– Я тоже хочу увидеться с тобой. Но прошу тебя…

– Я весь извелся. А может, он сделал тебе предложение?

– Ну вот, и ты туда же. Не волнуйся. Я своего решения не изменю. Я всем отвечаю одно и то же. Я собираюсь продолжить работу в ООН.

– А ты не можешь прийти к нам, чтобы повидаться с Андзю? Твои шпики не удивятся, если ты навестишь подругу детства.

– Это было бы здорово. Но когда мне прийти к вам? У меня очень много работы. Именно в такие моменты нужно показать: я работу бросать не собираюсь.

– Я хочу, чтобы ты всегда помнила: я на твоей стороне. Поэтому ты можешь положиться на меня. Я буду поддерживать тебя.

– Хорошо. Ты тоже верь мне.



Понедельник. Каору набрался мужества и решил прикинуться одним из преследователей Фудзико. Наверное, друзья по несчастью, не спускающие глаз со спины Фудзико, могут определить друг друга по запаху, но им и дела нет, кто маячит у них за спиной. А тогда почему бы ему, Каору – самому давнему из соглядатаев, который еще школьником провожал взглядом Фудзико, – не пристроиться куда-нибудь в конец толпы преследователей.

Восемь утра. Каору ждет Фудзико у киоска при входе на станцию Нэмуригаока. Покупает газету «Спорт», чтобы никто ничего не заподозрил. Даже в ней упоминается Фудзико. Никогда, наверное, такого не было, чтобы молодая сотрудница ООН привлекала к себе столько внимания.

Восемь тринадцать. Появляется Фудзико. Явных шпиков не видно, но три парня с сумками через плечо провожают ее взглядами. Проходя через турникет, Фудзико замечает Каору, глаза у нее делаются круглые, но она идет на платформу, не оборачиваясь. Каору следует за ней и становится в соседнюю очередь, ожидающую поезда.

Восемь шестнадцать. Она садится в переполненный вагон. Толпа тащит Каору к противоположной двери. Фудзико стоит к нему боком. Она держится за четвертый от него поручень, он пытается поймать ее взгляд и говорит бесшумно, одними губами: «Доброе утро».

Восемь двадцать одна. Толпы пассажиров выходят и заходят, Каору удается встать рядом с Фудзико. Естественно, они делают вид, что незнакомы, молча ощущают друг друга краешком глаза, надеются, что вагон качнется и они встретятся взглядом. Каору рад: он стоит так близко, что слышит ее дыхание, чувствует аромат ее волос. Но приходится смотреть на нее осторожным взглядом чужого человека, и по-другому, увы, невозможно.

Восемь тридцать четыре. Фудзико выходит из поезда. Она нарочно задевает локоть Каору своей сумкой, говорит: «Простите» – и заговорщически улыбается ему. Каору шепчет: «Удачи!» – и провожает ее взглядом. Троица с сумками, которую он видел на станции в Нэмуригаоке, радостно выходит из вагона.

На следующее утро Каору опять сел на поезд в восемь шестнадцать и проводил взглядом Фудзико в восемь тридцать четыре. И через день их молчаливая встреча повторилась. Опасаясь соглядатаев, они старались держаться подальше друг от друга.

4.5

Вот и опять наступили выходные. Фудзико позвонила Андзю. Сказала, что хочет увидеться в воскресенье. У Андзю на воскресенье уже что-то было запланировано, и она ответила, что ничего не получится. Услышав такой ответ, Каору схватил Андзю за руку и попросил ее отменить планы. Он умолял:

– Пожалуйста, придумай что-нибудь, чтобы Фудзико пришла к нам; ведь если в этот раз не получится, дальше встречаться с ней станет еще сложнее.

Он даже пообещал взамен чем-нибудь непременно порадовать ее, и Андзю сломалась.

Андзю знала: она – единственная, кто может срежиссировать тайную встречу Каору и Фудзико, но встречаться и разговаривать втроем ей совсем не хотелось. К тому же она прекрасно себе представляла, где был Каору после концерта, чем он занимался и с кем. И что ей теперь – стать бесплатным приложением к их любви? Но сейчас ситуация кардинально изменилась. Не одному Каору не терпелось поскорей узнать, что думает Фудзико о своей дальнейшей жизни. Похоже, это страшно интересовало и будущего императора.

Фудзико пришла в гости к Токива с яблочным тортом. Ее проводили в комнату, наполненную легким ароматом орхидей. Лицо у нее было немного осунувшееся, но выглядела она довольно-таки спокойной.

– Когда выхожу на улицу, так тоскливо становится. И что я сделала не так? – Фудзико сразу стала рассказывать Андзю о том, как ей теперь непросто живется, но по ее интонациям не чувствовалось, что ее это слишком утомляет.

– Не кори себя, тебя же просто позвали вместе с родителями на чаепитие в императорский дворец, и ты была на приеме ЮНИСЕФ.

Ей пока не сделали предложения, но пресса уже гудела. Что это означало? За эти несколько дней, что Каору провожал Фудзико на работу, у него возникла одна догадка. Может быть, эта шумиха специально спланирована? Сам Хидэномия мог сообщить кому-то имя своей избранницы, и его таинственный советчик решил разыграть выбор принцессы по воле народа. Были же еще кандидатуры в принцессы, так почему такая шумиха только вокруг Фудзико? Тогда получается, что Хидэномия уже определился с невестой: Фудзико. Но сама избранница пока не воспринимала всерьез ситуацию, в которой оказалась.

– А Хидэномия – влиятельный человек? – спросила Фудзико в лоб у Андзю. Каору не удержался от смеха. Фудзико так долго прожила за границей, что отвыкла от расплывчатых реалий японской жизни. В ответ на ее чудной вопрос Андзю грустно улыбнулась и пожала плечами. В отличие от Фудзико она изучала японскую классическую литературу и историю и хорошо себе представляла структуру императорской семьи.

– Даже самые важные люди склоняют голову в поклоне перед императором. А он станет императором, так что, разумеется, он великий человек. Но он коренным образом отличается от тех, кого распирает от собственной важности, он не выставляет свое величие напоказ.

– При личной встрече он производит впечатление мягкого и внимательного человека, – сказала Фудзико и посмотрела на хранившего молчание Каору.

Андзю разливала в чашки чай, спокойно наблюдая за взглядами, которые Фудзико бросала на Каору.

– Я читала в журнале, что принцу Хидэномии нравится американская актриса Джоди Фостер.

– Если бы она, подобно Грейс Келли, вышедшей замуж за принца Монако, вошла в семью японского императора, у американцев, наверное, появился бы стимул получше узнать Японию. – Фудзико со всей серьезностью поддалась на провокацию Андзю. Ее замечание можно было принять за уважение свободы выбора императорской семьи, но на самом деле она хотела задвинуть свою кандидатуру на дальнюю полку.

– Захоти они пожениться, это было бы невозможно. Даже если бы принц Хидэномия боролся за свою любовь, он не смог бы справиться с противостоянием вокруг. Да и ты, Фудзико, подходишь ему гораздо больше, чем Джоди Фостер.

Каору прервал Андзю:

– Фудзико, а если принц Хидэномия сделает тебе предложение, что ты ответишь? – Единственный вопрос, который волновал Каору.

Фудзико не долго раздумывала:

– Я не выйду замуж. Буду продолжать работу в ООН. Наверное, принца Хидэномию убедит такой ответ.

– Ты откажешь ему? – Андзю понимала решение Фудзико, но ей хотелось проверить, хорошенько ли она взвесила все «за» и «против», задумываясь о своих будущих возможностях.

– А что ответила бы ты, Андзю? Вышла бы замуж за принца Хидэномию?

– Для меня это стало бы непосильным грузом. У меня наверняка бы развился невроз. Ты приглянулась принцу Хидэномии. Вокруг полно девушек, которые могут справиться с работой в ООН, но нет той, кто успешно сыграет роль императрицы. На твоем месте я бы решила, что мне подходит стать императрицей. И для принца Хидэномии что может быть лучше?

Андзю советовала Фудзико выйти замуж за принца, и Каору не удержался:

– Ты лишишься свободы. Лучше убежать. Ты никогда больше не сможешь полюбить.

