось, что это стихи крестьянина о том, как он представляет себе императора.

Похоже, Фудзико стало интересно, что еще скажет Судзуиси, на мгновение она перестала чувствовать себя напряженно и улыбнулась. Судзуиси без промедления сделал следующий шаг, перейдя к разговору о будущем императорского двора и государства:

– Императорский двор не может все время оставаться прежним. С эпохи Мэйдзи до сегодняшнего дня роль императора значительно изменилась. Ему нужно не только сохранять традиционную культуру и обычаи, но и разделять тревоги и страдания народа, давать ему надежду. Для этого необходимо отказываться от старых привычек, а иногда даже активно вмешиваться в политику. Императорский двор не остается безразличным к вопросам исторической трактовки. Сейчас сложно предсказать, в каком направлении будет развиваться Япония, но резкие изменения мировой ситуации непременно окажут на нее влияние. Можно предположить, что в дальнейшем Японию ожидают экономические кризисы, она окажется втянутой в новую войну, в обществе значительно возрастет роль дестабилизирующих факторов. Вероятно, я не должен говорить об этом, но восхождение на престол женщины или отмена самой системы императорской власти – вопросы не из области фантазий. Сейчас, когда иранская революция свергла династию Пехлеви, наше правительство также почувствовало опасность. Судьба – женщина капризная. Всякий монарх рискует быть свергнутым. Такова история. И именно поэтому императорскому двору следует быть в ладах с удачей. Хочется вам этого или нет, но я был бы рад, если бы вы приняли эту судьбу. Японская монархия отличается от всех других, существовавших в истории. По одним только письменным свидетельствам император правит в течение тысячи с лишним лет, и его власть над народом поддерживается не силой, а сердечной гармонией. Отдалившись от переменчивого сердца народа, не добьешься его поддержки. Невозможно править вечно только потому, что носишь титул императора. Подлинная власть дана лишь тем, кто любим не только японским, но и всеми народами, стремящимися к миру, тем, кто спасает сердца. От супруги принца требуются ум и душевная сила, чтобы принимать решения в различных ситуациях с учетом всех обстоятельств. К тому же она непременно должна представлять себе, как следует изменить систему императорской власти. Вы обладаете всеми этими качествами. Не вы отдаете свое будущее во власть императорского двора. Двор доверяет вам свое будущее. Ее величество нынешняя императрица создала прецедент по собственной воле. А его высочество наследный принц, унаследовав желание матери, ищет спутницу, которая вместе с ним займется преобразованиями.

Если бы Судзуиси попросил Фудзико: «Полюбите его высочество», ее сердце вряд ли открылось бы ему. Он пошел от противного, сказав: «Выберите то, что важнее любви». И разумеется, ему необходимо было подчеркнуть: никто не собирается лишать ее свободы. Бытует мнение: выйти замуж за члена императорского двора – значит, лишиться всех свобод, присущих обыкновенным людям. Но какая свобода у административного работника или у служащего? А тем более у их жен? Они просто привыкли называть свободой то положение, в котором находятся, – когда их жизнью управляют политическая и экономическая ситуация, бытовые обстоятельства или произвол мужа.

Фудзико должна была сама очень хорошо понимать, о чем идет речь.

Оставалось одно препятствие. Отношения с мужчиной, с которым она, судя по всему, была близка до встречи с его высочеством и которого знала еще с детства. Если она узнает, что официальная власть тайно стремится уничтожить ее любовника, она почувствует себя виноватой. Этого нужно было избежать во что бы то ни стало. Однако ненависть одного человека, если ее вовремя не пресечь, может надолго осложнить ситуацию. Цель Судзуиси – устроить все так, чтобы бывший любовник держал язык за зубами и даже порадовался свадьбе наследного принца.

Судзуиси поменял прежнюю тактику и по-дружески шепнул молчаливой Фудзико убийственную фразу, на обдумывание которой у него ушло немало времени:

– Став членом императорского двора, вы можете не разрывать духовную связь с тем, к кому когда-то испытывали симпатию. Если вы захотите, вы в любое время сможете услышать его пение.

