– Будешь. Погоди…

В Магадане штормило. Злой промозглый ветер врывался в бухту и волнами накатывался на берег. От его порывов трудно было удержаться на ногах.

Чертыхаясь и пытаясь поплотнее запахнуть плащ, Савин перебежками от столба к столбу наконец добрался к подъезду дома, где жил старый гравер Журавлев. Дверь открыл сам хозяин.

– Входите… Из милиции? Прошу, сюда… Лысый грузный старик провел его в гостиную. Его круглое добродушное лицо не покидало приветливое выражение. Похоже, он был из славной когорты старых колымчан, которым любой гость в любое время дня и ночи не в тягость, а в радость. К сожалению, подумал Савин, таких людей с каждым годом становится все меньше и меньше.

– Паша! – позвал Журавлев жену. – Накрывай на стол. Заметив протестующий жест Савина, Журавлев улыбнулся.

– У нас обед, – сказал он, – уж не побрезгуйте… На обед у супружеской четы Журавлевых был украинский борщ, жареная и копченая рыба, красная икра, маринованные грибы и овощной салат.

– А по рюмашке? – спросил старый гравер.

– Под такую закуску сам Бог велел, – весело ответил Савин. В уютной квартире Журавлевых капитан сразу почувствовал себя уютно и непринужденно. Как будто он вернулся в родной дом, на «материк», где его ждали старики.

Борщ был потрясающе вкусным. Капитан съел свою порцию без остатка и даже хотел попросить добавки, но постеснялся. Он неожиданно для себя набросился на еду с такой жадностью, словно не ел, по меньшей мере, два дня. Впрочем, в его холостяцкой жизни такие обеды случались не часто. Это чтобы не сказать – очень редко.

– Так что там у вас, Борис Викторович? – спросил Журавлев, когда они уединились.

Старик раскурил трубку, и запах душистого импортного табака наполнил небольшую комнатушку, переоборудованную в мастерскую гравера.

– Да понимаете, Григорий Кузьмич, тут такое дело… – принялся объяснять Савин.

– Понятно… Паша, дай мне оптику. Журавлев сел за свой рабочий стол и взял лупу.

– У вас фотографии… – сказал он несколько разочарованно. – Это хуже. Впрочем, не суть важно. Я, знаете ли, сейчас на пенсии, уже не работаю. Выполняю иногда заказы, в частном порядке. Не ради денег – руки к работе сами тянутся. Сорок лет просидел с резцом – это немало. И тридцать – на Севере. Вот дочь зовет к себе, в Питер, а я не могу. Прикипел душой к Магадану – и все тут. Ну-ка, взглянем…

Журавлев долго всматривался в фотографии, недовольно хмуря кустистые брови. Наконец отложил лупу и задумался, поглаживая длинными пальцами гладко выбритые щеки.

– М-да… Талант… – сказал он с ноткой ревности в голосе. Еще раз просмотрев фотографии, Журавлев вернул их Савину.

– Редкий талант, – подтвердил старый гравер свой вывод. – И почерк своеобразный. Но сказать определенно, чья это работа, не могу.

Заметив разочарование на лице Савина, он сконфуженно прокашлялся:

– Кх, кх… И все-таки, думаю, это кто-то из троих – Григориади, Лоскутов и Меерзон. Больше некому. Старая гвардия. Из молодых, возможно, Пасечник… Впрочем, нет! Не та школа. Так красиво сейчас не работают. Что поделаешь – план, деньги, давай-давай, жми-дави. Машинка под рукой, включил – вжик, вжик – и готово. А здесь сработано резцом, да не простым, – алмазным, с подчисткой. Каждый штрих выверен…

В тот же вечер Савин вылетел в Москву.

Глава 11

Огонь в очаге постепенно разгорался. В избушке было жарко, и дверь отворили. Снаружи по-весеннему ярко сияло солнце, кое-где пробивалась первая зелень, а внутри царил полумрак. Связанный по рукам и ногам, до пояса оголенный, граф Воронцов–Вельяминов лежал на полатях. У стола сидели Кукольников и Деревянов, а Христоня время от времени подбрасывал в очаг сухие поленья.

Не успел уйти Владимир с добытым золотом, нашел все-таки его тайник Кукольников. Граф сговорился с якутами бежать, как только сойдет снег – чтобы скрыть следы. Но жандармский ротмистр не дремал и, устроив засаду в скалах, выследил всех троих.

– Как же так, господин подполковник? – спрашивал Кукольников. – Зачем вы нас так долго за нос водили? Где же ваша дворянская честь? И наконец, куда подевалась ваша христианская мораль? Разве делиться с ближним не одна из христианских заповедей? Он небрежно похлопал ладонью по мешку с золотом, который лежал на столе.

– Ну-ну, я не настаиваю на подобной формулировке… Кукольников с иронией сделал полупоклон в сторону графа, который пробормотал «подонки» и отвернулся к стене.

– Допустим, мы с вами не столь близки, чтобы рассчитывать на ваше великодушие, – сказал Кукольников. – Но поскольку мы попали в довольно затруднительное положение, как вам это известно, то имеем полное право рассчитывать на определенную компенсацию за заслуги перед Отечеством и монархией. Не так ли? Ротмистр впился своим змеиным взглядом в бесстрастное лицо графа.

– Молчите… – процедил Кукольников сквозь зубы.

Ротмистр стал мрачнее грозовой тучи.

– Тем хуже… для вас, – сказал он с угрозой. – Думаю, что мы все-таки договоримся, и вы нам подскажите, где находится ваш Клондайк, так как здесь, – он еще раз похлопал ладонью по мешку с золотом, – для всей нашей компании явно маловато. Я жду, граф. Не испытывайте мое терпение.

– Вы негодяй, ротмистр. Владимир с презрением посмотрел на Кукольникова.

– Впрочем, не буду метать бисер перед свиньями, – сказал он с нажимом. – Компенсацию за ваши… «подвиги» во имя монархических идеалов вы, естественно, получите. Только свинец чересчур благородный металл для вас, уж поверьте мне. А вот пеньковая веревка – в самый раз.

– Но-но, ты, мать твою!.. – выматерился, зверея, Деревянов. – Поговори у меня, сволочь. Я с тебя шкуру сдеру.

– Успокойтесь, поручик, – миролюбиво сказал Кукольников. – Уважьте графское достоинство. Все-таки голубая дворянская кровь… – Он хищно осклабился. – Господина подполковника можно понять. Не так ли, граф? Думаю, что именно так. Поэтому во избежание недоразумений и насилия (поймите меня правильно), вы нам подскажете, где находится золотая жила. Мы в свою очередь гарантируем вам жизнь… и определенную долю в добыче. В этом я ручаюсь словом русского офицера. Условия, я считаю, вполне приемлемы.

– С каких это пор ищейки Жандармского корпуса стали считать себя русскими офицерами? – с издевкой спросил граф. – Право, смешно – слово жандарма…

– Значит, мирные переговоры закончились полным фиаско. Плохо. Для вас плохо, господин подполковник. Христоня! Положи-ка в печку шомпола. Придется вас, милостивый сударь, слегка подогреть, дабы освежить память и сделать более покладистым. Уж не обессудьте…

Пытка продолжалась не менее получаса. Граф скрипел зубами от боли, глухо стонал, но на вопросы Кукольникова упрямо не хотел отвечать. В конце концов он потерял сознание. В избушке отвратительно пахло паленым, и Кукольников вместе с Деревяновым вышли наружу.