Но Андзю продолжала, не обращая внимания на Каору:

– Конечно, придется следовать форме, отказавшись от своих привычек и мнений. Но замуж в обмен на свободу выходишь не только за принца Хидэномию. Даже если вы одинаково сильно любите друг друга, не факт, что в жизни вы также будете по-настоящему равны. Я смотрю на свою мать, которая вышла замуж за директора торговой компании. Она попыталась противостоять неравенству в семейной жизни, и конец был печален. Ее опыт научил меня многому. Поэтому мне хочется более спокойной любви. Как в эпоху Хэйан. Мне кажется, сердце любящей женщины не изменилось за эту тысячу лет. В «Повести о Гэндзи» даже у императора сын уводит любимую женщину. Императрицы изменяют. Решающее право на любовь и брак принадлежало женщине. Не мужчина удостаивал женщину своим вниманием, а она управляла им. Но современная императорская семья – это мир, где невозможны ни развод, ни измена. Традиции императорского двора, когда дамы по собственной воле наслаждались любовью, прервались давным-давно, еще в эпоху Мэйдзи.[11] Знаешь, мне бы хотелось, чтобы ты, если станешь супругой принца Хидэномии, ради всех женщин нашей страны показала, что любящие друг друга муж и жена равны и в повседневной жизни. Только ты, Фудзико, способна продолжить те реформы императорской семьи, которые собиралась провести супруга наследного принца.

Каору с опаской следил за лицом Андзю: что она задумала? Как будто хотела сказать: войдя в семью императора, сможешь насладиться спокойной любовью. Фудзико, то ли разгадав тайный замысел Андзю, то ли желая тонко увести разговор в сторону, с улыбкой спросила:

– Значит, та хочешь возродить в наше время «Повесть о Гэндзи»?

Молодые женщины обменялись понимающими взглядами, а Каору почувствовал себя абсолютно лишним. Вне всяких сомнений, они мечтали о таком мире, где все мужчины: и отец, и наследный принц, и младший брат, и любимый – действовали бы по их указке.

– Я думаю, Фудзико, многие женщины встанут на твою сторону, – сказала Андзю, пытаясь вступить с Фудзико в какой-то странный преступный сговор. Но Каору, не медля, добавил:

– А я всегда на стороне Фудзико. Даже если это идет вразрез с интересами государства или семьи.

– Да, да, – высокомерно обронила Андзю. – Но мы не в силах предугадать, чего желает императорский дом. Прости, я наговорила лишнего. Давайте оставим эту тему, – сказала она, и на этом разговор о замужестве Фудзико был закончен.

Фудзико объявила о том, что скоро уезжает в длительную командировку в Нью-Йорк. Она пришла к ним в гости, чтобы сообщить об этом.

– Каору опять будет грустить. Никак вам не удается побыть вместе подольше, – сказала Андзю и посмотрела на Каору. Но он не показал огорчения, а коротко бросил:

– Даже если твоя поездка в Нью-Йорк устроилась случайно, тебе самое время уехать из Японии.

– Да, вряд ли кто-то станет преследовать меня и в Нью-Йорке, – сказала Фудзико и улыбнулась, а Каору ухмыльнулся ей в ответ:

– Как знать…

Андзю догадалась: Каору поедет за Фудзико в Нью-Йорк. Если ему захочется, он легко сможет дать концерт в Нью-Йорке. У него были веские причины отправиться туда. Если Фудзико убежит из Японии, где власть соперника Каору неоспорима и вездесуща, в Нью-Йорк, у Каору появится небольшое преимущество: ведь он свободен в своих передвижениях. В любом случае Америка – место, где Каору может серьезно заниматься музыкой и видеться с Фудзико. А до тех пор, пока она не будет там, Каору хотелось запереть под замок ее мятущееся сердце.

Андзю догадалась, что, объявив о своей командировке, Фудзико хотела бы остаться наедине с Каору, и она отправила их в сад. Интересно, о чем они договорились?

Андзю знала: заглянуть в сердце Фудзико – задачка не из легких. Пока Фудзико не поставила себя перед выбором: Хидэномия или Каору. Она твердо решила продолжать работу в ООН. Любовь Хидэномии только началась, а любовь Каору пока не созрела в сознании Фудзико. Эти двое, если не встретятся, никогда и не задумаются о существовании друг друга. Один из них – будущий император, другой – певец с голосом неземной женщины. Они слишком далеки друг от друга, и у них нет причин для соперничества или ревности.

Услышав о том, что Хидэномия неравнодушен к Фудзико, Каору не поверил своим ушам. До сих пор у Каору не было соперников. В этом смысле его любовь существовала в тепличных условиях. Хотя и с опозданием, Каору понял, что одной страсти мало, чтобы добиться успеха в любви.

Андзю делала вид, что оберегает любовь Каору, но втайне она надеялась, что Фудзико станет принцессой Киёхито. Это не важно, что у обоих до свадьбы был кто-то, к кому они испытывали нежные чувства. у него – американская актриса, у нее – японский контртенор. Андзю представила себе идеальный сценарий. Задолго до встречи с принцем Киёхито Фудзико и Каору общались как брат с сестрой. Голос Каору затронул чувства Фудзико, и она стала испытывать к нему симпатию, но ее симпатия не развилась в любовь.

4.6

Фудзико окинула взглядом сад семьи Токива и сказала, погрузившись в воспоминания:

– Помнишь, здесь устраивали праздник любования сакурой?

– Ты пришла посмотреть моих рыбок. И тогда я понял, что никогда не перестану любить тебя.

Фудзико затылком чувствовала взгляд Каору, она оглянулась, будто ей стало щекотно, и улыбнулась:

– Благодаря тебе и радость и грусть распустились пышным цветом.

Каору взял Фудзико за руку и повел к флигелю в глубине сада.

– Как много орхидей! Ты, наверное, часто сидишь в саду и любуешься ими.

Действительно, орхидеи дразнили его чувства, порождали разнообразные фантазии. Существовал целый язык цветов, и, несомненно, цветы и человеческие чувства были связаны особенной связью. Украшавшие сад и комнаты орхидеи напоминали о желаниях Каору, стремившегося к Фудзико. Но как ни красива орхидея, через пятнадцать минут на нее уже и смотреть не хочется. Если любимая подобна орхидее, то, наверное, мысли желавшего Фудзико Каору усиливались расстоянием, разделявшим их.

От шеи Фудзико исходил легкий аромат, и Каору, не удержавшись, коснулся ее волос. За пределами сада не было уголка, где бы они могли посмотреть друг на друга и поговорить. Получалось, только этот маленький сад с буйно цветущими орхидеями давал им свободу. Как бы ему хотелось запереть Фудзико в этом доме! Каору опять овладевали невыполнимые фантазии.

Заметив движение в просвете между белыми орхидеями, Фудзико остановилась. Они и не обратили внимания на Амико, которая подрезала орхидеи в саду.

– Здравствуйте. Мы давно с вами не виделись. Я Фудзико Асакава.

– Добро пожаловать, – ответила Амико и подошла, не снимая белого халата.

– У вас замечательный сад. Неужели вы все сделали своими руками?

В ответ на ее вопрос Амико сказала, глядя вдаль:

– Правда, красивый? Но орхидеи красивы сами по себе, а не для кого-то. В этом и есть смысл. Я сейчас их пересаживаю, на, возьми.

Фудзико не знала, что Амико превратила себя в пленницу сада орхидей.

Каору сидел в кресле рядом с Фудзико во флигеле, ему хотелось проверить, не произошло ли что-нибудь в ее сердце за эти две недели. Он посмотрел ей в лицо и нежно прикоснулся губами к ее губам. Но Фудзико отвернулась, уклоняясь от поцелуя, и ему ничего не оставалось делать, как поцеловать ее в щеку – по-дружески. Фудзико убрала руку Каору, обнимающую ее шею, перевела дыхание и сказала:

– Перестань. Только тяжелее будет.

– Почему? Ведь потом у нас останется еще меньше возможностей побыть наедине.

Фудзико встала, выпрямилась, подчеркнуто ровно села на колени и сказала коротко:

– Я боюсь.

Ее слова огорошили Каору, он замер в недоумении. Фудзико боится его?

– Почему? Мы знаем друг друга с детства.

– Твоя власть над моими чувствами становится все сильнее.

– А что в этом плохого? Ты когда-нибудь считала, сколько раз мы с тобой встречались? Впервые мы с тобой увиделись в парке, когда играли в мяч. Потом на любовании сакурой. Затем…

– Ты пробрался ко мне в комнату.

– И как мне это удалось! Сейчас эта история кажется мне выдумкой. Потом мы несколько лет не виделись, только доверяли свои слова почте. И в Америке мы встречались всего два раза. Потом ты вернулась, мы несколько раз случайно сталкивались, и, наконец, после концерта мне удалось рассказать тебе, что я чувствую. Да на пальцах рук можно пересчитать, сколько раз мы с тобой виделись. Прямо как Ткачиха и Пастух.[12] А теперь ты опять уезжаешь в Нью-Йорк. Я хочу достичь еще большей власти над твоими чувствами. Ты, наверное, и не догадываешься, что почти все мои радости и переживания связаны с тобой. Я хочу украсть тебя и увезти в такое место, где нет ни Хидэномии, ни императорского двора. По ночам я строю планы твоего похищения.