Выражение глаз Фудзико изменилось на мгновение. Как будто она увидела где-то вдали огонек надежды.

Выйдя из дома Асакава, Судзуиси сел в такси и по пути домой, в Дайканъяму, неожиданно решил выйти в Накамэгуро. В одиночестве он выпивал крайне редко, но этот вечер был особенным. Интуиция, отточенная опытом торговых переговоров, подсказывала ему: помолвка состоится в течение месяца. Удалось ли его последним словам достучаться до сердца Фудзико? В ее отклике Судзуиси почувствовал скорее надежду, чем беспокойство.

7.4

Фудзико пока не приняла решения. Она попала в западню: отказаться от предложения наследного принца, прикрываясь работой в ООН, уже невозможно. Слова Судзуиси звучали убедительно. Получалось, что Фудзико обязана оправдать возложенные на нее надежды. Вместе с тем она понимала, как тяжела миссия, которую ей следует выполнить. От этих мыслей сердце начинало неудержимо колотиться. Отец и мать не пытались повлиять на решение дочери, но, похоже, и они считали, что у нее не осталось выбора.

Нельзя сомневаться вечно. Время безжалостно расставляет все по местам. Отныне каждое утро она будет просыпаться с мыслью о том, что должна принять решение. Она уже попала в поток, несущий ее к неизбежному финалу. Сколько ни греби против течения, это не даст ничего, разве только время на сомнения.

Фудзико мучилась бессонницей. Иногда тело ее каменело так, что она не могла шевельнуться. Она выключала свет, ложилась на кровать, и ее охватывало беспокойство: а вдруг ее тело опять лишится свободы. Она вертелась с боку на бок, расправляла руки, сгибала колени и никак не могла успокоиться. Она боялась, как бы эти тревоги не переросли в фобию, и никогда не выключала ночник. Лишь с ясным сознанием, крепко закрыв глаза, она могла приблизить сон. Но каждую ночь, перед тем как она крепко засыпала, ее поджидали сны, мешавшие принять окончательное решение.



В лесной глуши есть бурлящее от вздохов озеро. Неизвестно, насколько оно глубоко. В лесу постоянно дуют ветры, по озеру идут волны, на воду падают листья деревьев. Пузырящиеся вздохи будто пытаются сказать что-то. Фудзико прислушивается и понимает: в этом озере утонуло несметное количество глазных яблок, вот и сейчас на дне они продолжают смотреть бесконечные сны.

На берегу озера она видит мальчишку. Он убегает в лес, Фудзико – за ним. Незаметно она оказывается в замкнутом пространстве, окруженном ослепительно белыми стенами. Что это? Храм? Больница? Дворец? Сам вид помещения отвергает эти предположения. Мальчишка, который привел ее сюда, сливается с белой стеной и исчезает. Ей кажется, что откуда-то снизу, из-под ног, доносятся людские голоса. Перед ней появляются мужчины в белых одеждах, – они поднялись по лестнице. Возглавляет процессию человек, который неоднократно общался с Фудзико и передавал ее волю наследному принцу – Судзуиси. Фудзико вспоминает, что ей нужно сохранить в тайне свое присутствие, она наклоняет голову, делает вид, что оказалась здесь случайно, и спускается по лестнице. Темный подземный коридор кажется бесконечным. Мальчишка смотрит на Фудзико из-за угла в десяти метрах. На одном глазу у него повязка, на руках – перчатки для гольфа.

– Иди сюда! – Мальчишка машет Фудзико рукой, она поворачивает за угол, там почему-то стоят тории – красные ворота, как в синтоистском храме, и в ряд лежат тринадцать гробов. Мальчишка с повязкой на глазу облокачивается о ворота и улыбается Фудзико. – Ты пришла встретиться со мной.