– Христоня! Освежи графа, – приказал Деревянов, закуривая.

Поручик готов был лично разрезать графа на кусочки. Он ненавидел всех, кто был умнее его. А в особенности Деревянов не любил тех, кто имел большой чин, что у армейских считается признаком незаурядного ума или серьезных связей в верхах, что почти одно и то же. Деревянов всегда стремился к власти и чинам, но как-то так получалось, что он успевал только к шапошному разбору. Даже война с германцами застала его в диком захолустье.

Ах, как он мечтал попасть на фронт, чтобы заработать звание георгиевского кавалера и повышение по службе! Но все рапорты, в которых поручик просил отправить его в действующую армию, так и остались лежать под сукном до самой революции. И не потому, что он по каким-то параметрам не подходил командирам маршевых батальонов, формировавшихся на северных окраинах России. Просто Деревянова не любило и не жаловало начальство. Он всегда и со всеми был на ножах. Поэтому поручика и отправили не на фронт, а в самую, что ни есть, глухомань, где он должен был выполнять чисто гражданские обязанности. Начальство знало, на какую мозоль ему наступить, чтобы поручику было больней…

Но при всем том, Деревянову никак нельзя было отказать в храбрости. Что он и доказал не раз, когда примкнул к «белому» движению. Правда, потом он об этом иногда сожалел, но дело было сделано, и отступить он уже не мог.

Его командирами оказались те же самые начальники, что изгалялись над ним до революции. Однако, теперь поручик, уже не связанный присягой, мог наплевать на их указания и команды. Что он и сделал, сколотив свой личный отряд, от которого за версту несло анархией.

К нему шли те, которым не было места среди офицеров, готовых, не задумываясь, сложить головы за монархические идеалы. По большинству его подчиненным давно веревка плакала; многие из них были патологическими убийцами, которые только прикрывались лозунгами «белого» движения.

Нередко отряд Деревянова занимался откровенным грабежом. Но этому не мог помешать даже Кукольников, которого поручику навязало штабное начальство (ротмистр, кроме своих непосредственных функций, был в отряде чем-то наподобие большевистского комиссара). И поручик, и бывший жандарм знали точно, что их подчиненные, если не дать им возможности проявить свои злодейские натуры, тут же разбегутся. Поэтому, и тот, и другой смотрели сквозь пальцы на бесчинства казаков и офицеров отряда. Так обычно поступали начальники в древние времена, отдавая свои воинам захваченные города на разграбление.

– Крепкий орешек, – сплюнул Деревянов в досаде. – Держится за эту жилу, как черт за грешную душу. Не могу понять, почему он не согласен на наши условия?

– Все очень просто, поручик… Кукольников присел на чурбан у входа.

– Граф умный и мужественный человек, – сказал он, скверно ухмыляясь. – Он прекрасно понимает, что нужен нам до тех пор, пока мы не доберемся до золотой жилы. Вот и весь сказ.

– Ничего, скажет, уж мы постараемся…

– Ошибаетесь, господин поручик. Не скажет. Были уже на моей памяти такие твердокаменные. Правда, большевички, краснопузые, борцы за идею. Этот, вроде, должен быть послабее, голубая кровь, но поди ж ты…

– Так что же тогда делать?

– Все, что было до этого, – прелюдия к основным событиям, поручик.

– Как это?

– Очень просто. Жаль, что вы не изучали психологию. Занятная и полезная наука, смею вас уверить. Сейчас мы сыграем на самой слабой струне подобных твердокаменных типов – острому сочувствию к страданиям других. Тем более, когда страдать по его вине должен близкий ему человек, товарищ…

Макара Медова ввели в избушку, когда Христоня с помощью нескольких ведер воды привел Владимира в чувство.

– Ладимир! – в страхе закричал якут, увидев вздувшуюся и почерневшую от ожогов спину графа.

– Как видишь, твой «Ладимир» оказался больно несговорчивым, – с издевкой сказал Кукольников. Он придержал старого каюра за рукав, когда тот со слезами на глазах бросился к полатям, где лежал его товарищ.

– Поэтому во избежание дальнейших недоразумений, – продолжал Кукольников, – ты нам скажешь, где находится золотоносная жила. В противном случае мы продолжим эту вынужденную экзекуцию. Непонятно? То есть, еще больше подрумяним господина графа.

– Он не знает… – прохрипел с натугой Владимир. И выразительно посмотрел в глаза якуту.

– Тойон, моя не знает! Отпусти Ладимира! Каюр упал перед Кукольниковым на колени.

– Врешь, немытая морда! – пнул его ногой Деревянов.

– Христоня! Займись графом, – приказал Кукольников. Он поднял Макара за шиворот с пола и усадил на табурет.

– Смотри сам, до чего доводит упрямство, – злобно прошипел жандармский ротмистр над ухом якута.

Снова пошли в дело раскаленные шомпола. Владимир, прикусив губы до крови, молчал. Макар при виде такого изуверства потерял сознание и завалился на пол.

– Отставить! – прикрикнул Кукольников на Христоню. В этот момент вестовой достал из печки очередной шомпол, раскаленный докрасна, и, нехорошо ухмыляясь, направился к графу.

– Приведи туземца в чувство, – приказал ему Кукольников, кивнув в сторону якута.

– Значит, не скажешь, где золотая жила? – потеребил он за плечо каюра.

– Тогда пеняй на себя.

– Не знает он… – вновь захрипел Владимир, ловя взгляд Макара.

Тот давно все понял: Ладимир, товарищ, друг, не хочет раскрыть тайну, а значит, и он не вправе это сделать. И Макар прикрыл глаза, со свойственным якутам стоицизмом приготовившись к самому худшему, что бы ни выпало ему вынести в этот день. Но Кукольников не зря слыл одной из лучших ищеек Жандармского корпуса. Казалось, что он угадывает мысли графа. Иронично покривившись, ротмистр показал Христоне на Макара Медова. Казак сноровисто сдернул с него кухлянку, оголив якута до пояса.

– Придется и тебя слегка пожарить, друг ситцевый, – сказал ротмистр. – Не хотелось бы, однако ты не оставляешь нам выбора. Дождавшись, пока Христоня связал якуту сзади руки, Кукольников неторопливо вытащил из печки раскаленный шомпол и сунул его каюру подмышку.

Тот дернулся, вскрикнул, а затем тихо застонал.

– Оставьте его в покое! Не знает он, не знает! Изверги! – заворочался Владимир, скрипя зубами от боли в обожженной спине.

– Знает, дорогой граф, все он знает… Кукольников наотмашь хлестнул якута шомполом по обнаженной спине.

– Остановитесь! Довольно! Я покажу вам… это место…

– Вот так бы и давно… Кукольников самодовольно ухмыльнулся и бросил шомпол к печке.

– Развяжи графа, – приказал он Христоне.

– Только якутов вы отпустите, – сказал Владимир. Морщась от боли в спине, он растирал затекшие руки.

– Э-э, нет граф. Так не выйдет. До тех пор, пока вы нам не покажете…

– Ротмистр, – перебил Кукольникова граф, – я все сказал. Иначе мы с вами не сговоримся. Можете мне поверить.

– Какие гарантии вы дадите нам, что все будет без обмана?

– Мое честное слово.