– Чего ты ждешь от меня?

Каору запнулся, ошеломленный холодностью Фудзико. Чего он ждет?… Да он превратился в комок ожиданий. Но они были такие смутные, что не разгадаешь. Каору поднимался по лестнице любви: одна ступенька, другая – наслаждаясь тем, что Фудзико его любит. Конечно, он надеялся, что их любовь станет еще сильнее. Но будущее представлялось туманным. Сейчас ему хотелось одного: продлить хотя бы еще немного мгновения близости с Фудзико. Вот чего он ждал. А может, Фудзико хотела отнять у Каору надежду на это? Каору осторожно спросил:

– А что, мне не стоит ничего ждать? Ты хочешь забыть, что было той ночью?

– Нет, я не могу. Той ночью я поняла, к чему стремится моя душа. Это и вызывает во мне страх.

– Чего ты боишься?

– Я боюсь чувств, которые не поддаются моему контролю. В ту ночь, когда я готова была принять тебя, я почувствовала: обратного хода не будет. Я стала подлинной собой – той, к которой бессознательно стремилась. Если я полюблю тебя, то не смогу сдержать свои чувства.

– А не лучше ли честно следовать им? Чувства не врут. Чему тогда верить, если не чувствам? Перед лицом любви логика бессильна.

Каору взял сидящую на коленях Фудзико за руку поднял ее и, обняв за плечи, повел вглубь флигеля. Там стояла фотография бабушки, которая когда-то жила здесь. Перед смертью бабушка стала честна и откровенна в своих чувствах. На фотографии в черной рамке она улыбалась, щурясь от яркого света. Да, перед самой смертью бабушка сказала Каору: «Life is short…»[13] Несомненно, бабушка часто об этом думала, только ничего уже нельзя было вернуть. А сейчас нужно объяснить это Фудзико, чтобы она поняла: раскаивается тот, кто боится раскаяться.

Каору обнял Фудзико так крепко, чтобы она не могла пошевелиться, и посмотрел прямо ей в глаза, надеясь, что избавит ее от сомнений. Фудзико отвела взгляд и сказала:

– Я чувствую себя виноватой.

– Разве в любви есть вина?

– Я не только тебя ввела в заблуждение, но и принца Хидэномию. Наверное, я одновременно предаю вас обоих.

– Можешь предать меня. Если сейчас, в этот миг ты меня любишь.

Фудзико издала вздох, похожий на всхлип, и вцепилась ногтями в спину Каору. Каору потерял всякую способность мыслить. У него не осталось никаких других способов рассказать о своих стремлениях, кроме как умолять Фудзико, жаждать ее тела. Находясь в кольце его объятий, Фудзико попятилась и прижалась к стене. И вдруг боровшемуся с сопротивлением Фудзико Каору стало легко. Оттолкнувшись спиной от стены, Фудзико бросила себя в объятья Каору, они упали на пол друг подле друга.

В комнате опять наступила тишина. Фудзико больше не отталкивала Каору и не сопротивлялась ему, она смотрела в потолок пустым взором. Безучастность Фудзико не означала, что она согласна на что угодно. На какое-то мгновение между ними образовалась пустота, будто все закончилось и никогда больше не повторится. Пытаясь заполнить эту пустоту, Каору посмотрел на Фудзико, ожидая от нее хоть какого-то отклика. Но сердце Фудзико находилось не здесь. Он прислушался к этой жутковатой тишине – дыхание Фудзико, ее пульс, несомненно, передавались ему. Здесь должна быть живая Фудзико: обратишься к ней с просьбой – и она отзовется на нее. Но Фудзико лежала будто кукла, у которой нет никаких человеческих чувств. Ее послушание было проявлением воли, куда более холодным, нежели отпор. Фудзико парализовала собственные чувства и заморозила плотские желания Каору. Он оказался в тупике. Что делать мужчине, который понял, что похитил не женщину, а куклу? Ждать, пока в теле куклы опять не затеплятся чувства.

Сколько прошло времени? Чтобы воскреснуть из этого оцепенения, нужен какой-то стимул. У входа во флигель послышались шаги. Наверняка это Андзю – пришла выяснить обстановку и поторопить их.

– Каору, – первой нарушила тишину Фудзико. Она приподнялась, посмотрела в лицо Каору, который выглядел так, будто увидел ночной кошмар, и, погладив его по волосам, сказала: – Ты почувствовал мой страх. Ты мог бы сделать со мной все, что угодно, но ты не воспользовался этим.

Каору был поражен: значит, она испытывала его. А Фудзико, будто пытаясь его утешить, водила кончиком пальца по контурам его бледного лица. К ней вернулась улыбка, которую он так любил. Увлеченность детских лет вспомнилась ему ярко и остро. У него в груди все сжалось от этой улыбки, и невольно он сказал со вздохом:

– Сестричка…

Он произнес слово, которое вырвалось у него из-под сознательного контроля. Фудзико совершенно не удивилась такому обращению, в ответ назвав его по имени:

– Каору…

Сработала сила странного соблазна. Убив в себе все чувства, отвергнув призывы Каору, Фудзико искушала его временами, которые давно прошли.

– Если бы ты был моим младшим братом, тебе не пришлось бы так мучиться.

Он был готов растаять от ее сладкого шепота. Однако если она станет для него старшей сестрой, все старания Каору, вся любовь, которую он так бережно растил, пойдут прахом. Но, будто поддавшись гипнозу Фудзико, он не мог противостоять ее улыбке. Соблазн считать ее старшей сестрой был таким щемящим и печальным, что останавливал все его мысли. Она хочет сказать: если бы они относились друг к другу как брат с сестрой, ее тревоги и страхи исчезли бы? Значит, ему всю жизнь придется кусать локти из-за того, что он младше Фудзико?

– Каору! – Из сада послышался голос Андзю. И здесь сестра, и там сестра… Он не откликался, и Андзю позвала еще раз. Каору мрачно ответил:

– Мы закончили.

Каору стоял, прислонившись к стене, и, словно окаменев, смотрел, как Фудзико поправляет прическу и одежду.



Фудзико улетела в Нью-Йорк. Бросив и принца Хидэномию, и Каору, и толпу преследователей. Перед самым отъездом она позвонила Каору и нежно сказала загадочную фразу:

– Каору, мне кажется, придет день, когда я опять полюблю тебя.

– Если ты не любишь меня сейчас, то когда полюбишь? – только и смог бессильно возразить ей Каору.

– Поверь в это, и мы опять где-нибудь встретимся и полюбим друг друга. Я до сих пор помню: ты тогда был еще совсем ребенком и спросил меня в парке, знаю ли я, почему земля круглая. Ты сказал: «Потому что Бог сделал ее круглой, чтобы те, кто расстался друг с другом, смогли опять встретиться». И точно, мы смогли с тобой встретиться, обогнув землю. Всякий раз, когда я тебя вижу, ты становишься лучше. Я не могу меняться так же, как ты. Не хотелось бы наскучить тебе. Я могу уехать куда угодно, потому что знаю: ты меня любишь. Я тоже дам тебе обещание. Я постараюсь быть честной в своих чувствах. Давай взрастим нашу любовь, чтобы в будущем она распустила самые прекрасные лепестки.



Фудзико убила любовь, пытаясь возродить отношения брата и сестры. И превратилась в спящую красавицу. Вряд ли ее разбудит поцелуй младшего брата. Каору опечалился: выходит, он был учебным пособием для чувств Фудзико. Или же ему следовало попросить ее руки и сердца? Может быть, надо было насильно сделать ее своей, не пасуя перед ее загадками, не пугаясь ее дикости? Фудзико уехала, а его сердце наливалось тяжестью, как виноградные грозди.

5

5.1

Известие о кончине императора застало Каору в Нью-Йорке.

Начиная с прошлого года все в Японии замерло и застыло из-за его болезни. Агония одного старика парализовала всю страну. Его организм был поражен раком, у него не прекращались анальные кровотечения, всякий раз ему делали переливание крови, чтобы продлить жизнь, но последние три месяца он практически не приходил в сознание. Народ следил за его состоянием и, чувствуя на себе взгляды окружающего мира, дышал тихо и ограничивал себя во всем. Токио находился в центре паралича – город погрузился во тьму впервые за сорок лет после окончания войны, когда затемнение защищало его от бомбежек. На улицах погасли неоновые огни, реклама была прикрыта, исчезли смех и улыбки из теле– и радиоэфиров и театральных залов. Если находишься в центре паралича, впадаешь в жуткую тоску – по этой причине Ино сбежал из Токио, и Каору встретил его в отеле «Челси», где обычно останавливался сам.

