– Худо, худо, ребятки. Опять на шаг опаздываю. Мыслил, к началу следующей седмицы кой-какой список им начертать. А самое-самое наше сегодня же хотел к часовщику переправить. Да, вот что вечером-то в пятницу приключилось. Отслужил позднюю вечерню. Часу так в девятом, подъехал автомобиль с открытым верхом. В нём дама. Не из рабочих. Не из старорежимных. Затрудняюсь сказать, какая. Сытая дама – вот. Сама осталась сидеть в авто, а солдатика бритогубого ко мне направила с запиской. Записка от большого чина из ВЧК. Я, по чести, не упомню табеля о рангах. Да, парнишка мне в руки-то депешу и не давал, зачитал вслух. По той депеше требовалось в срочном порядке, не дожидаясь ГорФО, выдать под расписку представительнице ВЧК Богородничную икону с золоченым басманным окладом и привесами, резной ковчежец и ларец золотой, филигранный, также под расписку. Народ со службы разошёлся. Помощи ждать неоткуда. И тут мы какой-никакой шум подняли. Сыновья с подателем записки, назвавшимся Копыловым, заспорили. Я к даме вышел. Копылов к ней обращался, Марианна Леопольдовна. Кто, что, фамилию не выяснил. Калина хотел шину у их мотора проколоть. Да я остановил, что же бесчинством на бесчинство отвечать.
– И стоило бы проколоть! Открытый грабёж! – горячился Подопригора. – Такого прежде не бывало.
– А что же они хотели?! – Колчин оглядывал всех недоумевающим взглядом. – Неужто вот так беззазорно, не скрываясь грабить?
– Не первый случай. По городу слышно: где ВЧК отбирает, где ростовщики скупают. А в договоре указано, запрещается церковное имущество перепродавать прихожанам. Приходу, стало быть, шиш, кукиш, а маклерам без препон. Вот как, братия.
– Всё хуже, чем предполагал, – молчавший до сих пор Евсиков-старший произнёс с удручением и на него обернулись остальные. – У меня новости не радостней. Потому и поспешил к вам.
– Ппогоди, отец. Так чем кончилось, Лексей Лексеич?
– Уехали ни с чем. Дама, Марианна Леопольдовна, кричала шибко, грозилась храму закрытием. Но почём мне знать, кто на службе ВЧК состоит, кто нет. Попадёшься мошенникам на зуб. Так что у тебя, Леонтий Петрович? Выкладывай.
– Не читали ли вы романа французского писателя Дюма?
– О мушкетёрах? Кконечно, читали. Я прочёл за одну ночь, гимназистом, ппомнишь? Ты меня потом разбудить не мог.
– Кажется, я не с того начал. Есть у меня пациент, гебефреник. Давно его наблюдаю. Да вот от обследования он всё отказывается, а на дому даёт за собой наблюдать. И с каждым разом под воздействием нашей мифологической эпохи и невероятно нервической ежедневности состояние его ухудшается. Так вот, сегодня он заявился рано-рано, в неурочное время. Начал с воровства лампочек в парадном, а закончил «варфоломеевской ночью», гугенотами и католиками. Да вы его знаете. Черпаков, бывший ветеринар.
Сырой кадушкой пахло отвратительно.
Даже примесь плесени пробивалась. Леонтий Петрович раздражался неожиданным визитом. Планы посидеть семьёй за завтраком и прочесть недельный ворох газет рухнули. Тётка впустила банщика и ретировалась с поджатыми губами. Хорошо изучив тёткин характер, профессор легко догадался: не устраивает расхристанность пришедшего. На дворе холодная весна, а чудак отправляется в гости полуголым: в подштанниках и сандалетах на босу ногу. Сверху надет залоснившийся лапсердак, подпоясанный солдатским ремнём с грубой металлической бляхой. Но под лапсердаком как будто бы и нет ничего, торчит стебельком шея из голой чахлой груди. Череп лысый, а от уха до уха, как бы в противоположную сторону роста, закинуты длинные хлипкие пряди немытых волос.
Профессор одёрнул полы домашней вельветовой курточки, подтянул воротник отутюженной сорочки, как бы убедился в собственном порядке, и уселся в кресло, отложив газеты до следующего выходного дня. Гебефреники любят разглагольствовать, сочинять и присочинять, стоит запастись терпением и понаблюдать за поведением. А на кухне, должно быть, идёт подготовка субботнего чаепития. Ожидается в гости Мушка, и Костик должен вот-вот вернуться, куда-то спозаранку унесшийся с Лантратовым. Как больной, Черпаков, конечно, достаточно любопытен. Болезнь его протекает необычно, скачками, и, можно сказать, в замедленном темпе: наступая и отходя. Организм в силу диетического питания – нынче время повсеместной вынужденной диеты – или в силу врождённой устойчивости упорно сопротивляется недугу. Непосвящённому сразу и невдомёк, кто перед ним, а вот практикующему опытному лекарю разобраться не сложно: больной в предкризисной стадии.
– Как поживаете? Хотя вижу, комната просторней стала. Распрощались с мебелишкой?
– Да, нынче все вынуждены что-то продавать.
– А что же с утра лампады жгёте? Не экономически. Масло-то нынче – нещечко. Цены руки грызут.
– Что-то тётушка замешкалась с чаем.
– А я чаю и не стану. С утра шесть стаканов залил.
– Тогда закуски какой спросить? Наверняка найдётся что-то готовое.
– Нет, сыт. Еду на службу. К вам по пути. Я же вращаюсь в высоких кругах. Меня там деликатесами накормят.
Замолчали. Профессор внимательно вглядывался в лицо гостя. Глаза бегают. Руки постоянно что-то перебирают: край лапсердака, бахрому скатерти, носовой платок не первой свежести. Чего пришёл, и посулить-то нечего. От лазарета опять откажется, а, значит, визит его бесполезен.