– Что ж вполне подходит… – поколебавшись некоторое время, согласился Кукольников.

– Отпустите якутов сейчас же, сию минуту, – твердо отчеканил граф. – И без сопровождающих.

– Но ружья они не получат, – твердо отчеканил ротмистр.

– Согласен, – после небольшого раздумья сказал Владимир. – Но тогда обеспечьте их провиантом на пару недель.

– Это можно. Собирайся… Кукольников брезгливо кинул Макару его засаленную кухлянку.

– Ладимир! Моя не ходи! Моя оставайся!

– Нет, Макар, так надо. Уходите. Жив буду – свидимся. Уходите!

– Возьми это. Моя не надо… – совал якут Владимиру мешочек с остатками целебных мазей и трав. – Твоя спина лечить будет…

Якуты ушли. Но вылазку к золотой жиле пришлось отложить до тех пор, пока хотя бы немного подживет обожженная спина Владимира. На этом настаивал граф. Пришлось Кукольникову с Деревяновым согласиться почти на все его условия. В том, что он их не обманет, Кукольников был твердо убежден, – не такой это человек. Но факт времени, неумолимый своей неотвратимостью, настойчиво поторапливал новоявленных золотоискателей. Из личного опыта ротмистр знал, что якуты рано или поздно возвратятся (если, конечно, дойдут в обжитые места), и не одни, а со своими соплеменниками. Обычно туземцы были безропотны и податливы. Но если кто-то затронет их гордость или честь, тогда этому человеку не позавидуешь. Опытные охотники и следопыты, великолепные стрелки, они могут месяцами выслеживать в тайге врага. И редко кому удавалось уйти от них безнаказанным. Поэтому, решил Кукольников, пока туземцы вернутся, они, нагруженные добытым золотом, должны быть вдалеке от этих мест.

Воронцова-Вельяминова стерегли денно и нощно. Христоня стал его тенью, всегда с карабином в руках. Кукольников рисковать не хотел: слово словом, а меры предосторожности не помешают.

Но граф о побеге и не помышлял; отупляющее безразличие ко всему происходящему погрузило его в меланхолию. Он днями сидел под избушкой, благо дни были теплыми и солнечными, уносясь мыслями в прошлое, которое казалось ему сном. Израненная спина зажила быстро благодаря мазям Макара. И примерно через неделю после ухода якутов он повел всю троицу к золотоносной дайке.

Увиденное ошеломило Кукольникова, а в особенности более простодушного Деревянова. Самородки буквально валялись под ногами, а первые промывки показали, что и на самом деле золотоносное месторождение чрезвычайно богатое. Опьяненные неожиданно привалившим богатством, новоявленные старатели ковырялись в ручье с раннего утра до ночи. Граф не захотел участвовать в добыче и сидел в избушке под присмотром все того же Христони. Решение его судьбы отложили на неопределенный срок по настоянию Кукольникова. У ротмистра были свои виды на графа. Деревянова так и подмывало пустить пулю в лоб строптивому гордецу. Но Кукольников в этом вопросе был непреклонен – граф должен жить, он им еще нужен. И поручик, скрепив сердце, согласился до поры до времени подождать с выяснением отношений, хотя и не понимал, куда гнет хитроумный ротмистр. От этой неопределенности Деревянов временами зверел и бил, чем ни попадя, несчастного Христоню за малейшую провинность – настоящую или мнимую, без разницы. Бедный казак не знал куда от него спрятаться.

А все было очень просто – Кукольников про себя уже давно решил судьбу Христони и Деревянова. По замыслу ротмистра, им суждено было вечно охранять золотую жилу, – чересчур уж ненадежными были его «друзья».

Графу же ротмистр мог верить, заручившись его словом. К тому же, только он способен был вывести Кукольникова из тайги, потому что обратную дорогу ротмистр и Деревянов, не говоря уже о Христоне, успели основательно подзабыть – когда их вел Колыннах, никто особо не присматривался к таежным приметам. Ко всему прочему, одно дело идти по тайге зимой, другое – летом, когда она изменяется до полной неузнаваемости.

Христоня сидел у избушки на древесном стволе и что-то строгал ножом, время от времени бросая свирепые взгляды в сторону Владимира. Казак почему-то считал его виновником всех своих бед. Тут в самый раз покопаться бы в ручье, так нет же, сиди и сторожи этого недожаренного графа, с ненавистью думал вестовой.

«Убежал бы ты, что ли, сволочь дворянская…» – размечтался Христоня, с тоской поглаживая затвор карабина, прислоненного к стене. Зажмурившись от удовольствия, он представил на миг, как ловит на мушку своего врага, как плавно нажимает на спусковой крючок, и как граф дергается в конвульсиях, испуская дух. А еще лучше шашкой, да со всего размаху, да чтобы до пояса…

Додумать казак не успел. Аркан змеей взвился в воздухе и упруго захлестнул туловище Христони.

Казалось, что свитая из тонких кожаных ремешков веревка упала прямо с неба. Вестовой дернулся, охнул с испугу, и в следующий миг валялся на земле, опутанный ремешками с ног до головы.

– Ладимир! Моя приходи, однако…

Широко улыбаясь, Макар Медов забил кляп в рот казаку и поднялся на ноги.

– Макарка?! Владимир мигом подскочил к якуту и обнял его.

– Ты как здесь очутился? Он никак не мог прийти в себя от изумления.

– Пришел, – не вдаваясь в подробности, коротко ответил каюр. – Твоя выручай хотел, однако.

– Ну, спасибо, дружище! Не знаю, как и благодарить тебя.

– Уходи надо, Ладимир. Колыннах ждет…

Собрались быстро. Владимир взвалил на плечи добытое золото и часть продуктов. Остальное забрал Макар. Связанный Христоня лежал, цепенея от страха за свою жизнь. Но Макар лишь проверил надежность ремней и пошел вслед за Владимиром. У края поляны он вдруг остановился, повернул обратно и, плюнув в физиономию помертвевшего от страха Христони, заспешил вверх по распадку.

Мешок с золотом был чересчур тяжелым, чтобы можно было уйти от погони (что она будет, в этом Владимир не сомневался), и граф спрятал его на перевале, хорошо приметив место, где был оборудован тайник. В последний раз окинув взглядом мрачные скалы и узкую, кипящую расплавленным серебром ленту ручья, Владимир Воронцов-Вельяминов быстро зашагал по гребню перевала среди чахлого редколесья к пестрой каменной осыпи – безопасному спуску в речную долину.

Глава 12

Красильников с тоскливой миной на постном лице пялил глаза на капитана Володина. Длинный, чуть сплющенный на кончике утиный нос Батона шевелился, морщился, багровел, когда очередной вопрос оперуполномоченного МУРа заставлял его напрягать хитросплетение мозговых извилин. Он защищался с отчаянной решимостью хорька, попавшего в западню. Время от времени Батон смахивал с трудом выдавленную слезу, при этом украдкой поглядывая в сторону Савина, сидевшего сбоку, возле окна. Присутствие незнакомого ему человека в штатском заставляло видавшего виды пройдоху нервничать. Он никак не мог понять, какое ведомство представляет Савин. И панически боялся, что на этот раз его угораздило каким-то макаром перебежать дорогу всесильной «конторе» – ФСБ.