– Вот уж действительно ничего не поделаешь. Подумаешь, умер один старикашка, а всю Японию будто парализовало. На порнокинотеатрах черная занавеска, игровые автоматы патинко закрыты, а из телевизоров исчезла реклама. Куда ни глянь, везде император, император, император. Вот уж не знал, что японцы до такой степени обожали этого старика. Хочешь развеяться, посмотреть какую-нибудь киношку, поесть морского карася с рисом и красными бобами – и на тебе: все фильмы в прокате на руках, в магазинах – ни карася, ни красного риса, неприлично сейчас это. Вот я и поспешил сбежать к тебе в Нью-Йорк. Самолет пустой был, видно, в такие времена никто и не летает.

Окончив университет, Ино устроился работать в газету, в отдел политики. Круглый отличник, такой, что даже сам над собой посмеивался, он по крайней мере не стал аппаратным работником – тоже своего рода протест. В это время политические круги сотрясали скандалы: многие политики, связанные с правящей партией, оказались замечены во взятках. Но, похоже, из-за смерти императора эти скандалы постараются скрыть от посторонних глаз. Ино бесила позиция прессы, освещавшей события в императорской семье, и он разочаровался в работе журналистов. Все они, как считал Ино, были верными псами, бегающими за посредственными политиками. Чтобы смягчить свое разочарование, он убедил завотделом: сейчас не время киснуть в Японии, пора подышать свежим ветром мировой политики – и выпросил разрешение на двухнедельную загранкомандировку. В те же сроки Каору планировал свой первый тур по Европе: Берлин, Париж, Неаполь. Как раз те города, куда отправлялся Ино.

Сразу же после отъезда Фудзико Каору покинул Токио и вернулся в Нью-Йорк, чтобы продолжить совершенствование своего голоса женщины-призрака. Хотя и он и Фудзико жили на Манхэттене, их пути шли в противоположные стороны, не пересекаясь. Чтобы совладать с желанием немедленно броситься к ней, Каору сосредоточил все силы на певческой карьере.

Каору вновь встретился с мадам Попински, чтобы узнать, насколько лучше, по ее мнению, стал его голос. Она тотчас же позвонила своему коллеге-немцу, и Каору спел ему по телефону.

Через неделю из Берлина прилетел человек по имени Эрнст Вандарих послушать Каору. Он был немногословен. Не давал никаких оценок, а только слушал Каору с открытым ртом. Внезапно, будто очнувшись, он сказал, что хочет стать менеджером Каору и прямо сейчас заключить с ним контракт на концертный тур по Европе. Каору согласился не раздумывая. Кроме него были приглашены оркестр, состоявший из лучших студентов европейских консерваторий, и набирающие популярность молодые солисты; в программу тура входили фестивали и концерты в различных городах Европы. Мадам Попински горячо поддержала решение Каору поехать в турне – прекрасный шанс представить свой голос европейской публике.

Тем временем Фудзико провела пресс-конференцию в Нью-Йорке, где четко изложила свои намерения, не оставляя места кривотолкам. По спутниковому каналу, который транслировал эту пресс-конференцию из Японии, Каору смотрел на Фудзико, сидящую перед телекамерами в том же городе, что и он, и, покрываясь холодным потом, слушал ее слова. Она читала заранее подготовленный текст отчетливо и ясно, так, чтобы всем было хорошо слышно.

– Хочу поставить вас в известность, что я не являюсь избранницей наследного принца. Я не изменила своего твердого намерения продолжать работу в качестве сотрудника ООН и прошу оставить меня в покое.

От Ино не ускользнуло, как помрачнел Каору, услышав эти слова. Ему-то казалось, что Каору повеселеет, и он спросил:

– Что-то не так?

– Отстань, – грубо ответил тот.

Ино собирался, напоив Каору, все разузнать, но тому не хотелось говорить о Фудзико, и он обронил только:

– Женщина, которую любят все, не имеет права принадлежать кому-то одному.

На этом разговор закончился: было непонятно даже, имеет он в виду Фудзико или кого-нибудь еще.

После этой пресс-конференции все шпионившие за Фудзико вернулись в Токио.



Ино решил сопровождать Каору в поездке как его менеджер и единственный в Европе зритель, который уже знал о Каору и его таланте. Пока Каору репетировал, Ино завязывал контакты с местными журналистами, узнавал о тайных пертурбациях в политических кругах, пытаясь понять, куда движется история. А еще он нашептывал журналистам, пишущим о культуре, что есть такой замечательный контртенор Каору Нода, восходящая звезда, о которой – он гарантировал – стоило написать статью. Отношения с Каору складывались так, что рекламная деятельность стала негласной обязанностью Ино.

За день до концерта они прошли по другую сторону Берлинской стены и отправились на прогулку по главной улице Восточного Берлина Унтер-ден-Линден. Неожиданно Ино пробормотал:

– Эта стена старше нас с тобой, но скоро ее не станет.

Каору спросил, откуда он это знает, а Ино указал подбородком на людей, идущих по улице, и сказал:

– У каждого из них по отдельности силенок не хватит, но если все зрители, пришедшие послушать оперу, возьмут в руки по лому, за день они пробьют огромную дыру. На постройку стены ушло два дня, а разломать – и одного достаточно.

– Но никто и не собирается ее ломать. А начну! ломать, так их перестреляют. Погибли же те, кто пытался убежать на Запад.

– Но все-таки многим удалось убежать. Однако все считают, что Берлинская стена непреодолима. Подобные мысли – заслуга политиков. Если политика перестанет быть убедительной, стену сможет преодолеть любой. Все равно одна эпоха сменяет другую. В нашем веке разрушилось несколько крупных империй: сначала Российская, потом Габсбургов и Османская. Каждые шестьдесят лет история начинает новый цикл, и мир не может оставаться прежним. Национальное сознание тоже должно соответствовать новому времени.

– Вот и девиз правления поменялся.

– Но если стена между Востоком и Западом будет разрушена, Япония вряд ли от этого изменится.

– Значит, территория императорского дворца никогда не станет доступным для всех парком?

– Нет. Пока правит император, Япония будет оставаться такой, как есть. Император – символ того, что Япония неизменна. Сразу после поражения в войне ультраправые настаивали на том, чтобы император отошел от дел. Если даже другие страны осмеливаются совать свой нос в наши дела, определяя степень его ответственности за минувшую войну, не лучше ли вернуть императора в Киото, чтобы он жил там, тихо сохраняя изысканность древности, оставив политику и дипломатию, как было в эпоху Эдо.[14] Да и правым силам так было бы удобнее. Император объявил себя человеком, но не получил прав человека. Таков сговор консервативных политиков с Америкой. Обладай он правами гражданина, он должен был бы и жить как обычный гражданин. На самом деле со многими ветвями императорской семьи так и произошло, но не с линией, наследующей право на престол. Америка заставила нас перекроить конституцию. И политическая система, и законы, и государственное устройство, и обычаи, и культура были переделаны на американский лад, а проигравшим удалось сохранить только свою историю, берущую начало в мифах. И политики, и военные, и деятели культуры прогнулись перед Америкой, только император остался в стороне от всего.

В восемнадцать лет Каору узнал от приемного отца Сигэру историю своего деда Джей Би. Именно его дед посоветовал Макартуру не лишать императора власти, вписав его в новую систему. Сейчас Каору вспомнил об этом. Наверное, дед тоже считал, что император необходим Японии, чтобы сохранить ее такой, как она есть?

– Судьба императорского дома, вероятнее всего, окажется в руках той, кто станет супругой Хидэномии. Вот как велика роль будущей императрицы! Кстати, а как дела у Фудзико? Вы ведь пообещали друг другу встретиться, да?

– Нет…

– Хидэномия тоже ждет ее не дождется. Сразу после смерти деда не до разговоров о женитьбе. Как насчет того, чтобы воспользоваться удачным моментом и жениться на Фудзико?

– Куда мне, кузнечику, жениться на королеве пчел, – отшутился Каору, похоже, намекая, что не собирается посвящать посторонних в свои отношения с Фудзико. Но по его самоуверенной усмешке Ино догадался: Каору что-то замыслил.