– День прибавился, а всё одно рано темнеет, поздно рассветает. Вот, едва поднялся, а зажигай свечу. Снова наш Последний переулок обесточен. И в парадном темень.
– Воруют лампочки.
– Кто ворует?
– Почём мне знать? Воруют у вас, вот и темно.
– Господи, Господи!
– Кого Вы зовёте? Двое нас тут.
– Наш иерей говорит, где бы мы ни были, всюду нас на одного больше, чем видимо.
– Кто третий? – гость беспокойно заёрзал на стуле и оглянулся назад.
– Исус.
– Где он? Не вижу его, не слышу. Тот выскочка, какого слушали
всего двенадцать человек? И Вы взываете к нему?
Взгляд профессора вдруг упёрся в запястье гостья: без часов. А
прежде сменял не одни. И цепочки от «луковки» не видать, и запонок, да и
самой сорочки с жилетом не наблюдается.
– Долгий разговор. Я несколько тороплюсь. Гостей жду. Мы договорим после. А Вам следует показаться специалисту и хорошенько подлечиться. Вот что, дам-ка я Вам записку к профессору Подснежникову. Екатерининскую больницу знаете? На Третьей Мещанской. Там храм заметный и родовое отделение напротив через дорогу.
– Зачем мне в родовое?
– Вам не в родовое. Вам к профессору Подснежникову, – Евсиков написал несколько слов на карточке. – Вот, отдадите от меня. Ежели ко мне ложиться не собираетесь, может быть, предпочтёте другого эскулапа.
– Зачем мне в лечебницу, коллега? Я и сам доктор. Моё медицинское образование ценят клиенты бани – уважаемые люди, впрочем, и неуважаемые тоже ценят. А может, Вы меня в «скворечник» упечь хотите? Так я к умалишённым не пойду. Матери с сестрой на руку. Говорят, будто в детство впадаю. Но я дитя времени. С богатой родословной греха. Меня для матери нет. Вспоминает о мне в день получки. Одной жизни не хватит, чтоб мы с её дочерью признали друг в друге сестру и брата. В банях у меня только и свет. Все ко мне с уважением, Док, товарищ Черпаков. В банях всё не дурственно устроено, на современный лад: свой Совет, я в помощниках. Не лидер, нет. Но помощник. Я и в психбольнице создал бы комитет или «Союз психически расстроенных». Таких, как я, охотно продвигают в коммунисты. Я бы коммунистом сразу и заделался бы. Но не заделался. А потому, что не желаю вступать в ряды марвихеров. Они покупкой тувилей занимаются. Вот мы всю ночь играли втроём в кабалу и безик. Мне живая карта досталась, но нет-с, ободрали Черпакова, как мочало. Бумажник увели, смеха ради. А потом спрашивают, здоров ли ты, Док?
– Кто спрашивает? Медики?
– Нет, чекисты. Партнёры по картам. Давние мои клиенты. «Капитан» Варфоломеев только от Черпакова массаж принимает. А второй, безглазый…
– Чекист-инвалид?
– Отчего же-с. Просто глаза без цвету, пустые и неподвижные. Безглазый ниже рангом. Но большевику Варфоломееву выказывается почёт, значит, и его сотоварищу, будь любезен, услужи. Я же – холуй. Смирна и бальзам, и кассия – от одежд твоих… смирна и стакти, и кассиа. У того нижнего чина так дурно пахнут ладони, кабы Вы знали. Уж с чем только я не советовал ему ванночки принимать, а всё бесполезно. Не встречал я в своей практике столь резкого запаха, его и в двух метрах слышишь. Кислятина. Резко, как терпентинное масло пахнет или вот скипидар живичный. Играли ночь напролёт. С утра и поспал пару часов, да к Вам. Наврал я, не был дома. И про бани наврал, будто сладко мне там. Они ведь меня, Леонтий Петрович, за обслугу держат, нет уважения, нет. Ах, я помню, как меня ценили в доме у вас. О, что за «четверги» бывали у Евсиковых! Дамы, приятные разговоры, угощение… А сегодня, случайно, не четверг?
– Суббота.
– За психа держат, за коридорного. Черпаков, ноги мой, задницу подтирай пипифаксом, веником хлещи. Чуть не грязную воду из шайки хлебай. Форменное издевательство, форменное. А я ведь ветеринарный врач, с практикой, с клиентурой. Я в высших кругах общался.
– Зачем же, голубчик, Вы взяли на себя такую муку?
– Да разве же мы сами выбираем?! Признаюсь, на прежних ваших «четвергах», тогда, в четырнадцатом, до переворота, я ведь всех вас порицал и презирал даже. Чувствовал, не гожусь в святоши. А старообрядцы одним видом своим, строгостью, чинностью, надутостью некой, мне о том и напоминали. Мол, знай своё место, грешник-ветеринар. Большевики меня свободно в своё общество впустили. И возомнил свободу. А нынче чувствую себя там червём в гумусе. А чекистики меня за червя и принимают, за ветошь, за мочало драное. Не стесняясь, обсуждают такое… В присутствии…моём. Вам и в голову не придёт. К примеру, у дам обсуждают-с форму vagina dentata. Какая длина, какая изогнутость…
Леонтий Петрович засмотрелся на ветку рябины за окном, раскаченную нарядной пичужкой, вцепившейся коготками в кору. Бессмысленное бормотание ветеринара шло ровной баритонной волной и не мешало думать о своём. Вот говорят, русский призывает зиму. Может, и призывает. Но как долго сердце ждёт тепла. Как устаёт русский человек от стужи, от забирающего силы и жизни мёртвого холода. Впрочем, и от иссушающей жары устаёт. Русский настроен на сменность времён, на очередность погод, на разницу ландшафтов, на своевременность и сменяемость. Как иной раз раздражает затянувшееся межсезонье, слюнявость слякотной осени, когда организм мается в предчувствии холодов и маета отпускает лишь с приходом первых морозов. То же и с ожиданием весны: невыносимы резкие повороты на зиму, на холода, туда, обратно во вьюгу.