Фудзико знаком его звонкий высокий голос.

Левый глаз мальчишки, что под повязкой, любуется пейзажами, которые скрыты в его сознании и доступны только ему одному, а правый, не отрываясь, смотрит на Фудзико.

– Что с твоим глазом?

– Продал.

– Зачем? Почему тебе пришлось его продать?

– Я хотел увидеть тебя. Мне сказали, если продам, смогу с тобой встретиться.

– Зачем ты это сделал?! Пойдем скорее, возьмем его обратно.

– Уже поздно. Я и правый глаз продал. Посмотрю на тебя, и его заберут.

Фудзико потеряла дар речи, сердце ее сжалось от чувства вины: из-за нее мальчуган лишился глаз. Но что она могла для него сделать? Самое большее – обнять его. Похоже, мальчик догадался, о чем она думает, и сказал:

– Я ни о чем не жалею.

– Но ты же не сможешь видеть…

– Я могу видеть сердцем. Мне пора, – сказал мальчишка, снял повязку с глаза и отдал Фудзико вместо прощального подарка.

– Если тебе надоест быть счастливой, повяжи ее на глаз.

Рука мальчишки, протягивающая повязку, дрожала. Ее дрожь передалась Фудзико, и она все поняла. Мальчишка был ее младшим братом, который умер, не родившись. Брат воплотился в Каору и пришел увидеться с ней.



Она открыла глаза, но неприятный осадок не исчезал.

Времени оставалось мало. Прежде чем принять решение, она должна уничтожить любовь к Каору. Чтобы перейти на тот берег, откуда не возвращаются, надо сперва избавиться от чувства вины перед единственным мужчиной, любимым ею когда-то. Хотя Фудзико и поверила словам, которые Судзуиси прошептал напоследок, она чувствовала себя обязанной сделать что-нибудь для Каору. Пусть они похоронят свою любовь, но ей необходимо было встретиться с ним в последний раз.

Наутро, после того как ей приснился этот странный сон, Фудзико пришло письмо с печатью «лично».

Прошу простить за внезапное послание.
Я Ацуси Ино, журналист политического отдела газеты А. Я друг Каору Токивы, который опять стал Каору Нодой после того, как его выгнали из дома. Причины, побудившие меня написать вам, не связаны с моей профессиональной деятельностью. Я хочу помочь другу исполнить его желание. Надеюсь, Вы поймете меня.
Сейчас Каору ввиду обстоятельств непреодолимого характера вынужден находиться вдали от Японии. Ему хотелось бы оказаться там, где он может свободно встретиться с Вами. Моя задача – позвать Каору обратно в Японию, а для этого мне необходимо узнать Ваше мнение. Как только Каору поймет, что встреча с Вами возможна, он в тот же день вернется сюда. Да, я осведомлен, что ситуация вокруг Вас делает встречу чрезвычайно опасной. Однако тщательная подготовка и осторожность помогут организовать Вашу встречу, хотя нельзя сказать, что это легко. Я прилагаю все усилия и ищу различные способы. Я осознаю свою обязанность сохранить все в тайне и несу ответственность за возможный риск
Не могли бы Вы освободить для Каору один день, можно даже полдня, в конце недели, когда не заняты на службе? Если Вы выйдете из дома за покупками или на выставку, то остальное я подготовлю сам. Каору держится за тоненькую ниточку оставшейся у него надежды. Другой конец этой ниточки в Ваших руках, Фудзико. Каору, как и Вы, подвергается риску. Он не велел говорить мне об этом, но я скажу: ему угрожали и нанесли увечья. Раны на его теле зажили, но никто, кроме Вас, Фудзико, не сможет излечить раны, нанесенные его хрупкому сердцу. Это последняя надежда Каору, которую он передает через меня, его друга. Я прошу Вас: непременно укажите мне день, удобный для вас. Пожалуйста, держите со мной связь по указанному ниже телефону. Это мой домашний номер. Если меня не будет, просто кладите трубку, а потом перезванивайте. Я постараюсь быть дома после девяти часов вечера.