Концерт в Берлине прошел успешно, но Каору спел всего две вещи и чувствовал себя неудовлетворенным. Решив выложиться по полной, он отправился в клуб. В клубе, задуманном как площадка для роллеров, играло несколько команд. Продюсер, организовавший концерт, накануне слышал пение Каору. Он и уговорил его выступить. Каору вышел на сцену неожиданно, без предварительного упоминания в программе, и спел Генделя под аккомпанемент синтезатора. Зрители онемели от восхищения и в полной тишине внимали его голосу. Удивленный молчанием зала, Каору хотел уже уйти со сцены и начал раскаиваться: выбрал место, где никто не способен оценить его пение, но тут как гром среди ясного неба на него обрушился шквал аплодисментов, и ему пришлось несколько раз бисировать.

Каору рукоплескали и в Париже, и в Неаполе. Особенно в Неаполе – на родине прославленных кастратов. Едва ли не ежедневно устраивались вечеринки в его честь, геи, любящие музыку, встречали его с неизменным радушием, а трансвеститы принимали за женщину в мужском костюме.

В конце тура Каору с Ино посетили Венецию, целый день бродили по мощеным улочкам, мостам и обходили одно за другим бакаро. Ино повторял, как попугай: встреться с Фудзико да встреться с Фудзико.

– Где тебе с ней встречаться, как не в Нью-Йорке, вдали от назойливых японских репортеров? Траур скоро закончится, и Хидэномия, поди, опять начнет ее уговаривать. А ты успей до этого закрепить с ней отношения, тогда все будет по-твоему, хочешь ты на ней жениться или нет. Даже если она когда-нибудь выйдет замуж за другого, Нью-Йорк станет для нее местом последней любви.

Аргументы Ино – плод его домыслов, не более. Но сомнения в правоте Ино не покидали Каору.

К тому же он так и не понял, что именно хотела сказать Фудзико во время их последнего свидания в доме Токива, и боялся, что его страстный порыв вновь останется безответным. Фудзико сказала журналистам: «Прошу оставить меня в покое», – но Каору показалось, что эти слова обращены именно к нему.

– Наши отношения с Фудзико никогда не закончатся. Даже если кто-то из нас умрет.



Несколько месяцев спустя, как и предсказывал Ино, люди разрушили стену. Жители Восточного Берлина, словно идущие с ночной смены рабочие, шагали по проспекту Курфюрстендамм с растерянными лицами и, не веря своим глазам, щипали себя за щеки.

5.2

После первого тура по Европе голос и внешность Каору хорошо запомнились зрителям, и предложения о гастролях потекли рекой. Мадам Попински предположила, что Опера-хаус скоро предложит ему контракт; значит, ему нужно к этому готовиться и пополнять свой репертуар. Так Каору остался в Нью-Йорке, продолжая неустанно совершенствоваться.

Господин Маккарам, который когда-то безответно влюбился в Каору и приютил его, стал профессором Нью-Йоркского университета; кубинец Энрике, живший по законам рулетки, работал автослесарем; у Чон Сон Мина был овощной магазин – словом, все вели обычную жизнь без особых потрясений. А Каору ожидало будущее, усыпанное розами, совсем не похожее на те времена, когда он впервые оказался в Нью-Йорке. Для начала Каору опять втянулся в круг общения господина Маккарама, на ежевечерних сборищах увеличивая ряды обожателей своего голоса. Пользуясь протекцией мадам Попински, он знакомился с управляющими гостиниц, врачами, депутатами Конгресса и другими известными личностями, которые обожали оперу и верили в блестящее будущее Каору.

Каору научился улыбаться важным персонам и признанным красавицам, умело поддерживать разговор и отвечать на шутки. Если у него возникало желание, он мог поужинать вдвоем почти с любым из круга своих новых знакомых – от популярной фотомодели до преуспевающего бизнесмена. Каору на собственном опыте почувствовал, как ценят сверхчеловека, поющего голосом неземной женщины, обладатели высокой мудрости, ищущие лекарство от скуки. Будешь вращаться в этом обществе – и когда-нибудь непременно встретишься с Фудзико. Каору хотелось похвастаться перед ней утонченностью и лоском, которые он приобрел.



Каору вернулся в Токио, утомленный своим триумфом. Иначе говоря, сбежал, чтобы впасть в зимнюю спячку. Он снял квартиру с хорошей звукоизоляцией в Кагурадзаке, поставил в ней полуторную кровать и пианино и затаился там. Встречаться с Сигэру и Мамору ему не хотелось, и в дом Токива он захаживал редко. Предпочитая затворничество в своей квартире, певец Каору Нода будто восстановил чайную комнату дома на противоположном берегу, где когда-то жил вместе с Куродо и Кирико. Когда он уходил из дому, в квартиру наведывалась Андзю, проветривала ее и убирала. Возвращаясь, он предавался полному безделью. Грелся на солнце у окна, выходящего на запад, и расслаблялся, чувствуя себя растением, в котором идет процесс фотосинтеза. Андзю посадила для него цветы. Она готовила ему, нянчилась с ним, слушала истории о городах, где он побывал с концертами.

Сигэру понял, что у Каору нет желания трудиться на благо «Токива Сёдзи», и не скрывал своего раздражения, высказывая Андзю все, что думает. Все вы, женщины Токива, принимаете сторону Каору, – упрекал он не только Андзю, но и Амико. Его удручало, что слава Каору могла бы служить рекламой «Токива Сёдзи», а он, похоже, всячески от этого открещивался, выступая под фамилией Нода. К тому же пел он фальцетом, от которого озноб пробирал, что было вдвойне неприятно. А если вспомнить, что этому фальцету его обучила любовница Сигэру Ёсино Хосокава – его Ёсино, которая тоже теперь сходила с ума по Каору… Ну как такое вытерпишь! Конечно, он сам был виноват, поощряя сближение Ёсино с Каору, да и Каору, переспав с любовницей отчима, явно демонстрировал ему свое пренебрежение. Плеснул помои в лицо. «Ну, ничего, я непременно проучу его», – думал Сигэру.

За счет отделов недвижимости и страхования жизни дела в «Токива Сёдзи» шли успешно, компания держалась на гребне благоприятной волны. Мамору исполнился тридцать один год, он стал начальником отдела развлечений и тратил деньги, заработанные другими подразделениями, на скупку произведений искусства и финансирование кинопроектов. Под предлогом поиска молодых актрис и певиц Мамору собирал хорошеньких девочек со всей страны и устраивал торговлю телами. Девушек с заметной внешностью и крупным бюстом он отбирал для участия в телепередачах и журнальных фотосессиях. Остальным девицам предлагал поработать в клубах и кабаре, которыми управляла «Корпорация Киёмаса», – словом, руководствовался придуманным им же лозунгом: индустрия развлечений – это удачное сочетание личных вкусов с реальной прибылью.

Благодаря успехам «Токива Сёдзи» Мамору продолжал делать хаотичные инвестиции, а Сигэру закрывал на это глаза, изо всех сил стараясь расширить деятельность компании. Со стороны казалось, что «Токива Сёдзи» активно развивается, тогда как за ее спиной маячила опасность разорения.

В доме Токива больше не собирались вместе, посемейному. Андзю пыталась найти семейные радости в «берлоге бездельника» в Кагурадзаке. Как-то Каору, с удовольствием съев паэлью, которую приготовила ему Андзю, сказал:

– А я и не знал, что ты так хорошо готовишь.

Андзю смущенно улыбнулась, а Каору, задумчиво наклонив голову, пристально посмотрел Андзю в глаза и спросил:

– Сестра, почему ты заботишься обо мне?

Кроме Андзю, Каору никто не готовил и не стирал. Она делала это как что-то само собой разумеющееся, и Каору, в свою очередь, естественным образом вписывался в сценарий семейных радостей, который разыгрывала Андзю.

– Так ты же сам ничего не умеешь!

Андзю хотела привязать к себе младшего брата, который того и гляди умчится куда-нибудь, и баловала его как могла. К тому же сама она теряла душевное равновесие, если ей не о ком было заботиться.

Время от времени Андзю звала Каору прогуляться с ней по магазинам или в кино. Примеряя новые туфли, она клала руку на плечо брата-красавчика, спрашивала его мнение о сумке, которую хотела купить, а после кино ходила с ним ужинать. С каким удовольствием она ловила взгляды своих ровесниц, завидующих тому, как они ладно смотрятся с Каору. Однажды она привела его в парикмахерский салон, который посещала сама, и попросила подстричь его только что вымытые взъерошенные волосы так, как ей нравилось.

В комнате стояло зеркало в полный рост. Обычно оно было закрыто тканью – Каору пользовался им, только когда разучивал оперные партии. Перед зеркалом он, работая над образом, соединял голос, жесты, выражение лица. Иногда в джинсах и футболке, иногда в пижаме, Каору представлял себя Орфеем или Юлием Цезарем. Поначалу его движения были скованными, как у марионетки, и это его смешило, но постепенно он стал делать все меньше лишних движений, и – странное дело – ему начинало казаться, что он видит призрачные фигуры героев мифов или древней истории. Должно быть, и на него действовала волшебная сила его голоса. Так, доведя до совершенства исполнение своих партий, Каору собирался вновь отправиться в оперные театры Европы и Америки.