Ветка вдруг спружинила под лапками, и пичужка непостижимо чудесно опираясь о воздух, взметнула ввысь. И профессор, будто уходил, снова вернулся в комнату. Через ничего не значащее, балагурное, пустозвонное про варфоломеевскую резню, гугенотов и католиков, смутно уловил новое в монологе гостя, подспудно тревожащее сообщение.
– Грядёт в чекистских рядах большое аннулирование. В открытую сплетничают про своих: фанатиков и нуворишей-временщиков. Думаю, сами относятся как раз ко вторым. Уж больно жадно о барыше толкуют. Под ногами у них горит землица-то. Недавно дебатировали о модном священнике из «Живой церкви». Не поверите, на банном полке и за карточным столом в предбаннике решаются судьбы людей. Лидера живоцерковников на днях сана лишат. Да-с. А я пока одному пятки отпариваю, а другому массирую его радикулит, слушаю, слушаю и поражаюсь. Перескажу потом матушке и сестрице за чаем – не верят. Обзывают психом, наветчиком на Советскую власть. А с неделю назад обсуждали в парилке одну каверзу. Слыхали Вы про церковные «двадцатки»? В приходах набирают двадцать человек, берущихся ответствовать за храмовое хозяйство. А после тех самых людей и сажают, как членов контрреволюционных организаций. Так списком и идут людишки в острог. Иной раз видится мне, я – в аду. Обречён наблюдать их голые тела, слушать сладострастные речи или, того хуже, речи инстинктивных человеконенавистников. «Капитан» часто рассказывает второму, безглазому, про некого Пехлевана. Изуверу-кнутобойцу всё одно чьи косточки раздробить: священника или офицера – оба враги победившей власти. Варфоломеев упивается рассказами о средневековых пытках своего подручного. Тот волосяными полотенцами протирает свежие раны мучеников или граблями, сколоченными из палки с гвоздями, сдирает им кожу. По-моему, слушающий его сотоварищ каждый раз вздрагивает, и ладони его пахнут резче при одном имени кнутобойца. А рассказывающий наслаждается видом дрожи у визави. Моих рефлексов они в счёт не берут. Я всего лишь услуга, человек без плоти. Но Леонтий Петрович, может быть, я и раздёрганный неврастеник, а всё же имею душу. Я тип русского неудачника, но не по своей вине. Это ведь так Вашему Богу угодно.
Профессора смущало нечто пропущенное, на чём внимание споткнулось, но покатилось вслед безостановочной словоохотливости гостя. «Начитался про резню. А все-таки спросить».
Вошла тётка, неся блюдце с морковною пастилой. Поставила молча и с поджатыми губами вышла.
– Ну, вот не просили, а угощение получили. А что Вы говорили о гугенотах?
– А я думал, Вы совсем не слушаете меня. Я говорил о «варфоломеевской ночи». Чекистики говорят, одним выстрелом двуглавого орла убьём. Кража. Вызнают, что в церкви имеется ценного. Засылают гонцов – евреев-маклеров, торгашек, пробуют с их помощью выкупить стоящее. Если с клиром не выходит сговориться, то инсценируют кражу. Ценное себе, а причт и клирошан обвиняют в неумении вести хозяйство и сохранить культовые ценности – государственное добро. Стало быть, расторгай договор. На этот раз в храм Илии Пророка идут.
– …Как Илии Пророка? Когда?!
– Хотел я спросить Вас, Леонтий Петрович, пусть я и роковой тип, несчастен от рождения, но почему всё же не подался в коммунисты в ячейке нашего банно-прачечного треста? Не потому ли, что прежняя тяга к интеллигентности спасла? И не подвиг ли это нашего времени, в некотором роде?
– Не вступить в коммунисты нынче подвиг?
– Я совсем другое сказал. Вот заходил я намедни в ваш храм. Погреться. Не пустили дальше апостольских колонн, хоть и литургия не шла. Часы кто-то читал. Ходят бородачи подпоясанные, косматые. А на меня один в кафтане с газырями кэк… надвинулся и ну, гнать. А дьячок местный, хиленький, заступился. Пусть, говорит, греется. Понял, замёрз я. Не от стужи. Хотел лица увидеть и лики. Мужики ваши заросшие, а лицами чистые. И дьячка лицо светится внутренним светом против озверевших рож. Слушайте, а у меня к Вам предложение. Давайте обменяемся. Я вот такую штуку Вам, а Вы мне вон то красное яичко, пасхальное.
Черпаков вытащил из кармана лампочку-пятиватку и положил её в вазочку на комоде вместо деревянного яйца. Яйцо рассматривал на ладони.
– А?
– Берите, берите. Зачем же лампочку выкрутили?
– А в виду эгоистического чувства.
– Наверняка знаете, что в храме Илии Пророка кража готовится?
– Наверняка.
– Когда же?
– А сегодня какой день?
– Суббота.
– А не четверг? Через три дня собирались. Вот с воскресенья на понедельник и будет «варфоломеевская ночь». Однако, форсироваться мне надо, спешу в бани. На трамваи рассчитывать не приходится.
Уходя, Черпаков замялся на порожке. Выглядывал Прасковью Палну, попрощаться из приличия. Но тётка нарочно не показывалась. По тишине в квартире профессор понял: ни Мушки, ни Костика. Да и к лучшему, потому что новости получены поражающие, срочно бежать к Буфетову или Колчину.
– А Бог Ваш такой, что от Него защищаться надо.
– Не каждому.
– Каждому. Не верю я, не верую!
– Все люди Божьи. Просто некоторые ещё и христиане.
– Бог ваш и священников не бережёт. Иерей-то слободской вчера расстрелян. Да-с. Смирна и бальзам, и кассия – от одежд твоих… смирна и стакти, и кассиа.