В письмо была вложена визитка Ино и пригласительный билет на выставку живописи, которую устраивала его газета. Если она упустит этот шанс, больше с Каору ей никогда не встретиться. Фудзико, не сомневаясь ни секунды, написала краткий ответ на открытке, положила ее в конверт и отправила скоростной почтой.

В следующую субботу в одиннадцать часов утра я пойду на выставку Вермеера. С нетерпением жду встречи с еще одним талантом.
Ф.А.

7.5

Получив сообщение от Ино, Каору вылетел из Вены в Японию. За десять дней его отсутствия Ино выбрал подходящее для встречи место, обдумал, как лучше ее организовать. У них не было возможности обсудить вместе все детали, поэтому Ино то выступал в роли Каору, то превращался в Фудзико, тщательно разрабатывая порядок встречи. Он трижды отрепетировал последовательность действий, детально проверил сложный маршрут, призванный запутать преследователей, удостоверился в том, что место их тайной встречи не просматривается со стороны.

В назначенное время Фудзико появится в Государственном музее современного искусства и пойдет на выставку Вермеера. Разумеется, шпики последуют за ней. Здесь надо будет понять, сколько их и как они выглядят. Осмотрев выставку, Фудзико сядет в автомобиль, приготовленный Ино, и направится в магазин, а соглядатаи будут сопровождать ее. Ино приедет в магазин заранее, проводит Фудзико с первого этажа торгового зала на стоянку и посадит в автомобиль, где ее будет ждать Каору. Чтобы шпики думали, что Фудзико делает покупки, ее автомобиль останется у входа в магазин. А Ино вместе со своей младшей сестрой – у нее та же, что у Фудзико, прическа, и она наденет пальто, в котором только что была Фудзико – сядут в машину и поедут в направлении, противоположном тому, куда отправился Каору. Ино поймает преследователей Фудзико на крючок и заманит их куда-нибудь подальше. А заодно в кои-то веки поужинает с сестрой. Он не собирался посвящать сестру в свои планы-, сама того не ведая, она должна была подменить Фудзико.

По телефону Фудзико спросила, каким образом она встретится с Каору. Ино сказал, что пришлет за ней автомобиль, на котором она поедет в музей и потом вернется обратно.

Каору приехал в Токио в пятницу утром. Он остановился в гостинице «Рёгоку», никуда не выходил из номера, пока не стемнеет, ожидая появления друга. Ино подъехал на машине ко входу гостиницы и посадил в нее Каору.

– Поехали, посмотрим на океан, – сказал он, стараясь развлечь Каору на свой лад.

Они выехали на столичное скоростное шоссе в направлении Йокогамы, Каору молчал, как обычно, а Ино полушутя сказал:

– Посадить бы Фудзико в эту машину – и дальше как вашей душе будет угодно.

Каору грустно улыбнулся:

– Эти десять дней прошли в ожидании известия от тебя. Еще я простудился и лежал в постели. Ужасное ощущение – словно никакого будущего нет. У меня никогда не было способности предвидеть, но интуиция хорошая. Когда появляется хотя бы смутная надежда, на сердце становится радостно. В этот раз по-другому. Я не представляю себе, что будет со мной послезавтра. Можег статься, я полностью исчерпал себя.

– Во время болезни все становятся пессимистами.

– То же было и с моим отцом, который умер молодым. В юности он встретил любовницу Макартура. Любовь к ней стала вершиной его жизни. Больше ничего у него не было. Сын того, кто порхал, как стрекоза, сам останется стрекозой.

– О чем ты говоришь. Ведь потом твой отец полюбил твою мать и подарил миру талант по имени Каору! Твоя судьба на этом не закончится. Будут толпы женщин, сходящих с ума от твоего голоса.

– В этом голосе нет никакого смысла, если он не сведет с ума Фудзико.