Однажды во второй половине дня Андзю стояла голышом перед зеркалом в «берлоге бездельника» в Кагурадзаке. Каору простудил горло и ушел в поликлинику. Ожидая, пока он вернется, Андзю смотрела на свое отражение. Давно она себя не рассматривала. Не то чтобы она что-то искала или что-то хотела проверить, она принимала разнообразные позы, чтобы собственными глазами рассмотреть свою кожу, увидеть свое тело в разных ракурсах.

Уже три года не знавшая загара кожа Андзю хранила восковую белизну, на ней не было ни шрамика, ни следа от укуса насекомого. На боку – две родинки, еще с детства; грудь немного смотрит вверх; ключицы слегка выступают. Конечно, это было ее, родное тело, но оно утратило подростковую пухлость. Говорили, что ей идет кимоно, и действительно, ее покатые плечи и тоненькая шея были изящны, но в этом чувствовалась старомодность. Ей бы хотелось стать чуть стройнее и гибкой, как мальчик, но ни плечи, ни икры ее не могли похвастать упругостью мускулов. Объем груди с возрастом уменьшился, но и талия стала тоньше, чем в отрочестве; фигура оформилась, приобрела женские линии. Лишний жир, из-за которого Андзю так переживала подростком, исчез, стали видны очертания ребер и позвоночника. Когда она поворачивалась, на талии образовывались складки – ничего не поделаешь, фигура двадцатисемилетней женщины.

Тогда, в отрочестве, она продолжала расти, ее еще не оформившееся тело дышало свободой. Просто светилось само по себе, ни для кого конкретно. А теперь ее молодое тело увяло, так и не узнав ласки прикосновений. Вот его выставили напоказ перед зеркалом – тело, которое уже перестало расти, которому только и осталось, что увянуть и засохнуть. Ну, и кто, скажите, сможет полюбить это жалкое тело, столь далекое от совершенства? Ему, ненадежному и несовершенному, она вынуждена доверять все свои страхи, ревность и желания. А сможет ли она родить ребенка?

Теперь Андзю жалела, что до сих пор не обращала на свое тело никакого внимания. Ей бы позаботиться о красоте души, но она и этого не делала. Говорят же: тело хорошеет от любви, надо было еще подростком попробовать, подумалось ей. Наверняка закончит свою жизнь «женщиной, так и не продавшей своего тела». Такие потом жалеют, что не продали себя. Но есть же разница: «могла бы, да не продала» и «не было спросу на товар». Андзю хотелось хотя бы проверить, к какой категории женщин она принадлежит. Наверняка Мамору, хорошо разбиравшийся, кто чего стоит, может оценить, за сколько продать сестру.

Вот до чего она додумалась… Неожиданно для себя Андзю представила в зеркале обнаженного Каору. Во время репетиций он стоял перед зеркалом с голым торсом, проверяя, сколько воздуха он набирает в легкие, опустив диафрагму, насколько эффективно использует свой голос. Чтобы петь как женщина-призрак, необходимо было превратить все свое тело в резонатор, и его торс был крепок, как у пловца, что усиливало контраст: женский голос в мужском теле. Андзю представила, как в зеркале, будто плющ, обвивает тело Каору своими руками и ногами. Сердце ее заколотилось, она ощутила жар в висках, почувствовала, как ее до сих пор полое, восковое тело стало наполняться кровью.



Наступила ночь, но Андзю не вернулась в дом Токива. В квартире была широкая кровать, и на ней можно было бы поспать вдвоем, но они никогда этого раньше не делали. Еще до того, как Каору стал снимать эту квартиру, между ними существовало молчаливый уговор. Именно поэтому Андзю заботилась о Каору, а он только ей разрешал бывать в этой «берлоге бездельника». Но уговор был негласным, и точно так же, без слов, его можно было нарушить. Что бы здесь ни происходило, все осталось бы их тайной. Реальность или иллюзия – здесь не было места третьему. По крайней мере, Андзю так хотелось.

Ее все еще пьянили послеполуденные развратные мечты. Каору задремал, вернувшись из поликлиники. Вечером, после шести, он сказал, что проголодался, и Андзю осталась у него, приготовила ему салат, завернув спаржу в ломтики ветчины и добавив помидоров с соевым творогом. Позабыв о времени, они смотрели взятый в видеопрокате фильм режиссера О. Границы между сценами семейной жизни, которые неторопливо разыгрывались в чайной комнате, такой, как в доме на противоположном берегу, и сценами, которые происходили здесь, в «берлоге бездельника», где они сидели бок о бок, оказались стертыми. Им чудилось, вот-вот с экрана в их комнату войдет актриса Таэко Мацубара. И Каору и Андзю дышали одним воздухом чайной комнаты, думая о том, что прямо сидевшая на коленях на татами и молча смотревшая на них Таэко Мацубара – не кто иная, как возлюбленная отца Каору Куродо.

Пока Каору, как зачарованный, не мог оторвать глаз от возлюбленной отца, Андзю успела принять душ и теперь стояла перед Каору, обернувшись большим полотенцем.

– Каору, – вдруг окликнула она его. – Скажи, я еще гожусь на что-нибудь?

Андзю сдернула с себя полотенце и стояла перед Каору голая, как днем перед зеркалом. Каору застыл со спаржей, завернутой в ветчину, во рту, будто ребенок, впервые увидевший что-то непонятное. Но через четыре секунды он пришел в себя и опять, как ни в чем не бывало, стал смотреть видео.

– Ну, посмотри же. Как тебе мое тело? – Она стала принимать разные позы из тех, что днем перед зеркалом казались ей красивыми, будто хотела от Каору, чтобы он назначил ей цену. Каору сказал:

– Красивое, – и закрыл глаза руками.

– Почему ты закрываешь глаза? Или у меня такое тело, что и смотреть не хочется?

– Не издевайся надо мной.

– А я и не издеваюсь. Я тебя соблазняю.

– Андзю, что случилось? С тобой что-то произошло?

– Ничего. Просто я тебя люблю, Каору, сил нет. Раз ты меня отвергаешь, лучше я это тело первому попавшемуся мужику…

Каору резко вздохнул и, чтобы прервать речи Андзю, выключил телевизор, погасил свет и накинул на стоявшую в темноте Андзю ночную рубашку. Андзю понимала, что Каору пытается мягко отстранить ее, но вцепилась ему в спину, пытаясь передать жар своего тела его прохладной коже.

– Я умоляю тебя. Только сегодня ночью. Будь со мной как с женщиной.

Она скинула ночную рубашку и стала расстегивать рубашку Каору, будто читая про себя молитву. Каору стоял не шевелясь, не в силах взять себя в руки. Что ему делать? Явное сопротивление обидит Андзю. Но, ответив на ее желание, он предаст Фудзико, которой поклялся в верности. Не успел он три раза моргнуть, как оказался без рубашки. Он почувствовал, как соски Андзю прижимаются к его спине. Она сплела его пальцы со своими и легла на кровать, увлекая Каору за собой.

Но Каору необходимо было сохранять трезвость духа. Он хорошо понимал, что Андзю находится во власти инстинктов. Это не интрига, цель которой – заставить Каору забыть о Фудзико и похоронить любовь к ней. Ему казалось, если он не успокоит горячих желаний Андзю, если не остановит ее обнаженное тело так, чтобы она потом не испытывала стыда, то это приведет к непоправимым последствиям в его отношениях с Фудзико. Дрожащей рукой Андзю ласкала отвердевший член Каору. Продолжая пребывать в нерешительности, Каору погладил Андзю по волосам и ответил на ее поцелуй.

– Войди в меня, – вынуждала Андзю застывшего в сомнениях Каору. – Ты можешь потом предать меня, только на миг забудь обо всем. Прошу тебя!

Их языки переплетались, губы стали влажными. Между ними исчезла преграда родства, они больше не были братом и сестрой, носящими фамилию Токива. Время закручивалось спиралью, тьмой правило только движение тел. Она сжала губы, стиснула зубы, чтобы удержать вскрик, но ее тело, соединившееся с Каору, наполненное им, издавало стоны радости. Сознание Андзю не поспевало за ее телом, погрузившимся в чувства, которые до сих пор она никогда не испытывала. Дыхание Каору стало прерывистым, по ее позвоночнику поднималась боль. Она невольно громко вскрикнула, и боль отступила, а сознание отделилось от тела. Хотя она должна была находиться снизу, она видела капельки пота у него на спине, любовалась его мускулами, приходившими в движение всякий раз, когда он приподнимался, прогибаясь в пояснице.