В свое время служба безопасности, тогда еще КГБ, немало потрепала нервы Батону, который сначала занимался фарцовкой, а затем, погнавшись за большими деньгами, однажды дернул у одного из своих клиентов-иностранцев портмоне с двумя тысячами долларов. Наверное, кражу спустили бы на тормозах, как это случалось не раз. Тем более, что потерпевший почему-то не спешил заявлять о пропаже в милицию. Но оказалось, что за этим иностранным гражданином вели наблюдение. А в портмоне находились, кроме денег, еще и какие-то бумаги, весьма интересующие комитет безопасности.

Красильникова взяли с поличным спустя полчаса после кражи. И сидеть бы Батону в зоне лет пять, не подвернись ему счастливый случай. Оказалось, что он должен лично вернуть портмоне иностранцу. Дело облегчалось тем, что во время кражи иностранный гражданин был на хорошем подпитии, а потому мало что помнил.

Ознакомившись с содержимым портмоне, сотрудники КГБ отдали его Батону, и он, изобразив честного советского гражданина, всучил свою «находку» иностранцу, который от радостного умиления тут же отвалил ему сотню «зеленью». К сожалению, и эти деньги Красильникову пришлось отдать комитетчикам. Но взамен он получил желанную свободу с наказом никогда больше не посягать на имущество гостей страны Советов.

С той поры Батон панически боялся службы безопасности и зарубежных граждан обходил десятой дорогой.

В этот раз Красильников-Батон попался случайно. Оперативники шли по следу известного вора-домушника Пикулина, по кличке Карамба, – тот за последний месяц немало наследил в Москве и окрестностях, – а наткнулись на Батона, вопреки своим принципам приютившего у себя такого опасного квартиранта. Карамбу, к глубокому сожалению оперативников, на этот раз упустили – ушел через чердак и проходные дворы, но Батон влип. При обыске квартиры, кроме вещей, украденных Карамбой в разное время и сданных Батону на «комиссию», была обнаружена металлическая коробочка из–под медицинского шприца, доверху заполненная золотым песком. Когда ее вытащили из вентиляционной трубы и показали Батону, тот охнул и схватился за сердце: сидеть за шмотки куда ни шло, но за «рыжевье» – врагу не пожелаешь. Уж больно статья уголовного кодекса крутая.

И Красильников на допросах вертелся вьюном: был себя в грудь, рвал рубаху, божился, крестился, плакал – утверждал, что золото принадлежало Карамбе.

– … Гражданин начальник! Не мое это, не мое! – хлюпал он носом. – Де–еток не губи-те-е…

Деток и впрямь было у Батона добрый десяток. Правда, от двух жен и нескольких сожительниц – Савин сбился со счета, просматривая солидное досье на Красильникова И.С.

Не меньше, чем детей, было у Батона и судимостей: за кражу, за фарцовку и даже за попытку изнасилования, которая тоже значилась в богатой биографии недоучившегося служителя муз (в девятнадцать годков Кеша Красильников подвизался на театральных подмостках, а в глубоком детстве его даже снимали в кино). Красильникова подвела неуемная страсть к слабому полу. Однако ему нравились девушки, которые почему-то не обращали на него никакого внимания. Возомнив себя великим артистом, он попытался взять одну из таких гордячек силой, пригласив ее в гостиничный номер, но у него вышел облом, закончившийся большим скандалом и соответствующей статьей. И с той поры пошло-поехало по статьям и параграфам уголовного кодекса. Зона не исправила порочные наклонности Батона, а лишь усугубила.

– …Ладно, Красильников, допустим и впрямь золото принадлежало Пикулину. – Володин устало откинулся на спинку стула. – По твоим заверениям, ты о нем даже не подозревали, так? Так… Тогда подпиши вот здесь… и здесь. Вопрос и ответ. А теперь ознакомься с заключением экспертов. Прошу…

Батон, деревенея лицом, читал данные лаборатории дактилоскопии. Володин вяло подмигнул Савину, который в ответ понимающе улыбнулся: это был последний шанс расколоть хитроумного Батона.

– Вопросы есть? – спросил Володин. И пододвинул к Батону начатую пачку \"Мальборо\".

– Кури… И постарайся объяснить, каким образом отпечатки твоих пальчиков очутились на крышке коробки. Правда, слабоватые, – небось фланелечкой тер, а?.. Нам пришлось с ними повозиться, но, как видишь, не впустую. Так я слушаю.

– …Это самое… Кгм! Кх, кх… – прокашлялся Батон, собираясь с мыслями.

– Ну, в общем, показывал он мне… эту коробку.

– И содержимое?

– Само собой…

– С какой это поры Карамба стал таким доверчивым? Показал, дал пощупать – и в тайник заложил. До лучших времен? И почему именно в твоей квартире?

– Купить предлагал… Я отказался – с «рыжевьем» дела иметь не желаю.

– А если точнее? Красильников, это на тебя не похоже – упустить такой «навар»…

– Да оно… конечно… Ну, хотел я… купить. Сознаюсь. Только бабок таких у меня не было. Я ж не олигарх и на «мерсах» не катаюсь… Батон поднял голову и вдруг выпалил:

– Гражданин капитан! Как чистосердечное запишите?

– Придется, – благодушно ответил Володин. – Только давай, Красильников, договоримся: если в твоем «чистосердечном» мы обнаружим фальшь, то подобную формулировку сразу же предадим забвению. Бесповоротно.

– Честное слово! Батон сложил лодочкой ладони на груди.

– Да чтобы я… Да ни в жизнь не обману! Как на духу.

– Посмотрим. Рассказывай.

– Приходит, значит, ко мне Карам… извините, Пикулин…

– Когда?

– Примерно недели три назад – точно не помню, какого числа. Говорит, дело стоящее есть. Ну, это к тому, чтобы я барахлишко… того… толкнул. Тут я виноват! Уговорил он меня. Соблазнил, змей подколодный. Выпивши я был… Батон сокрушенно вздохнул, припоминая, и поправился:

– То есть, с похмела. Голова вообще ничего не соображала.

– Наверное, Пикулин пришел с «лекарством», – подсказал, улыбаясь, Володин.

– Ну… Договорились мы. Принес он, значит, два чемодана – в воскресенье, утром. А там два свитера английских, новых, кожан заграничный, клевый, дубленка – поношенная, но продать можно, две чернобурки… И по мелочам кое-что. В основном недорогой антиквариат. В общем, улов так себе. Я, конечно, был недоволен. Риску много, а навар… тьху! Батон достал носовой платок, высморкался и продолжил:

– А Карамба… Ох, извините, гражданин начальник, язык сам мелет черт те что.

– Это мелочи, – благожелательно сказал Володин. – Говори, как привык. Батон приободрился.

– В общем, сказал я Карамбе, что все это барахлишко он мог бы снести какому-нибудь ханурику, начинающему барыге. А он развеселился, паразит, скачет козликом, говорит: ставь пузырь, обрадую тебя. Коробку мне эту под нос тычет. Бери, говорит, по сходной цене отдам. Удача, говорит, жмотов не любит. Позарился я на золотишко – эх, думаю, лафа привалила! А где деньги взять? Значит, нужно искать надежного клиента. Лучше этих… из Кавказа. У них бабок не меряно. Оговорил я свой процент от продажи, а «рыжевье» до поры до времени мы решили припрятать. Куда спешить? Золото – не бумажки, оно всегда в цене. Вот и все, гражданин капитан. Вину свою признаю.

– Понятно. А вот адрес дома, где Пикулин разжился золотишком, он тебе не сообщил? Не спеши с ответом, Красильников, хорошо подумай, это в твоих интересах. Моя мысль, думаю, тебе понятна.

– Еще бы, – хмуро кивнул Батон. – Факт нужен… Адрес я не знаю, а вот где находится дом, покажу. Обрисовал он мне как-то, а я и запомнил. Да и места мне те знакомы…

Дом по улице Лосиноостровской разыскали довольно быстро. О том, что здесь случилась кража, не знали ни соседи, ни участковый – хозяин не обмолвился ни единым словом.

Долго стучали в высокую, ажурной ковки калитку. Наконец где-то в глубине двора послышались шаркающие шаги, калитка со скрипом отворилась, и седенький благообразный старичок с удивлением воззрился на сотрудников угрозыска.

Глава 13

Старый, отощавший за зиму медведь бредет вдоль берега широкого и бурного ручья. Свалявшаяся темно-коричневая шерсть зверя пестрит рыжеватыми проплешинами, одно ухо изодрано в клочья, на левой передней лапе ясно просматривается давний шрам от пулевого ранения – медведь хромает. Изредка он останавливается и, уставившись на быстрые прозрачные струйки, надолго замирает, наблюдая за резвящейся стайкой хариусов, преодолевающих очередной перекат. В глубоко посаженных глазах зверя вспыхивают голодные искры, морда беззвучно щерится в хищном оскале длинными клыками.

Но вот короткий, стремительный удар лапой, неожиданный для грузного и неповоротливого с виду зверя, вверх поднимается фонтан брызг, словно от взрыва выметнувшийся из темной глубины промоины, и злой, хриплый рык разочарованного неудачей медведя вырывается из его пасти: в который раз желанная добыча оказывается проворней подрастерявшего к старости ловкость и сноровку хищника.

Неожиданно медведь, будто наткнувшись на невидимую глазу преграду, резко останавливается; высоко подняв морду, он несколько раз шумно вдыхает влажный от испарений воздух. Неуклюжая фигура зверя вдруг подтягивается, под шерстью взбугрились литые мышцы. Медведь мягкими, стелющимися прыжками взбирается по осыпи на каменистый обрыв, бесшумно проскальзывает сквозь кустарник и затаивается среди бурелома на небольшой возвышенности.

Внизу, метрах в тридцати от хищника, ручей разливался в неширокий плес, густо усеянный каменными глыбами. Две человеческие фигуры копошились там, на песчаной косе, намытой паводками. Это были Кукольников и Деревянов. Ротмистр набрасывал лопатой золотоносный песок поближе к воде, где поручик Деревянов сноровисто орудовал промывочным лотком.

Оба значительно подрастеряли свой офицерский лоск и теперь больше смахивали на попрошаек, одетых в обноски с чужого плеча, нежели на недавних руководителей белого движения на северо-востоке России. Но если обветшалая одежда Кукольникова все же была чисто выстирана и в аккуратно наложенных заплатах, а запавшие щеки выбриты до синевы, то мундир и брюки поручика превратились в лохмотья, которыми побрезговал бы и старьевщик, сквозь прорехи виднелось давно не мытое тело, а огрубевшее смуглое лицо укрывала жидкая неухоженная поросль.

Как-то Кукольников намекнул, что поручику следовало бы получше следить за своим внешним видом. И получил в ответ от озлобившегося от непривычно тяжелой старательской работы Деревянова такой набор ругательных выражений, где «вшивый чистоплюй» было, пожалуй, самым мягким. Только годами отработанное профессиональное самообладание позволило ротмистру придержать палец на спусковом крючке небольшого, с виду игрушечного пистолета. О его существовании осторожный и мнительный Деревянов даже не подозревал. Пистолет хранился вместе с табакеркой в правом кармане брюк, в специальном отделении. Несмотря на размеры, оружие было надежным и безотказным. В свое время его изготавливали по специальному заказу Жандармского корпуса для секретных агентов. Пистолет был оснащен патронами с усиленным пороховым зарядом.

После этого инцидента, одного из самых бурных с тех пор, как они занялись золотоискательством, между ними воцарилось тревожное перемирие. Кукольников, и до этого не страдающий излишней разговорчивостью, вовсе стал немногословен и подчеркнуто официален, что изредка вызывало невольную улыбку у хмурого и отрешенного Воронцова-Вельяминова, со свойственной ему проницательностью не преминувшего отметить про себя разлад между своими тюремщиками и палачами. Деревянов тоже играл в молчанку, что давалось ему с превеликим трудом и зубовным скрежетом втихомолку от еле сдерживаемой ненависти к Кукольникову, а особенно к графу, к которому, неизвестно почему, благоволил ротмистр.

Впрочем, отдушину для злобы поручик все же находил: не было дня, чтобы он не распекал, вплоть до зуботычин, своего верного пса Христоню, безвольного, вконец отчаявшегося и растерянного.

Не раз и не два казак подумывал (правда, не без внутренней дрожи – а присяга?! или внушенное с младенчества – Бог на небе, а командир на земле?!) о том, что господа офицеры вполне могут без него обойтись. Но дальше мыслей дело не шло. И вовсе не потому, что Христоню страшил длинный и тяжелый путь через тайгу, – кто вырос не на городской брусчатке, а среди станичного приволья, того не испугаешь непроторенными тропами и возможными опасностями.

Не убегал казак по той причине, что питал надежду на долю в добыче: война войной, а дома жонка с малыми, да и хозяйство, поди, порушено, тут золотишко в самый раз пригодилось бы…

– Все! – сказал Деревянов. Бросив промывочный лоток, он распрямил натруженную спину.

– Перекур, – буркнул поручик Не глядя в сторону Кукольникова, он уселся на камень, достал табакерку и задымил самокруткой, смачно сплевывая. Ротмистр примостился неподалеку; тоже вытащил табакерку, но почему-то курить не стал – повертел ее в руках и сунул обратно в карман. Устроившись поудобней, он задумался, глядя на сегодняшнюю добычу – горсть золотого песка на донышке старой офицерской фуражки. Оба молчали, тщательно скрывая мысли под маской безразличия.

Наконец Деревянов докурил и, зачерпнув ладонями студеной воды, жадно глотнул два раза, затем плеснул себе в лицо. Вытираясь рукавом, обратился к ротмистру:

– Не мешало бы перекусить. Солнце вон уже где. Обед.

Кукольников молча кивнул, соглашаясь, поднялся и, прихватив топор, направился за сушняком для костра.

Но не успел отойти и на десяток шагов, как его окликнул Деревянов:

– Ротмистр!

Кукольников оглянулся, вопросительно посмотрел на поручика. Тот стоял, широко расставив ноги и, набычившись, с вызовом глядел на него.

– Поручик?..

– Ротмистр! Хриплый, каркающий голос Деревянова подрагивал, клокотал.

– В конечном итоге мне плевать на наши взаимоотношения. Придет время, и мы помашем друг другу ручкой. Я готов… да, я готов принести извинения за свою несдержанность, но! – Он сорвался на крик. – Но я не желаю больше терпеть выходки вашего графа! Не желаю, черт меня дери!!!

– Смею вас уверить, что граф в такой же мере мой, как и ваш, – поняв, куда гнет Деревянов, внутренне расслабился ротмистр.

– Как бы не так! – вскинулся Деревянов. Но затем немного поуспокоился и продолжил:

– Ладно, не в этом дело. Мне надоело ковыряться здесь, в грязи, в ледяной воде, тогда как их благородие граф, голубая кровь… – Он скверно выругался, – изволят косточки на солнышке парить. Надоело! Да еще и под присмотром Христони, который здесь был бы гораздо нужней.

– Что вы предлагаете?

– Ай-яй, вы не поняли, ротмистр? – съехидничал Деревянов. – Или пусть помогает нам, или!.. Он резко рубанул ладонью сверху вниз.

Кукольников засмеялся. Странно было слышать этот смех, напоминавший квохтанье наседки и вырывавшийся сквозь плотно сжатые губы. При этом лицо ротмистра оставалось неподвижным, и только рябь морщин пробежала по щекам и скопилась возле глаз.

Деревянов опешил. Он ожидал чего угодно, только не этого. За время их довольно продолжительного знакомства поручик ни разу не видел даже подобия улыбки на безжизненной, словно не раскрашенная маска из папье-маше, физиономии ротмистра. Поэтому, вместо того, чтобы успокоиться при виде гримасы добродушия, которую пытался изобразить его бывший начальник контрразведки, Деревянов едва не потянулся к нагану, лежавшему во внутреннем кармане мундира. С ним он не расставался даже ночью (впрочем, так же, как и ротмистр со своими маузером) – от Кукольникова с его иезуитскими замашками (а о них поручик знал не понаслышке), можно было ждать любого подвоха.

– Всего-то… – добродушно сказал Кукольников.

Ротмистр заметил непроизвольное движение поручика к карману, где лежало оружие, и резко оборвал смех. Он видел Деревянова насквозь и понял причину его замешательства и недоумения.

– Всего-то… Согласен. Вы правы, поручик. Так будет лучше.

И, поудобней перехватив топор, он зашагал к кустарникам, не оборачиваясь на вздохнувшего с облегчением Деревянова.

Медведя ротмистр увидел лишь тогда, когда тот вымахнул ему навстречу из–за поваленного бурей древесного ствола, заваленного ветками и обломками сухостоя. Мгновенно сообразив, что достать маузер он не успеет, Кукольников метнул в зверя топор и со всех сил припустил обратно, на отмель. Лезвие топора только скользнуло по голове хищника, оставив лишь неглубокую кровоточащую царапину, что еще больше обозлило зверя. В несколько прыжков медведь настиг ротмистра и обрушил многопудовую тушу на тощую спину Кукольникова.

Дико закричав и обхватив голову руками, бывший жандарм, пожалуй, впервые в жизни познал страх перед неминуемой и такой страшной кончиной. Уже теряя сознание, он почувствовал, как когти хищника рвут его тело, но от смертельного ужаса даже не ощутил боли. А еще ротмистр услышал яростный вопль Деревянова и грохот выстрелов.

Глава 14

Абрам Меерзон лежал в постели, укутавшись до подбородка пуховым одеялом. Болезни в преклонном возрасте – дело само собой разумеющееся. И по идее, человек должен бы смириться с такой, не очень приятной, неизбежностью. Но подвижный, несмотря на годы, как ртутный шарик, старый гравер переживал свое беспомощное состояние очень остро.

Савин заявился к нему под вечер, после того, как навестил граверов Григориади и Лоскутова, которые ничего не добавили к тому, что было известно о таинственных гравировках на застежке портмоне и крышке часов «Пауль Бурэ».

– Гравировки, гравировки… Бог мой, я столько их сделал за мою жизнь. Вы хотите, чтобы я узнал ее? Ха! Нашли эксперта. Смешно… Мирра, где ты запропастилась?! Дай гостю порядочный стул. Да не тот, что с рваной обивкой!

А на том наша собачка обычно сидит. Нет, ты меня точно в гроб загонишь… Не буду я пить эту пакость! Свари нам кофе. Ах, врачи, ах запретили! Они все знают, а старый Абрам выжил из ума…

Жена Меерзона, полная, медлительная Мирра, сокрушенно кивала, и отправлялась на кухню выполнить очередное желание неугомонного мужа.

– Эти женщины, они нас в гроб загонят… – ворчал Абрам. – А, что вы можете знать, молодой человек, об этих женщинах? Ну, что же вы сидите?! Покажите мне гравировки. Мирра, включи свет! Бог мой, что ты включаешь? Торшер включи. А очки? Где мои очки?! Что такое, ты забыла, где они лежат? Ха, у тебя склероз. Оставь меня в покое с этим кофе!

Меерзон мельком взглянул на фотографии и ту же вернул их Савину. Прикрыл глаза и некоторое время лежал неподвижно и безмолвно. Наконец он закряхтел и, с трудом приподнявшись, сел, опираясь на спинку кровати.

– Я так и знал… Я так и знал! Где была твоя голова, Абрам? Бог мой, старый болван… На старости лет тобой милиция интересуется. Это моя работа, молодой человек. Что вы хотите знать?

В гостиницу Савин возвратился поздним вечером. Словесный портрет человека, заказавшего Абраму гравировку, лежал у него в кармане. У старого гравера оказалась хорошая память. Впрочем, в этом не было ничего удивительного – заказчик не поскупился на оплату, удивив своей щедростью даже видавшего виды Меерзона.

Слоняясь по гостиничному холлу (сосед по номеру выдавал такой «художественный» храп, что даже крепкие нервы Савина возмутились), капитан пытался сложить воедино пеструю мозаику командировочных впечатлений.

Похоже, Батон и впрямь не соврал. Оказалось, что благообразный старичок – профессор-педиатр, который живет в этом доме всего ничего, вторую неделю. А бывший хозяин, продав дом и мебель за бесценок, исчез в неизвестном направлении. Хитер, ох, хитер… Сразу учуял, чем пахнет пропажа золотишка. Видимо, Карамба случайно зацепил драгоценную коробочку из-под шприца; при обыске дома обнаружили несколько тайников. Естественно, они были пустыми. Когда в работу включились эксперты-криминалисты, оказалось, что в двух из них хранился золотой песок. Так кто же этот неуловимый Христофоров Ян Лукич, 1925 года рождения, холост, не судим? Не судим ли? По крайней мере, картотека МУРа отрицала знакомство шустрого Яна Лукича с органами правосудия. А жаль, объект весьма подходящий, чтобы пополнить алфавитный каталог на букву «Х». Оставалась слабая надежда на фоторобот, смонтированный при помощи соседей.

Уже, кстати, светает, Савин. Не пора ли на боковую?

Спать, спать, спать… Завтра – нет, уже сегодня! – дел невпроворот.

Глава 15

На поляне возле хижины, где лежит ротмистр на грубо сколоченном из жердей топчане, по-летнему тепло и солнечно. Сквозь неплотно прикрытые веки Кукольников наблюдает за печальным Христоней, тачающим торбаса из сохачьего камуса для ротмистра Деревянова. Изредка казак оставляет свою работу, чтобы подбросить в костер зеленые ветви стланика. Пряный густой дым – единственное спасение от назойливых и кровожадных комаров и мошкары – медленно расползался по поляне, растворяясь в таежных зарослях. В горле Кукольникова першит от дымной горечи, но ротмистр усилием воли давит в себе эти позывы: при кашле начинают болеть раны, оставленные когтями медведя.

Кукольникову повезло. Спасла его от страшных увечий и, как следствие, от неминуемой смерти меховая телогрейка – он носил ее под мундиром, опасаясь простуды, к которой был склонен с малых лет. Крепкая дубленая кожа телогрейки на спине была изодрана в клочья рассвирепевшим от голода и боли хищником, но поистертые когти старого медведя смогли оставить на теле Кукольникова только глубокие царапины.

Конечно, если бы не своевременная помощь Деревянова, который с поразительным бесстрашием и хладнокровием и на удивление метко выпустил пять пуль прямо в сердце зверя, лежать бы косточкам ротмистра на берегу безымянного ручья до Страшного суда. Впрочем, Кукольников особой набожностью не отличался и в Святое Писание не верил, хотя церковь посещал регулярно, а одно время состоял членом масонской ложи – больше из соображений эгоистических, карьеристских, нежели религиозных, благо среди масонов было много аристократов, имеющих немалый вес при дворе самодержца Николая II.

Но как бы там ни было, а ротмистр остался в живых. Когда Деревянов дотащил Кукольникова, обеспамятевшего, окровавленного и изрядно помятого медвежьей тушей, к избушке, поручика ожидало известие о побеге графа, напрочь выбившее его из колеи. Уставший до отупения, он молча освободил едва живого Христоню от пут (тот при виде почерневшей, с безумным взглядом, физиономии поручика мысленно простился с родными и близкими), так же безмолвно выслушал бессвязный рассказ вестового об утренних событиях, и, не говоря ни слова, ушел по следам беглецов, оставив ротмистра на попечение Христони.

Возвратился Деревянов ни с чем только к вечеру следующего дня и сразу же завалился спать. А поутру снова отправился мыть золото.

Раны Кукольникова затягивались быстро. В его худом, жилистом теле, с виду хилом и болезненном, был неиссякаемый запас жизненных сил, к тому же поддерживаемых незаурядной волей. Вскоре ротмистр мог даже ходить, что, впрочем, тщательно скрывалось от Деревянова и Христони, которого поручик стал брать к золотоносной дайке. На то имелись у Кукольникова определенные соображения. И он, конечно же, не стал делиться ими с поручиком.

Появились они после того, как профессионально недоверчивый и осторожный Кукольников, обретя возможность двигаться, внимательно осмотрел свой маузер. Высыпав патроны из магазина на кусок холстины, он сразу же обратил внимание на узкий темно-коричневый ободок у основания пули. А когда, вынув пулю, попытался высыпать порох, сомнений не осталось: старый, испытанный трюк, он сам не раз им пользовался в начале своей жандармской карьеры. Стоило опустить патроны в кипяток на несколько минут, как сыпучий пороховой заряд превращался в твердую безобидную лепешку и оружие, снаряженное такими патронами, можно было использовать разве что в качестве молотка, чтобы колоть орехи.

Проделав это, следовало зачистить или протравить до блеска кислотой темный налет, неизбежный после подобной процедуры. Но Деревянов или не знал этого, или понадеялся на незавидное состояние Кукольникова, которое должно было, по мнению поручика, ослабить бдительность бывшего жандарма. А возможно, что вероятнее всего, Деревянову было просто наплевать на ротмистра – он уже не принимал его всерьез.

Запасных патронов к маузеру не оказалось – то ли граф прихватил с собой весь боезапас, то ли Деревянов постарался. Впрочем Кукольников и выяснять это не стал, удостоверившись, что его заветный пистолет находится при нем и оружия никто не касался – тщательно обыскать ротмистра в бессознательном состоянии у Деревянова не хватило сообразительности.

Золото, добытое офицерами, хранилось вместе с золотом графа. Уходя, Воронцов-Вельяминов забрал только принадлежащую ему лично часть драгоценного металла, считая ниже своего достоинства воспользоваться чужим добром, пусть даже таких проходимцев и бандитов, как эти белогвардейцы. Теперь мешок с золотым песком и самородками прибрал к своим рукам Деревянов, пользуясь беспомощностью ротмистра, и припрятал его подальше, о чем, естественно, не спешил поставить в известность Кукольникова, продолжавшего весьма успешно играть роль тяжелораненого.

Это только забавляло бывшего жандарма. Видимо, поручик полагал, что доля ротмистра как раз и составляет ту сумму, в которую оценил Деревянов спасенную ему жизнь.

Затаившись, Кукольников терпеливо выжидал. Он умел ждать…

Сегодня Деревянов отправился на охоту – продуктов, в основном вяленого мяса и сушеной рыбы, было мало. Похоже, отметил про себя Кукольников, поручик готовится покинуть золотоносный ручей: уже третий день Христоня приводит в порядок одежду и обувь…

Задумавшись, ротмистр не услышал шагов Деревянова. Краем глаза он только успел заметить, как вскочил, словно, подброшенный невидимой пружиной Христоня, и поспешил навстречу поручику. Переложив на плечи вестового выпотрошенную, но не освежеванную тушу молодого оленя, Деревянов протер руки пучком травы, зачерпнул ковшиком воды из ручья и, не отрываясь, выпил до дна. Крякнув, пытливо посмотрел в сторону Кукольникова и, поколебавшись немного, размашисто зашагал вдоль ручья в сторону каменистой гряды.

«К тайнику…», – понял ротмистр и насторожился. Знакомая нервная дрожь, обычная для него в минуты опасности, поползла по спине. Он сначала пошевелил одной рукой, потом другой. Затем незаметно для Христони – вестовой тем временем принялся снимать шкуру с добычи Деревянова – улегся поудобней.

Как и предполагал Кукольников, поручик возвратился с заветным мешком.

– Поторапливайся! – прикрикнул он на Христоню. Вестовой в это время рубил тушу на небольшие куски и густо пересыпал их солью.

Кукольников приподнялся на локте и позвал слабым голосом:

– Поручик… Поручик!

Деревянов, направившийся к хижине, от неожиданности вздрогнул и резко обернулся на зов.

– А-а, ваше благородие изволили подать голос, – оправившись от временного замешательства, с иронией сказал поручик. Он подошел к полатям, где лежал ротмистр.

– Как самочувствие?

– Оставляет желать лучшего, – словно не замечая насмешливого тона, едва прошелестел Кукольников. И покривился, как бы от сильной боли.

– Вы куда-то собрались, поручик? – спросил он, остро глядя на Деревянова. Деревянова этот вопрос смутил; он замялся, избегая взгляда ротмистра, и затоптался на месте, словно застоявшийся конь. Но только на короткий миг; запрокинув голову, поручик вдруг рассмеялся, хрипло и торжествующе.

– От вас, ротмистр, ничего не скроешь. Пришла пора походная…

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что уже сказал. Продолжая ухмыляться, Деревянов пренебрежительно смотрел на ротмистра.

– И мы расстаемся без горечи и сожалений – или как там поется в романсе? – сказал он игриво.

– Вы… оставляете меня?

– Экий вы непонятливый человек, ротмистр. Разумеется.

– Но ведь я без вашей помощи погибну…

– Мне-то какое до этого дело? Я к вам в сиделки не нанимался. Сами понимаете, что сестра милосердия из меня никудышняя.

– Это подло, господин поручик!

– А мне чихать на мораль! – Деревянов побледнел от ярости. – Моралист выискался. Интересно, как ваше благородие поступили бы на моем месте? Сильно сомневаюсь, что по-иному. Уж мне известны ваши принципы. Вспомните Бирюлева.

Кукольников почувствовал, как волна холодной ненависти уколола сердце острыми льдинками, поднялась к горлу. Крепко стиснув зубы, он твердил себе: «Успокойся, еще не время… Еще не время…» Придав лицу выражение покорности неминуемому, он, запинаясь, тихо спросил:

– Простите, а как… Кгм!.. Как моя доля… в добыче?

Деревянов, ожидавший чего угодно – брани, угроз, наконец, попытки пустить в ход оружие, которое было под рукой у ротмистра, – и следивший за ним с интересом естествоиспытателя, проводившего опасный эксперимент с подопытным хищником, сначала опешил. А потом, недоверчиво всматриваясь в бледное с желтизной лицо Кукольникова (потому что в покорность бывшего жандарма он поверить не мог при всем своем желании), ответил небрежно, криво осклабившись:

– О какой доле может идти речь? Помилуй Бог… Зачем вам золото, ротмистр? Если выздоровеете, у вас будет время намыть необходимое количество. Там, – показал он в сторону золотоносной дайки, – хватит вам с лихвой. Ну, а если не повезет, – вы понимаете, о чем я говорю, – то в том мире вас ждут райские кущи.

Деревянов довольно хохотнул.

– Кстати, там этот презренный металл и вовсе ни к чему. Если только вам по привычке не захочется совратить какого-нибудь ангела, сделав его своим платным осведомителем.

– Что ж, коли так… Ротмистр бессильно откинулся на постель и тяжело вздохнул.

– В моем положении спорить не приходится. Ваша взяла, поручик…

– Вот и добро, – немного успокоился Деревянов при виде жалкого состояния ротмистра. – Харчишек мы вам оставим… И, обернувшись спиной к полатям, шагнул в сторону хижины.

– Деревянов! Неожиданно резкий и сильный голос «доходяги» Кукольникова буквально пригвоздил поручика к земле.

Взглянув на ротмистра, Деревянов едва не потерял равновесие. Кукольников стоял в трех-четырех шагах от него, широко расставив ноги, по-прежнему уверенный в себе и с виду невозмутимый. Только лицо его, исхудалое донельзя, напоминало череп обезьяны, туго обтянутый хорошо вычиненной тонкой кожей. И в черепе, на месте пустых глазниц, бушевало холодное коричневое пламя.

Деревянов не отличался медлительностью: заметив в руках у ротмистра пистолет, он вряд ли успел понять, как искусно разыграл его бывший жандарм, но за рукоять нагана схватился молниеносно. И все же опоздал: на поляне раздались глухие хлопки выстрелов, и Деревянов, как-то боком, неловко, упал, беззвучно зевая широко открытым ртом.

Кукольников подошел к нему, носком сапога повернул голову поручика на бок, и с холодным безразличием посмотрел в еще открытые глаза, уже подернутые смертельной поволокой.

– Ну-с… – бросил он коротко, заметив, что поручик силится что-то сказать. И добавил – для ясности:

– Я так понимаю, у вас есть последнее желание. Говорите, это очень интересно.

– Я тебя… спас… В груди Деревянова хрипело.

– Жандарм… гнида… Надо было оставить в тайге… Будь ты проклят! Пожалел, дура-а-а… хр-р…

Он попытался втянуть в себя воздух, но не смог. Голова поручика дернулась несколько раз, и он затих.

– Глупец… – сказал Кукольников.

И цинично ухмыльнулся.

– Похоже, вы, господин Деревянов не знали прописной истины: не делай людям добро, потому что оно обернется злом, – молвил он, обращаясь к уже мертвому поручику. – До встречи на небесах… боевой товарищ. Вдруг Кукольников нервно вздрогнул, что-то вспомнив, и резко обернулся. Но тут же успокоился и засунул пистолет в карман. Обеспамятевший и помертвевший с испугу Христоня стоял возле костра и, дрожа всем телом, мелко-мелко крестился.

Глава 16

Коренастый мужчина в потертом кожаном пальто красно-коричневого цвета вышел из вагона электрички на перрон Рижского вокзала и неторопливо зашагал к выходу на привокзальную площадь. Его изъеденное мелкими оспинками лицо хмурилось, глубоко посаженые глаза беспокойно оглядывали толпу. Он был немного бледен и помят с дороги. Из вещей мужчина имел при себе всего лишь небольшую сумку.

Не останавливаясь, он прошел мимо стоянки такси, подошел к киоску и купил пачку сигарет. Все также внимательно и настороженно посматривая по сторонам, он закурил и, несколько раз глубоко затянувшись, бросил сигарету и на ходу вскочил в отъезжающий троллейбус. На четвертой остановке вышел, некоторое время плутал по улицам и переулкам, затем долго стоял в ожидании свободного такси, но притормозил только третью по счету машину с зеленым огоньком. Расплатился с водителем щедро и долго дожидался, пока таксомотор потерялся из виду.

Мужчина шел через проходные дворы, легко и бесшумно ступая, несмотря на немолодые годы. Иногда он таился в подворотнях, внимательно вслушиваясь в вечернюю московскую разноголосицу и пристально всматриваясь в голубовато-серые сумерки.

К дому на окраине Москвы, с красивой, ажурной ковки, калиткой, он подошел уже в одиннадцатом часу вечера. Пустынный переулок не вызвал у него никаких подозрений, и мужчина в кожаном пальто, вынув из кармана связку ключей, вставил один из них в замочную скважину калитки.

Свет в доме был потушен. Внимательно осмотрев дверь, мужчина решительно шагнул на крыльцо, отомкнул замок и зашел в прихожую. Легкий щелчок – и оранжевый плафон осветил обитые вощеными деревянными рейками стены.

– Ян! Ты спишь?

Хрипловатый басок мужчины потревожил сонную тишину комнат. В спальне скрипнули диванные пружины, и на пороге прихожей появился взъерошенный старик. Подслеповато щурясь, он с испугом уставился на пришельца.

– В-вы, в-вы… как? В-вы… кто?.. – заикаясь, спросил старик. Спросил и принялся дрожащими старческими руками застегивать пуговицы пижамы.

Пораженный не менее, чем старик, мужчина быстро сунул руку за пазуху и отступил к двери. Некоторое время он пристально вглядывался в старика (тот никак не мог справиться с непослушными пуговицами), затем, видимо, приняв какое-то решение, вынул руку из-за обшлага пальто и, широко улыбнувшись, сказал:

– Извините, пожалуйста, за мое неожиданное вторжение. И объясните, куда девался хозяин этого дома? Я, знаете ли, из отпуска приехал. Квартировал здесь, ну и, естественно, у меня есть второй комплект ключей.

– Уф-ф… Старик бессильно прислонился к дверному косяку.

– Напугали вы меня. Хозяин съехал… неделю назад. Он продал дом. А я не успел замки поменять. Минуту, я сейчас… И он скрылся в глубине дома.

Мужчина тут же последовал за ним. Но, увидев в приоткрытую дверь, как старик отсчитывает валериановые капли в фужер с водой, успокоился.

Неторопливо расстегнув пальто, он снял его, повесил на вешалку и прошел в гостиную.

– Все. Уф-ф… – сказал, возвратившись в гостиную, старик.

Он положил ладонь на грудь.