Последние слова уходящего гостя словно пришпилили хозяина дома, копьём пронзили наскрозь и прикололи к половицам. Гость на крыльце швырнул с досадой что-то под ноги и не затворив подъездной двери, пошёл проулком. А хозяин всё паралично стоял в дверях квартиры. На сквозняк и хлопанье рам выглянула в коридор тётка. «Что, что?» Пихнула легонько в спину. Тогда только профессор на деревянных ходулях вместо ног, спустился по ступеням внутренней лестницы, затворил входную дверь, подняв с порога бумажку. В руках оказалась его карточка с просьбой к доктору Подснежникову принять пациента. Евсиков вставил лампочку в пустой патрон над дверью и только тогда ответил тётке.
– Ничего, ничего.
После оглушительных новостей Евсикова-старшего в келейке первого этажа несколько минут стояла тишина. За стенкой угадывалось чужое присутствие, кто-то из клирошан – уставщик иль свечник – чугунками гремели. Ветер порывами игрался с распахнутой форточкой, раскачивая её, что колотушечную трещотку, издающую треск и всхлипы. Как тяжёл бывает груз тишины.
– Да, не вверю я, что вот ттакое ввозможно, был человек, исповедовал, ппричащал, благославлял…жил и нету. Вот так легко взяли, изничтожили? – первым нарушил тягостное молчание Костик.
– Я вообще не верю этому трепачу. Сами же говорили, больной он – сумасшедший, – Подопригора обращался к профессору, надеясь, что и тот сомневается. Но поддержку получил с другой стороны.
– Что же я вчера делал? Запамятовал… Растерялся… Что делал, когда страшное произошло? Пяток вчера был? А…служил, как мог, как мог… С уполномоченными по договору бодался. Радовался, что сговорился с ними, не отдал казны церковной, что образа не тронули, ограничились замерами площади и разошлись. Как радовался! И ничего, ничего из тревожного и смурного не подступало. А оказалось, горе-то под горло подошло. Я такой неизлечимой грусти никогда прежде не переживал. Мальчонку-то иереева увезти отсюда надо. Не то сгибнет за отца. Да когда же они напьются крови-то? Да будет двор их пуст, да в жилищах их да не будет живущего. И предай граду скот их и имущество их – огню. Да будут пред Господом всегда, и да истребится с земли память о них. Их эта революция, советские их порядки, насаждения общественного рушат личную жизнь отдельного имярека. Вы думаете, отстроят? Дом сожгли. Потом его же строят заново. А душу сожгут? Отстроят ли душу? Человек – свет миру. А нелюди свет тот гасят. Да будет трапеза их перед ними в сеть, и в воздаяние, и в соблазн. Может, то вовсе и не наш иерей. А? Может, другой какой иерей? Мало ли что болящему померещилось. Нет, я не верю, не верю. Настоятелей положено хоронить под особый колокольный звон, с особым чинопочитанием. А тут не отпетого… Если его в ЧеКа расстреляли, нам же и тело не выдадут. Да за что?! Нет! Нет! Я отказываюсь думать о таком. Наврал, спутал ветеринар. Мы бы знали уже. Мне бы вчера уполномоченные сообщили. Ну, конечно, не наш! Они же вчера срок мне дали: до Николы Летнего переизбрать о.Антония и утвердить заново настоятелем храма. Фу…испужал ты, Леонтий Петров.
– Я и сам напугался, Лексей Лексеич.
– Постой, погоди, Леонтий, как он тебе сказал? Ну, вспоминай, вспоминай. Повтори в точности, – Колчин напирал в привычной манере.
– Сказал, иерей слободской расстрелян. Вчера.
– Ну, вот. Может, Мещанской слободы. Почему ты решил, что наш?
Чарлз Вильямс
– Сам не знаю. Почему-то сразу подумал про о.Антония. А на кого ещё я должен подумать? Что вы налетели на меня?
Сооруди себе причёску
Всем вдруг стало как-то легче. И вправду, чего это они так сразу своего настоятеля-то схоронили? Задвигались, задышали, отдуваясь, за бороды взялись в раздумьях. Лавр встал, затворил визгливую форточку.
– Так что же? В воскресенье воров в храме ждём?
Глава первая
Нужный мне дом находился в пригороде, недалеко от побережья. Я остановился, еще раз взглянул на объявление и направился к нему. В доме было четыре квартиры, но только у двух на почтовых ящиках стояли фамилии жильцов, и обе не те.
19
Адрес был правильный, поэтому нужно было искать в двух других. Я наудачу нажал кнопку звонка. Никто не откликнулся.
Дожди даны и даримы
С минуту я подождал, затем нажал на другую кнопку. Опять никакого результата. Я закурил сигарету, повернулся и посмотрел на улицу, лежащую в тишине вечернего зноя.
Почему в самые зловещие ночи непременно тухнет над миром луна,
налетают квадригами тучи, опускаются хлёсткие дождливые завесы и
Мимо проехало несколько машин, а вдалеке на море медленно скользила рыбачья шлюпка. Она ползла словно муха по зеркалу.
ветер бьёт в окна с разбегу, намереваясь разбить стекло и ворваться, и
заполонить, разворошить письма на столе, сбить флёр накидок на подушках,
Я выругался про себя. Ведь с самого начала все так удачно складывалось, и отступать не хотелось. Может, кто-нибудь из других жильцов знал, где он находится. Я сначала нажал на кнопку Соренсена и, не получив ответа, нажал на другую. Под ней стояла фамилия Джеймс.
затушить свечи?
В доме царила гробовая тишина.
Хорошо и уютно в непогоду дома. Вита примостилась на венском стуле возле кабинетного дивана, где на тюфячке под ватным одеялом свернулся калачиком Толик. Ребёнок спал беспокойно, ворочаясь и просыпаясь. А проснувшись и увидав Виту рядом, снова засыпал. Зелёный свет лампы освещал лишь письменный стол, кресло и книжный шкаф у окна, а до угла кабинета со спальным местом не добегал, оставляя кожаный диван в тени. Днём Толик держался стойко, подхватывал заботы всех домашних: шустро помогал Лавру с самоваром и рамами, Липе со стряпнёй, а с Витой прыскал водой и утюжил матросский костюмчик в дорогу. К позднему часу мальчик грустнел и по-прежнему, правда, едва заметно, начинал дрожать. Липа и Вита делили дежурства, приходилось каждый вечер стеречь дрёму ребёнка, пока не засыпал крепко.
Я пожал плечами и отошел от дома. Уже собираясь сесть в машину, я увидел позади огороженный дворик. Дорожка огибала здание и вела к высоким деревянным воротам. Сейчас они были закрыты. Может, там я найду кого-нибудь? Я пошел по траве к воротам и открыл их.
Не читалось.
На темноволосой девушке был только купальник. Она лежала лицом вниз на длинном полотенце, возле нее стоял пузырек с маслом для загара, а перед ней на траве — открытая книжка. Девушка обернулась и посмотрела на меня сквозь солнечные очки.
С колен дважды падала книжка Степняка-Кравчинского, и глухой стук её об пол разбивал задумчивость Виты. Безлистная сирень карябала сухими ветками о стекло. По дому ходили сквозняки, выветривая уютность. Дождь тоскливо лупил в бочку у сточной трубы. Охлаждение с Лавром быстро прошло. Потому как объяснилась внезапность решения об отъезде. Помимо долга сообщить кормилице о смерти сына, на чужбину гнало опасение за судьбу Толика. Большого дома достигло тревожное известие. Мальчиком интересовались в трудовой школе им. Коминтерна. Люди в форме, не отыскавшие приёмного сына ирея в приёмнике-распределителе и Воспитательном доме на Солянке, явились к Несмеянову. Проявив неслыханную смелость, Борис Борисыч доложил военным, что из приюта прошедшей ночью бежало трое новичков, приписав к действительному случаю побега на одного из беглецов больше. И примирившаяся Вита сразу решилась бы ехать, позови её Лавр. Но тот не звал. Побуждение должно исходить от юноши, что ж девушке напрашиваться. Да теперь вовсе и не до соперничества, не до девичьей гордости, не до уязвлений достоинства. Теперь что-то пугающее подкатило, что-то страшное происходит, чего не можешь объяснить, лишь ощущаешь приближение. Боишься страшного, не зная, как оно близко и неотвратимо. Подспудное ощущение грядущей неотвратимости повлияло на её решение.
— Вы кого-нибудь ищите? — спросила она.
— Некоего Винлока, — ответил я. — Он указал этот адрес. Вы случайно не знаете, где он?
Весь субботний вечер Лавр ходил сосредоточен и молчалив. Отказался с девушками вечерять. Будто прислушивался к дождю. Кого-то ждал? Или, наоборот, не хотел дождаться. Шутил с Толиком и Липой, но на Виту не решался взглянуть. Она сразу уловила его замешательство, даже спросила «что происходит?». Но кроме ласкового короткого взгляда и притворно беззаботной улыбки не получила в ответ ничего. Такая «ласка» не утешила, напротив, больше насторожила. Лавр балагурил, отвлекал, переходил на малозначащие темы. То интересовался швецами, то расспрашивал Толика, не боится ли тот пчёл, то вдруг просил Ландыша сыграть на пианино, что-нибудь минорное. Потом заговорил о поездке в начале следующей недели. Но как не заметить: развлекая, о чём-то важном, тревожном, единственно волнующем его сейчас, он неотступно молчал. Дождавшись восьми часов вечера, когда в городе закрываются лавки, цирюльни, храмы и парки, Лавр, наконец, спешно оделся и, не прощаясь, вышел в дождь. Показалось даже, что перед тем кто-то стукнул в раму терраски, но поручиться Вита не смогла бы: ветер ли бил ставней, ветки ли, дождик или условный знак.
— Я живу здесь совсем недавно. Но если не ошибаюсь, в другой квартире первого этажа живут Винлоки или Винчестеры, или что-то в этом роде. Вы звонили туда?
И Вита не открылась Найдёнышу, замолчала тревогу. Смысл досаждать нелепыми догадками, если девчушка ничего из немой дуэли «чудиков» не приметила. Та, улыбаясь чему-то своему, устроилась в кабинетном кресле за штопкой дырявых чулочков Толика. Липа шила, Вита читала. Никак не читавшаяся книжка Степняк-Кравчинского упала с колен в третий раз, когда в окошко, горевшее зелёным светом, осторожно стукнули с улицы.
— Да. Но, похоже, там никого нет.
Она пожала плечами.
От Буфетова с утра разошлись возбуждёнными и решительными. Евсиков-старший заступал на дежурство в ночь с субботы на воскресенье. А по поводу выяснения судьбы арестованного наметил после суток, в понедельник, пройти инстанции: распределитель, пересыльную тюрьму и контору ЧК. Колчин, напротив, в субботу отдыхал. Накануне снял с души неподъёмный груз. И теперь собирался хорошенько выспаться после короткой ночи и ранней обедни. Поздним вечером накануне и почти до полночи сдавал дела новому управляющему водонапоркой. От Исполкома Моссовета на Алексеевскую станцию откомандирован инженер с Московского газового завода. О, наконец-то, технический человек, а не лектор-популист и не дилетант-недоучка из бараков! И пусть он больше знаком с хранением в газгольдерах, чем в водохранилищах, всё же Колчин радовался приходу коллеги-технаря. А уж вера нового управляющего в Красную власть не касается временного управляющего – всякому своя дорога на Голгофу. Есть убеждённость: сойдутся на вере в разум, технику и прогресс.
— Вероятно, поехали на лодке. Кажется, он любит ловить рыбу.
Расходились из дома клира спустя час и наметив план действий: каждому по силам. А когда распрощались с Евсиковыми, отцом и сыном, проводили Буфетова до его домика за кладбищем, Колчин вдруг резко развернулся к Лавру и Подопригоре.
— Большое спасибо, — сказал я и хотел было повернуться, но она продолжала вопросительно смотреть на меня.
Может быть, мне показалось. Очки были такие темные, что глаз ее я не видел.
– Наконец-то поговорим трезво, без всяких пардон муа. Ну, что, донкихоты, до вас дошло, в какой переплёт мы попали?
— Лучше всего оставьте записку, — посоветовала она. — Суньте ее под дверь. Кажется, третья слева.
– Вы про банщика? Думаете, ЧеКой подослан? – Гора опёрся о чугунную кладбищенскую ограду.
— Спасибо. Но, вероятно, я слишком поздно пришел. А иначе он должен был быть дома. Это объявление было во вчерашней газете.
– Я про Советы. Вляпались мы. И надолго. Вы хоть понимаете, что банщик открыл?
– Самое страшное про настоятеля. Это ведь нашего о.Антония расстреляли, – ответил Лавр.
— Что за объявление?
— Он хотел купить подержанную машину.
– Никто верить не хочет. Страшно верить в неприятное. И про контрреволюционный список не менее страшно. Кто там у нас в «двадцатке» первым идёт? Лантратов? Вот какая западня: вы запишитесь, не то храма не отдадим в ваши руки. А записались – так вы враги Красной власти. Страшно?
— Ага.
– Нет.
Она лежала, вытянувшись, щекой на полотенце и пристально смотрела на меня. Верхняя часть купальника лежала под ней, но на спине не был застегнут. Девушка была высокого роста.
– Вот и говорю, что донкихоты. Не страшно им. А раз не страшно, так сегодня ночью нужно сделать важное дело. Важнее того, ребятки, у нас сейчас и нет ничего. Святыни отдать – невозможно. Если отдадим, нам жить после того нельзя. Ты, Филиппка, один домой иди, до вечера не понадобишься. Сынов Буфетовых сейчас подыму, растормошу Лексей Лексеича. Сник наш дьячок от жуткой новости. А надо собраться. Времени у нас сколько?
— Кто же это так покупает машину? — удивилась она.
– Ночь и день.
— Многие, — ответил я. — Не нужно платить комиссионные.
– Верно, Лаврик, ночь и день.
— Ах вот как. А вы хотите продать?
– Ночью лучше.
— Да.
– Верно, лучше. Темнота всё покроет. Меньше глаз любопытных. Надо бы выспаться. Но какой теперь сон. Я побегаю по своим, пока Буфетовы собирают. К жёниной родне наведаюсь. Может, к ним и снесём на время. Люди не верующие, но не чужие. Вечером часов в девять приходите к храму, должно поспеют Буфетов с сыновьями. Хотя тут дело-то такое… сокровенное… священные ценности собирать, не барахло.
Я спрашивал себя, куда она клонит. Затянувшись сигаретой, я выбросил окурок через ворота на улицу.
– Я Евса упрежу, что сегодня идём. Его в трусости не обвинишь, – Лавр тут же оправдался. – Не простит, что без него.
Повернувшись, я увидел, что она старается застегнуть бюстгальтер.
– Знаю, Лаврик, знаю. Но вас двоих мне хватит в помощь. Со сторожем обдумать. Калина свирепый, да бестолковый. Как бы не напортачил. Круг должен быть узким. Да, вот что, вы не сомневайтесь, дело наше святое, правильное. Но расстрельное. Из Лавры, слыхали, голову Сергия Радонежского вывезли?
— Отвернитесь, пожалуйста, — попросила она. — Только на одну секунду.
– Нееет…
— О, конечно.
Я отвернулся и посмотрел за ворота, однако мысленно видел ее перед собой. Ей было лет тридцать; но, несмотря на это, ее вполне можно было назвать девушкой.
– Вот то-то, что не слыхали. А я вам говорю, подменили. И никто теперь не знает, где преподобного голова. Чисто сработано: чему уцелеть – тому спастись.
Вскоре она сказала: «Готово», и я повернулся к ней. Она сидела на полотенце, скрестив длинные ноги. Бюстгальтер был застегнут.
– Да как же решились на такое? – Подопригора откачнулся от ограды и приблизился к инженеру, будто за грудки того взять хотел.
— Что у вас за машина? — спросила она.
– Ты, Филиппка, молчи, раз не понимаешь. Большевички надругались бы или в музее на кол выставили бы – любуйтесь своими нетленными.
— «Понтиак». Прошел четырнадцать тысяч миль.
– Да доподлинно Вам известно, Николай Николаич? – поддержал недоумение Горы и Лавр.
Я снова спросил себя, что ей надо.
– Не слышали вы ничего. А я не говорил. Только знаете, не один человек под красной смертью ходит, трое их было. Я только потому и знаю, что на ночь давал им ключ от квартиры на Мещанской. И мы долг свой выполним. Теперь Богу надо помочь. А то всё Он нам, да Он нам. Лишь бы сумел дьячок наш очнуться. Много на него свалилось в последние дни: и храм одному держать, и договор аренды, и убийственные вести. Ну, что, до вечера, донкихоты?
— А сколько вы хотите за него?
— Две с половиной тысячи. А что? Вы знаете человека, которому нужна такая машина?
— Пожалуй, — медленно ответила она. — Собственно, я себя имею в виду.
Расходились по одному, в разные стороны: Лавр – к тупику спустился, Гора к мосточку побрёл, а Колчин вернулся в дом протодиакона за ключами от храма. Едва Гора отошёл от кладбища, навстречу попалась лысая женщина в солдатской шинели. Разошлись, оглянулись друг на друга. Гора приметил, какие глаза больные, тошные, да рот злой. Баба, а ничего бабьего. И тут же будто взглянули на него глаза добрые, тёплые, губы, приоткрытые в детском старании и любопытстве к миру. Обижается Липа. Делать нечего, ехать надо. Колчин обещал походатайствовать перед новым управляющим и отпустить на месяц с дорогой туда-обратно, да место за Филиппом сохранить. Взять бы и Липу, но до сих пор неспокойно на Дону. А ехать надо. Дон нынче Красный, но на дорогах шалят: добраться живым не все сто из ста шансов выпадут. Дорога на перекладных и не одним днём. Куда ж девчушку за собой тащить?! А ехать надо. Нет, Олимпиада Власовна, не пришёл черёд с родителями Филиппа знакомиться. Вот закончить тут с делами и выдвигаться тебе, Филиппка. Нет охоты расставаться. А ехать надо.
— Тогда вам представляется очень удобный случай, — сказал я. Машина двухцветная, дверцы белые, прекрасная обивка, радио…
Она рассматривала меня странным напряженным взглядом.
— Она действительно стоит две с половиной тысячи? — спросила она.
Степняк-Кравчинский упал с колен в третий раз, когда с улицы коротко стукнули в окно, горевшее зелёным светом. Липа, штопая чулочки Толика над столом, мгновенным движением загасила лампу. В зале «Макарий» хрипло пробил десять с четвертью. Обе испугались и обернулись на мальчика. Но ребёнок не проснулся ни от стука, ни от сиплого боя. Выглянув из-за шторы, Липа разглядела сквозь разводы на стекле две фигуры: повыше и пониже и ей показалось, что в одной она узнаёт Гору.
— До последнего цента, — ответил я, включаясь в роль продавца.
– Хвилипп, похоже. С кем-то ещё.
«А вдруг мы заключим сделку?» — подумал я, но заметил, что она меня совсем не слушает.
Снова вернули зелёный свет и вместе пошли отворять двери на веранду. Вымокшие, даже под шапкой-апашкой и курткой-норфолк, под капюшоном прорезиненного дамского макинтоша, на крыльце стояли Костик и Мушка.
Она сняла очки и задумчиво уставилась на меня. У нее были большие глаза, такие же черные, как и волосы, завязанные лентой на затылке. Она была похожа на испанку, только кожа, несмотря на загар, была слишком светлой.
– Обозналась, – разочарованно протянула Липа.
— Ваше лицо мне кажется знакомым, — заявила она. Я все думаю, где же я вас видела.
«Как некстати» промелькнуло у Виты недовольство. И устыдившись за свою эгоистичность, мало ли что у людей, обняла тут же в мокром и поняла, как соскучилась по Мушке.
Ах, вот в чем дело, что же, меня и впрямь, бывает, узнают.
Расположились на кухне у печи: уютно и подальше от кабинета, чтоб не разбудить спящего громкими разговорами. Где Костик, там тихо говорить не выйдет. Липа приняла влажную одежду и развесила на крючках над кухонным ларём. Вита подала продрогшим гостям две кружки и поставила на стол неостывший самовар.
— Ну, если у вас такая хорошая намять — ведь это было так давно.
– Ох, ппогода грозная. Дороги в пполную негодность придут.
Она покачала головой.
– Отвратительная ночь.
— Да нет, не так уж давно. Четыре или пять лет тому назад.
– Оставалась бы с тётушкой, я гговорил тебе.
— Скорее, шесть.
– Льёт-то, льёт! У нас бюргерша из дома нос не кажет, надолго, знать, затянуло, – Липа вслед за Константином глядела на чёрные окна флигеля сквозь ручейки на стекле. – А вы чего по ночам-то шастаете?
— Точно. Я тогда ходила на футбол. Вы Скарборо, верно? Ли Скарборо. Наш лучший левый полусредний.
Вита, вялая, ослабленная тревогами, даже замечания не в силах сделать. Захотелось вдруг остаться с Мушкой наедине, забраться на кровать, укутаться в шали и шептаться под шорохи ливня за окнами. Но тут Константин, и нужно поддерживать разговор.
— Из вас мог бы выйти детектив, — заметил я.
– Мы ненадолго, я, ппо крайней мере. Уйду скоро. А вот Милицу возможно ли у вас оставить заночевать? Ккак узнала, что я к Лантратову, непременно захотела со мной.
Мне хотелось перевести разговор на машину. Футбольные воспоминания шестилетней давности неинтересны.
– Виточка, ты же не станешь сердиться, что мы поздно? Я вот напросилась.
— Почему вы не стали профессионалом?
– И непременно заночуешь! Сколько же мы не виделись, Мушка? Что дома? Что в театре?
Она затянулась в последний раз и бросила окурок на клумбу, не спуская с меня взгляда.
– И не сосчитать, сколько. Дома как у всех, перебиваемся. У папы в лазарете большой наплыв больных. La Grippe Espagnole. А в театре премьера за премьерой, революционные будни. Приходится много рисовать. Руки вот краской изъело.
— Я хотел, но ничего не вышло.
– И что, всё пейзажи да натюрморты, как обещалась?
— Почему?
– Нет, матросы и красноармейцы, пулемёты и даже бронепоезд. Но я тем матросам такие свирепые рожи малюю, что умный зритель всё понимает. Ой, а мы ведь вам от Прасковьи Палны варенья принесли, смородиновое. Доставай, Костик.
— Воспаление коленного сустава. — ответил я и снова закинул удочку: — А что насчет машины? Вы действительно хотите ее купить?
– Ччёрной смородины или красной? А то и есть откажутся.
— Намереваюсь. Но почему вы ее продаете?
– Чёрной.
— Мне нужны деньги, — ответил я. — Машина стоит на улице, если вы хотите проехаться для пробы.
– Давай, давай. Мы всякую смородину уважаем. Вот сухарей я в дорогу насушила. Берите, намазывайте. Вкусно будет!
— Охотно, — согласилась она. — Но сперва я должна одеться.
– Да, Виточка, я события от Костика знаю. И про «двадцатку», и что Лавр в деревню ребёнка везёт. Скажи ему от меня, какой он большой молодец!
— Конечно. Я подожду в машине.
– А что тты ссама не скажешь? Где он? Чего не идёт чай пить? Гостей не встречает? – Костик поднялся из-за стола. – Ппозову его.
— Зайдите лучше в дом, там прохладнее.
– Стой, – Липа удержала Константина за полу длинной вязаной кофты на пуговицах. – Тама ребёнок спит.
— О\'кей! — ответил я.
– А Лавра нет дома, Костик, – Вита обронила ложечку, и та резко стукнула о блюдце. – Нынче, что ни возьму, всё из рук неприютно выскальзывает.
Я не ошибся. Когда мы встали рядом, я убедился, что она высокого роста. Я взял книжку и пузырек с маслом для загара.
Костик резко развернулся на каблуках высоких сапог.
— Меня зовут Диана Джеймс, — сказала она.
– Как нет дома? А что свет в ккабинете горит?
Заметив, что я смотрю на ее руку, она улыбнулась.
– Там Толика уложили.
– Он ссказал куда ушёл?
— Вы просто покажете машину. Я не замужем.
– Нет.
– Давно?
— Думаю, вы были замужем.
– С час, как уснул.
— Да, была. Но ничего не получилось, как у вас с футболом.
– Лавр давно ушёл?
– После восьми.
Мы подошли к лестнице у тыльной стороны дома, поднялись и оказались на кухне. Она достала из шкафа бутылку виски. Я налил, протянул ей бокал, и мы прошли в гостиную, откуда открывался прекрасный вид на поле для гольфа. Она сделала глоток и поставила бокал на столик.
– Как?! Два с лишним часа прошло? Так он вернётся? Мы должны были вместе идти… Я всё понял: он и ппрежде мне говорил, что я своими энергичными сборами распугаю…
– Куда? Костик, куда идти вместе? Скажите, ради Бога! – Вита поднялась со стула и сделала несколько шагов к Евсу, будто её что-то неотвязное влекло. Липа и Мушка недоумённо смотрели от стола на двоих стоящих напротив друг друга посреди кухни.
– Этого я не ммогу Вам сказать.
– Но куда он в такую непогоду, мог пойти?
– А я знаю, куда, хоть и не сказал, а я знаю, – Липа заулыбалась. – К антикварам пошёл.
– С чего ты взяла? Вот с чего? – Вита опустилась на стул, как сдалась твёрдому отказу Евса.
— Чувствуйте себя как дома, — сказала она. — Там на полке журналы. Я скоро вернусь.
– Потому как коробку с ножом взял.
– С каким ножом?
Я сел и огляделся. Комната была безликая, как все меблированные комнаты, однако помещение не дешевое — сто или сто пятнадцать долларов в неделю, оценил я. Странно, что у нее нет машины и что она хочет купить подержанную.
– Ножик красивый такой, с рукояткой резной. Я у него давеча просила дать мне на хозяйство, картошку таким хорошо чистить. Да он не дал.
На столе лежало портмоне. Диана, видимо, чертовски беспечна или убеждена, что все бывшие футболисты — честные люди. Я пожал плечами, взял свой бокал, и мой взгляд вновь обратился к столу.
– Сафьяновая коробка, синяя?
Там лежало не только портмоне, а еще и ключи в футляре из крокодиловой кожи. И один из них был от автомашины фирмы «Дженерал моторс». Кто здесь кого водит за нос?
– Она самая.
Потом я вспомнил, что она не говорила, что у нее нет машины. Возможно, она хотела иметь вторую или намеревалась другую продать. В конце концов, это ее дело.
– Вита, что в той ккоробке?
– Морской кортик. Из лантратовских вещей. Он с ним расставаться не собирался. Вещь дорогая и памятная.
Вернулась она в белом летнем платье с короткими рукавами и золотых сандалиях на босу ногу. Она выпила еще виски, затем взяла портмоне и футляр с ключами, и мы пошли к машине. Она села на водительское место.
– Я видел его. Ккинжал в ножнах. Но не морской. Дядька Лантратовых в лесничих хходил. И это больше охотничий нож, чем кортик.
Я немного помедлил и не дал ей ключи. Она сделала то, что я и ожидал: открыла футляр из крокодиловой кожи и хотела вставить свой собственный, потом вздрогнула и быстро взглянула на меня. Я промолчал, но задумался. Почему мне нельзя знать, что у нее есть машина.
– В родне химики у него.
Мы молча проехали по улице, а затем берегом. Песок был твердый, и она прибавила скорость.
– Двое в химиках, а в лесничих третий дядька. Корпусу лесничих пположен кортик. Вещь опасная. Холодное оружие.
— Машина идет хорошо, — заметила она.
– А что вы всполошились? Из-за ножа? – Мушка в руках с сухарём, густо намазанным вареньем, упорно сопротивлялась подсказывающей мысли, что идиллии в такой дождь быть не может. – Не понимаю, к каким антикварам на ночь глядя можно пойти?
— Вы хорошо водите, — сказал я, закурил две сигареты и дал ей одну.
– Это ломбардные лавки закрыты, Мушечка, а частники-коллекционеры, и ночью отворят. Лавр действительно недавно ходил к знакомому маклеру. Именно ночью.
— Чем вы занимаетесь, мистер Скарборо? — спросила она, следя за дорогой.
– Ложки серебряные снёс. Полдюжины. Жалко мне, страсть. Зато на базар выделил.
— Да так, — ответил я. — В последнее время земельными участками.
– При чём тут базар? Понадобилось подростку одежду купить. Бьянка Романовна сироту усыновила из приюта.
— Не хочу быть навязчивой, но мне кажется, что в данное время вы ничем не заняты. Так?
– Милая старушенция. Господи, когда же это закончится? Как долго мы будем разносить семейные вещи по ломбардам и скупкам? Разбазариваем родительское имущество, да его и не осталось вовсе. Костик, ты куда?
— Так. Вероятно, я отправлюсь с группой строителей в Саудовскую Аравию. Это одна из причин, отчего я продаю машину.
– Я гговорил тебе, у нас с Лантратовым дело.