Андзю лежала под Каору без чувств. Успев подумать, что пора бы ее сознанию вернуться в тело, прежде чем Каору заметит, что с ней произошло, она вновь почувствовала боль в спине и тихо вскрикнула. Под этот вскрик Каору кончил.

Тело Андзю чувствовало слабость от насыщенного удовлетворения, а сознанием Каору овладевало раскаяние, от которого и пошевелиться нельзя было. «Ну вот, опять согрешил, – думал он. – Когда-нибудь придется за это расплачиваться».

Неизвестно, сколько времени прошло, но когда Андзю пришла в себя, Каору сидел на кровати, повернувшись к ней спиной, и смотрел на призрачные тени, скользящие по полутемной комнате.

– Куда ты смотришь? – спросила она.

Он вздрогнул и прошептал:

– Ты проснулась?

– Ты думаешь о ком-то другом?

Каору тихо обернулся и с улыбкой ответил:

– Просто сижу в прострации.

Андзю не поверила его улыбке. Хотя она и не могла видеть тех призраков, которые вставали перед ним, фальшивой улыбкой не скроешь образов, отпечатавшихся у него на сетчатке. Но как бы Андзю его ни пытала, Каору вряд ли раскроет ей истинный облик тех картин, что привиделись ему. Каору старается забыть о той. Ему и понадобилось это жестокое лекарство: переспать со старшей сестрой, чтобы забыть. Так Андзю пыталась оправдать их порочную связь.

– Каору! – Андзю посмотрела на Каору, который сидел потупившись, с виноватым выражением лица, и сказала: – Спасибо.

Так и не подняв головы, Каору встал, подобрал валявшееся на полу полотенце и бросил его на кровать. По его поведению Андзю догадалась: он все еще колеблется. В этой комнате пока остается невидимый глазу третий. Может, Каору не только не забыл Фудзико, но стал чувствовать еще большую вину перед ней? Андзю так хотелось, чтобы это были всего лишь ее домыслы. В этой комнате Каору не называл ее имени. По крайней мере в присутствии Андзю. Но если Каору испытывает угрызения совести перед Андзю, может, это значит, что, оставшись один, он зовет к себе призрак Фудзико?

Фудзико… Почему Андзю так боялась думать о ней? Может быть, она тоже чувствовала себя виноватой?

На этом Андзю прекратила метания. Будь она прежней – вечно бы корила себя за то, что сделала. Но теперь она перестала верить своим опасениям и тем выводам, которые из них следовали. Довольно слов о любви. Сейчас Андзю ощущала любовь собственным телом. Вот и действуй, полагаясь только на это сладкое ощущение, пронизывающее твое тело.

– Каору… Я люблю тебя. – В ее словах не было ни тени стыда или смущения. Андзю превратилась в обычную женщину.

Каору, как попугай, скромно повторил:

– И я люблю тебя.

В его словах не было лжи. Но Андзю понимала, что любовь его к ней не может быть такой же, как к Фудзико.

5.3

Траур по императору закончился, прошла церемония назначения наследного принца Киёхито, им официально был объявлен Хидэномия. В связи с этим ответственные лица втайне возобновили поиски невесты для принца. Управление императорского двора обратилось в различные инстанции за предложениями кандидатур. Составлялись списки девушек из хороших семей, при этом получали информацию: от одноклассников и однокурсников принца, из женского университета С, где училась императрица, от заинтересованных лиц из МИДа, Министерства финансов, Министерства торговли и промышленности и прочих ведомств, из финансовых кругов. Число кандидатур перевалило за три сотни. Список был совершенно секретным, в него также вносили результаты проверок как себя зарекомендовали девушка и ее семья, есть ли у нее хронические и наследственные заболевания, и даже сведения о ее увлечениях, характере и успехах в учебе. Ответственные лица подробно изучали, чем занимались родственники девушек до третьего колена, взвешивали все «за» и «против» и отсеивали одну кандидатуру за другой. При этом сами девушки ни сном ни духом не ведали, что их оценивают как претенденток на роль принцессы.

Из трехсот кандидатур вскоре осталось тридцать, дальнейший отбор проводили, опираясь на свидетельства хорошо знавших их людей. Оценку давала и сама императорская семья. Избранница станет их родственницей и займет положение более высокое, чем у них, поэтому совместимость с членами императорской семьи была важным вопросом. Но самое главное – исполнение официальных обязанностей супруги принца являлось архисложной задачей. В число необходимых качеств входили недюжинные физические силы, умственные способности, образование и воспитание. Какой бы хорошей репутацией в обществе девушка ни пользовалась, если в ней нет терпения и покорности, она не справится со своими обязанностями, а непосильная нагрузка на ее нервную систему легко может привести к болезни. Список был сокращен вдвое – до пятнадцати человек, и ответственные лица стали приглашать девушек, чтобы их мог увидеть принц. Так Фудзико была приглашена на чаепитие, посвященное приезду в Японию королевы Великобритании. Если девушку рекомендовал одноклассник или однокурсник принца, он приводил ее на ужин. Если она принадлежала к финансовым кругам, с ней можно было увидеться на концерте или благотворительном мероприятии, которое спонсировали эти финансовые круги. В любом случае будто случайную встречу умело разыгрывал тот, кто являлся ключевой фигурой. Если у принца возникал интерес, следующая встреча происходила наедине. А когда сам наследный принц спрашивал: «Какую музыку вы любите?» – или показывал фотографии, которые он сделал в путешествии, девушке следовало догадаться, что именно она стала его окончательной избранницей. Если она не хотела стать принцессой, ей надлежало не мешкая выйти замуж за кого-либо другого.

Для одноклассниц Андзю выбор невесты наследного принца был животрепещущим вопросом, а не чужим делом. В женском университете, который окончила Андзю и в котором Амико когда-то была председателем Общества выпускниц, училась императрица, и поэтому часто высказывалось мнение, что и супругу наследного принца следует выбрать из выпускниц или студенток этого университета. Одноклассница рассказала Андзю, что три девушки из университета попали в список.

– И ты одна из них, – захихикала она. Но, скорей всего, она просто подшучивала над Андзю. – Ты дочь директора компании «Токива Сёдзи», друзья тебя уважают, ты красивая – само собой разумеется, что ты попала в список невест. Да и твоя мама была председателем Общества выпускниц. Что будешь делать?

Может быть, одноклассница ошибочно полагала, что мать Андзю сложила с себя полномочия председателя ради того, чтобы дочь стала принцессой? Председатель не могла рекомендовать собственную дочь, вот и ушла заранее с занимаемого поста. Чем не объяснение? Но Андзю-то знала обо всем, и для нее предположение, что она попала в списки невест наследного принца, было злой шуткой. Ректор мог бы скрыть пятно на репутации матери, но если дело дойдет до вопросов государственной важности, он бы не умолчал о том, что с ней случилось. Выбор невесты принца происходил в условиях строжайшей секретности, поэтому если ректор и сообщит о запятнанной репутации матери Андзю, это тоже останется в тайне. Управление императорского двора придерживалось принципа: благоразумный муж избегает опасности, так что Андзю первой должны были вычеркнуть из списков. Даже если ректор не проронил ни слова о случившемся в семье Токива, Амико и Сигэру откровенно признаются в своем позоре и дадут Андзю свободу выбора. Да и сама Андзю считала себя самой неподходящей из всех кандидатур на роль супруги принца.

Но через три дня случилось непредвиденное. В дом Токива позвонили от камергера наследного принца и сообщили, что его высочество вместе с приятельницей по университету проводит обед в своем дворце и просит присоединиться к ним. К тому же самому принцу очень хотелось бы, чтобы его приглашение приняли. Приятельница принца была одноклассницей Андзю по старшей школе, но они, насколько она помнила, никогда не были особенно дружны. После окончания школы, получив рекомендацию, одноклассница поступила в университет, где учился наследный принц. В студенческом оркестре она играла на виолончели и сидела перед принцем, игравшим на контрабасе. В том, что она обедает с принцем, не было ничего странного, но Андзю там была явно не к месту.

– Раз принц желает, отказываться нельзя, – уговаривал Андзю Сигэру, пытаясь развеять ее сомнения.

– Значит, Андзю у нас – кандидатка в принцессы. А в Управлении императорского двора сидят юморные парни. – Мамору развеселился, вспоминая скандал, случившийся в семье Токива.

– Пока ты в доме Токива, чтобы я больше этих разговоров не слышал, – сказал Сигэру, ткнув в Мамору пальцем, но настроение у него было замечательное он расценил приглашение как признание дома Токива одним из лидеров финансовой олигархии. Хотя сам-то он прекрасно понимал, что тягаться с олигархией, которая обладала не знающим разорения капиталом и прекрасной репутацией, ему, как ни крути, было не под силу.

– Если Андзю станет женой наследного принца, цена акций «Токива Сёдзи» возрастет. Я продам свой пакет и остаток жизни буду жить припеваючи, – так Мамору рисовал себе идеальное будущее.

Сигэру стоял на пессимистической позиции, но вообще-то думал о том же самом.

– Если все же случится, что Андзю станет супругой принца, это будет означать конец системы правления одной семьи.

Такое вряд ли могло случиться. Наверное, Сигэру хотел сказать, что судьба обычных людей, связанных с императорской семьей, – быть изгнанными на тот берег, который не имеет непосредственного отношения к злу капитализма, но и это было напрасным опасением.

– О чем вы говорите? – Андзю не разделяла точку зрения мужчин семьи. – Это какая-то ошибка. Если бы это была Фудзико, другое дело. Но я первая на вылет из списков.

– Не принижай себя. Дай нам помечтать, – пробормотал Сигэру и вынес такое решение: – Сходи во дворец. Посмотри сама, что за человек будущий император.

Промолчавшая весь семейный совет Амико согласилась со словами Сигэру. Но, когда мужчины разошлись, Амико заглянула к Андзю в комнату и по секрету сказала ей:

– Поговори с ним о Фудзико. Принц думает не о тебе, а о ней. Я уверена.

Мать говорила так, будто не сомневалась в своей правоте. Андзю тоже смутно ощущала, что не она была объектом внимания принца, и, услышав из уст матери имя Фудзико, осознала свою роль. Наследный принц пока не отказался от мыслей о Фудзико. С помощью Андзю он пытался нащупать нить, которая приведет его к ней.

5.4

Сигэру посадил Андзю в директорскую машину, ту самую, которой обычно пользовался сам, и они доехали до аллеи, ведущей к Дому приемов. По пути он давал Андзю всевозможные наставления: будь внимательна, по твоему поведению будут судить обо всех Токива; не говори ничего лишнего; на вопросы его высочества отвечай честно; сама ни о чем не спрашивай – не положено…

Уже выйдя из машины, Сигэру вспомнил что-то еще и знаками показал Андзю, чтобы она открыла окно:

– Я хочу, чтобы ты знала: я желаю тебе счастливого брака. Если, конечно, ты стремишься к семейной жизни.

Андзю через окно сказала ему «спасибо», верный шофер взялся за руль и повез ее дальше. Он притормозил около пункта охраны императорского замка в Акасаке и назвал имя: Андзю Токива. Охранник плавным жестом указал путь ко дворцу наследного принца. Вдруг Андзю попросила остановить машину.

– Я пойду пешком.

Нанести визит наследному принцу, пройдя своими ногами по территории императорского дворца… Хотя бы это Андзю могла сделать по собственной воле, а не по указке отца. Шофер слегка растерялся, но открыл заднюю дверь и напутствовал Андзю словами: «Берегите себя». Наверное, преданный шофер не вкладывал в свое пожелание никакой иронии, но для Андзю эти обычные слова, казалось, были полны скрытого смысла.

Каждое слово, произнесенное ею в беседе с его высочеством, может повлиять на будущее и Фудзико, и Каору, и самого принца, да и вообще изменить хоть на самую малость будущее всей страны. Ей действительно нужно было беречь себя, но она безмятежно, как во сне, шагала по зеленой траве дворцовой территории, отгороженной от шума и гвалта городского центра. Ее рассудок твердил: это самый опасный пикник в твоей жизни, но чувство реальности легким дыханием рассеивалось в лесной мгле.

Почуяв чье-то присутствие, Андзю остановилась и оглянулась. Вокруг никого не было, даже шофера и охранника. Но кто-то был рядом, она ощущала чужое дыхание. И не один, и не двое. В спину дул ветер. Он гладил Андзю по спине и по волосам, шевелил листья и ветви деревьев, пытаясь затащить ее в лес. Казалось, лес дышал в одном ритме с ней.

У ветра был слабый запах. Он напоминал легкий аромат шеи Каору. Спине стало щекотно, и Андзю вспомнилось, как он обнимал ее. Она думала о его прикосновениях, и бедра немели, ей казалось, что ее ноги, ступающие по траве, стали чужими.

Андзю не успела сказать Каору о приглашении во дворец наследного принца – Каору опять уехал из Токио на гастроли по Европе. Хотя, конечно, можно было позвонить ему. Андзю сомневалась до самого последнего момента, пока не села в машину, но все-таки решила ничего не говорить. Каору наверняка лишился бы покоя, узнай он о приглашении, потому что одним словом Андзю должна была убить чью-то любовь: или Каору, или наследного принца. Уж лучше рассказать Каору о своем визите во дворец, когда закончатся его гастроли. Он вернется в конце лета. А к тому времени, наверное, что-нибудь произойдет.

Лучше промолчать, чем причинить кому-то боль. Да и к чему говорить заранее? Она не знала, перестал ли его высочество думать о Фудзико или нет, закончились отношения между Каору и Фудзико или их чувства просто впали в зимнюю спячку. Пусть ее слова будут такими же туманными и неопределенными, как и любовь, окружающая Фудзико. Если же сказать, что Фудзико тайно хранит в своем сердце образ любимого человека, то это станет заговором в пользу Каору.

Сзади приближался «порше» с мордой как у лягушки. Он медленно проехал мимо Андзю. Интересно, чья это машина: может, личный автомобиль ее одноклассницы? Кто так уверенно едет по территории дворца, будто часто наведывается сюда? Немного с запозданием Андзю нагнал охранник. Он прибежал сказать, что правила запрещают ходить пешком по территории. Андзю ответила, что отпустила машину и ей ничего не остается, как продолжить свой путь. Охранник понимающе кивнул, предложил проводить Андзю до входа и последовал за ней.

Перед глазами Андзю открылось убранство дворца. Она больше не сомневалась. В конце концов, страдают от любви не только наследный принц и Каору. Андзю тоже любит. Нужно поверить в любовь, переполнявшую ее когда-то пустое тело. Разве безумное стремление быть с Каору не освобождает ее от лицемерия и лжи?

Есть богиня, которая всегда помогает влюбленным. Чем сильнее Андзю любит Каору, тем больше ей поможет богиня любви. Сосредоточившись на этой мысли, она почувствовала твердость земли под ногами, и ей показалось, что все будет хорошо.

У автомобильной стоянки ее дожидался распорядитель. Андзю опоздала на тридцать секунд.

– Госпожа Андзю Токива, мы ждали вас. Пожалуйста, входите.

Глядя в спину низенькому распорядителю, Андзю прошла через высокий зал в коридор с иссиня-белыми оштукатуренные стенами. До нее все отчетливее доносилась музыка. Андзю узнала симфоническую поэму «Жизнь героя» Рихарда Штрауса. Дверь в комнату была открыта, здесь уже собралось несколько человек, похоже, они беседовали с принцем о музыке.

– «Жизнь героя» – трудное произведение для контрабаса. Мощное звучание низких нот поддерживает тему героя. Обычно контрабас скромно задает ритм, а здесь он ведет свою мелодию, поэтому ошибки особенно заметны.

Собравшиеся кивали головами: принц не понаслышке знал о тонкостях исполнения «Жизни героя». Среди присутствующих выделялся мужчина могучего телосложения с солидным, низким голосом – именно он, а не принц привлек внимание Андзю. Это он обогнал Андзю на «порше».

– Ваше высочество, а почему вы выбрали контрабас? – Этот банальный вопрос задал другой однокашник принца.

Принц улыбнулся:

– Потому что моя обязанность – сидеть и не высовываться.

Обладатель низкого голоса захохотал – он и до этого смеялся в одиночку, – и все нерешительно присоединились к нему. Андзю тоже робко улыбнулась. Ей и в голову не приходило, что контрабасист и наследный принц могут быть чем-то похожи. Но, увидев, как легко шутит принц, Андзю решила отбросить предубеждения и быть искренней в разговоре с ним.

Распорядитель, объявивший о приходе Андзю, уже вышел из комнаты, и одноклассница Андзю Мако Ацуно, единственная, кто ее знал, представила ее:

– Андзю Токива, аспирантка. В настоящее время продолжает исследования «Повести о Гэндзи».

Все вежливо посмотрели на нее. Андзю поклонилась принцу со словами: