— В лес, к тому же монастырю. Оттуда начнем свои поиски, — пылко ответил Ходзевич. — В четыре дня след не пропадет. Их немало там было!

— Так-то так, да они, верно, уже в другое место ушли!

Все эти дни только и толковали, что о своей экспедиции. Полковник Струсь разрешил Добушинскому и Одынцу взять свои роты и дать острастку шишам; только никто не знал, где найти их.

— А кого паны ищут? — вдруг спросил еврей, делавший однажды во время их беседы перевязку Ходзевичу.

— Шишей, парх! — ответил Свежинский.

— А что дадите, коли вам след покажут?

Ходзевич рванулся из рук еврея, сел на постели и крикнул:

— Пятьдесят злотых… тысячу! Только если обманешь, то на кол сядешь!

— Для чего я буду обманывать пана? — пожал еврей плечами. — Я дам пану своего Ицка, и он его прямо к шишу на нос приведет… в самое их гнездо.

Ходзевич спрыгнул с постели и закричал:

— Завтра же едем! Паны-братцы, не могу больше! Должен я его изловить. Не держите меня, молю вас!

— Что же, — сказал Добушинский, — завтра так завтра. У нас все готово!

— Ты приведи завтра, чем свет, своего Ицка, — приказал Свежинский, — А пока на в задаток! — И он, взяв пригоршню серебра, передал его еврею.

— Завтра рано-рано придет мой Ицка! — сказал еврей, жадно схватил деньги и, поклонившись, торопливо ушел.

— Уж и задам же я ему! — волнуясь, заговорил Ходзевич. — Жарить буду, жилы мотать, кожу сниму! Уф! — И его глаза сверкнули, как у волка.

Действительно, чуть свет утром явился Ицка, огромный рыжий парень с лицом разбойника, и поляки собрались в набег. Когда Ходзевич вышел из горницы, подле дома в четыре ряда выстроились уланы Добушинского. Сам Добушинский гарцевал уже на коне; Одынец тоже был в седле.

Ходзевич со Свежинским вскочили на своих коней.

— В путь?

— Чего же медлить!

Ицка взобрался позади Казимира на его лошадь, и все тронулись.

Через несколько минут, выехав из Можайска, они крупной рысью помчались по дороге к чернеющему лесу. Ходзевич волновался и говорил без умолку. Одынец был серьезен, а Добушинский со Свежинским, казалось, ехали на прогулку.

Густой лес окружил их со всех сторон. По замерзшей земле гулко раздавались удары копыт. Вдруг Ицка поднял руку вверх, и все быстро остановились.

— Так нельзя! — заговорил Ицка. — Они тут недалечко. Их нужно окружить, а как вы окружите, если вы такой шум делаете? Они услышат и сбегут.

— Жид правду сказал! — засмеялся Добушинский. — Эй, с коней долой и обвязать им копыта.

Все быстро спешились, у каждого нашелся войлок, и скоро все кони были с плотно укутанными ногами, а тем временем Ицка толково и подробно рассказывал, где и как окружить становище Лапши…

Между тем шиши, вполне уверенные в неприступности своего стана, отнюдь не ожидали даже возможности нападения. Дни после своего похода на монастырь они проводили в отдыхе. Одни ходили в лес стрелять дичь, другие чинили свою одежду, третьи просто ничего не делали. Так было и в тот день, когда на них двинулся Ходзевич со своим отрядом. Теряев сидел в горнице с Григорием Лапшой и говорил о том, как разыскать Терехова и где укрыть Ольгу.

— Потому, сам пойми, — сказал он, — наше дело ратное. Долго ли до греха? Нешто ей место тут?

— Сам знаю, — ответил Лапша, — а что делать? Я теперь двоих на Рязань послал, двоих на Москву, потому там ее мамушка быть должна, ну а они все не ворочаются!

Приближался обеденный час, и Ольга с Пашкой были заняты в трапезной. На дворе было тихо и почти пусто. С десяток человек с беспечным смехом играли в свайку. Ольга с Пашкой вышли на крыльцо избы.

— Идите, молодцы, танцевать! — звонко и весело крикнула Пашка и устремилась к избе, в которой сидели Лапша с Теряевым.

Но вдруг она вскрикнула и словно безумная заметалась по двору. В ту же минуту Теряев увидел, как, всплеснув руками, упала на крыльце Ольга.

— Что такое? — с изумлением сказал он, вскакивая.

Лапша заглянул в оконце, и в ту же минуту их оглушил дикий, знакомый крик: «В бой, в бой!» — а на дворе замелькали красные и синие жупаны.

— Ольга! — не своим голосом закричал Теряев, бросаясь из горницы.

Следом за ним выскочил Лапша.

— В лес! — раздался его голос, и тотчас же пронесся пронзительный сигнальный свист.

Застигнутые врасплох мужики были убиты тут же, но большинство успело быстро скрыться.

Горя местью, Ходзевич первый вбежал во двор, ища Теряева, но все его мысли разом перевернулись, когда он вдруг увидел Пашку и тут же Ольгу. Что ему было до мести, если они были тут! Он рванулся вперед и увидел рядом с собой Свежинского и Казимира.

— Если вы — друзья мне, хватайте Пашку и вон отсюда, а я следом!

Затем он бросился к Ольге, схватил ее и, перекинув через седло, во весь дух помчался обратно.

Впереди него, крепко держа бившуюся Пашку, мчался Казимир.

— Гони! — кричал в неистовом восторге Ходзевич.

Теряев опоздал — он увидел только мелькнувшего с добычей Ходзевича. С диким ревом бросился он на первого попавшегося ему улана, сильным ударом руки сшиб его с седла и уже вскочил на коня, когда подскакавший Одынец ударом сабли опрокинул его на землю.

Добушинский подъехал к Одынцу. Уланы с криком «В бой!» все еще мчались вперед и с изумлением остановились. На земле валялись четыре трупа и пятым Теряев. Больше никого не было.

— Что за черт! — сказал Добушинский Одынцу. — В избах все шиши, что ли?

— Взять их! — ответил Одынец. — Эй, за мной! — И, сойдя с коня, он бросился в трапезную.

Следом за ним ворвалось несколько солдат, но трапезная была пуста. С проклятиями они бросились в другие избы, но и там никого не было. Они вернулись; оставшиеся солдаты спешились тоже и стояли в недоумении и ярости, смотря по сторонам.

Одынец покраснел как рак.

— Что за черти? — заговорил он. — И жид убежал, и шиши, как зайцы, в лес ушли. Вот воины!

Ему никто не ответил. Какая-то унылая тишина окружала их и угнетала, как тяжкая тайна. Добушинский не выдержал.

— А ну их, к бесу! — крикнул он. — На конь и до дому! А где Ян, где Свежинский?

— Я не видел их, они вскочили первые, — ответил Одынец.

— Они, пан, взяли по паненке и назад ускакали! — объяснил старый вахмистр.

— Вот так штука! — засмеялся Добушинский.

Всем на мгновение стало весело, но все тотчас вздрогнули: в лесу раздался легкий свист.

— На конь, на конь! — поспешно приказал Добушинский.

— Шиши, шиши! — зашептали солдаты, и чувствовалось, как ими овладевает паника.

— По двое в колонну! Выезжай! — скомандовал Добушинский.

Солдаты тронулись. Из раскрытых ворот они выехали прямо в просеку, но едва последние два оставили двор, как пронзительный свист прорезал Воздух. Кони вздрогнули и насторожили уши. Солдаты сбились.

— Сабли наголо! — скомандовал Добушинский.

В ту же минуту сзади раздался залп. Несколько солдат упало, а кони ринулись и понеслись. Но вдруг случилось нечто совсем непредвиденное: кони запнулись о протянутые по дороге лыки и упали: через них попадали другие. Произошло смятение, и тут же с криками «Бей!» со всех сторон посыпались на поляков страшные шиши. Они рубили обезумевших солдат саблями, молотили цепами, косили косами, а в это время упавшие кони бились и, вскочив на ноги, метались как бешеные.

— В лес! Смилуйся, Матерь Божья! — раздавались крики несчастных поляков.

И снова раздались свист и громкий голос Лапши:

— Будет!

Шиши отступили. Несколько поляков, и среди них Добушинский с Одынцом, мчались сломя голову, человек десять стояли окруженные шишами, а на земле, залитой кровью, лежали исковерканные трупы убитых и со стонами корчились раненые.

Лапша мрачно обошел своих: нескольких человек уже не было в живых. Он нахмурился и сказал:

— Добить раненых!

Все пошли к своему стану. Увидев Теряева, Лапша поспешно приказал поднять его, уложить и рассмотреть раны.

Но вдруг он встрепенулся, заметив, что Ольги и Пашки нигде не было. Он обернулся к пленным полякам и сказал:

— Разбойники и душегубы! Вам всегда надо опозорить девушку, упиться кровью младенца или сделать святотатство. Повесить их!

Приказание атамана было тотчас исполнено.

Почти до самой ночи шиши копали могилы и хоронили мертвых, а потом Лапша собрал всех и сказал:

— Теперь нам здесь не будет покоя — кто-то указал наш стан. Уйдем в другое место, ближе к Москве. А чтобы им ничего не досталось, выбирай все добро, да живо!

— А стан поджечь? — спросил Елизар.

— Дурак, — отрезал Лапша, — или хочешь, чтобы лес погорел?

Шиши быстро принялись за работу, а затем, навьюченные, тронулись в дорогу. Среди них медленно двигалась телега, на которой лежал бесчувственный Теряев…

А в это же время Ходзевич, забыв о неудаче приятелей, ликовал. Ольга дразнила его чувство. Пашка зажигала в нем месть. Казимир давно не видел в таком настроении своего хозяина, и ему было даже страшно при мысли об участи Пашки.

Между тем приятели Ходзевича с уцелевшими солдатами своего отряда вернулись в Можайск, и на следующее утро Добушинский, войдя в горницу, где жили его товарищи, заявил:

— Худо, все худо! Полковник мне жару задал за то, что я солдат погубил; а про Москву говорят, что там нашему брату, как волку в капкане, живется. Наш полковник думает уже сняться отсюда.

— Что такое? — спросил Свежинский.

— А то, что в Москве нами недовольны. Зубы на нас москали точат. Вам теперь здесь тоже засиживаться негоже.

— Я-то и не думаю, — возразил Свежинский, — там моего добра столько оставлено, что я лучше жизни лишусь, чем откажусь от своего. Не знаю, как Янек!

В это время в горницу вошел Ходзевич.

— Что тебе обо мне знать надо?

— Да то, думаешь ли ты на Москву ехать или здесь бабиться будешь?

— Я-то? Да как же я здесь останусь, если на Москве у меня все богатство мое, и квартира, и лошади. Я и то думал, либо сегодня в ночь, либо завтра чуть свет.

— Завтра так завтра! Так, значит, и готовиться станем! — весело сказал Свежинский.

— А нам впору на Литву ехать, новые роты собирать! — уныло сказал Добушинский.

— Ну, у вашего Струся солдат много!

— Зато я того, о чем всю жизнь думал, добился! — весело сказал Ходзевич и засмеялся.

— Ну, а теперь, пред сборами, выпьем! — весело заявил Свежинский и потянулся за чарками.

А в это время в горнице, наглухо запертой, томилась Ольга. Ей казалось, что она сошла с ума — так много случилось с нею в последние часы. Страшный образ Ходзевича с наглой усмешкой неотступно стоял пред нею. Она знала, что теперь не дождется пощады, что сердце Ходзевича полно злобы и мести, и трепетала при каждом шорохе. Но то шуршали только мыши под полом; в запертую горницу с закрытыми ставнями не доходил даже шум города. Если бы с Ольгой была Пашка, ей все же было бы легче, но ее разлучили с нею, и при мысли об участи Пашки княжна на мгновение забывала даже свое горе. А между тем она и не подозревала того, что сделала Пашка.

Зато свое положение отлично понимала сама Пашка с того момента, как ее подхватил пахолик. В возмужавшем юноше она не сразу признала того дрожащего пахолика, которого она пощадила, но тот узнал ее сразу, и его лицо пылало всю дорогу такой злобой, что Пашка ни на минуту не усомнилась в своей участи. Он скакал с нею и говорил:

— Пожди, пожди, ведьма, что с тобой мой пан сделает! Мы тебе, подлая, все жилы вытянем, как дичину, тебя изжарим, смолой зальем! — И он плевал в нее, и бил ее в лицо кулаком.

Пашка молчала, стиснув зубы, и только по ее глазам можно было видеть, как кипит ее сердце.

Прискакав в Можайск, Казимир по указанию Ходзевича Кинул ее в клеть и запер дверь тяжелым засовом.

Спустя какой-нибудь час к ней в клеть вошел Ходзевич с двумя офицерами.

— Вот, смотрите на эту ведьму, — сказал он им. — Вылезай, что ли!

Пашка забилась в самый темный угол. Однако Ходзевич взял ее за волосы и, вытащив на середину клети, бросил на земляной пол.

— Ге, да какая гладкая! — воскликнул Кравец. — И неужели она с жолнерами справилась?

— Сонных зарезала!

— Что пан с ней сделать замыслил? Может, возьмешь с меня триста злотых за нее? — вкрадчиво спросил товарищ Кравца.

— Нет, я хочу потешиться над нею, — воскликнул Ходзевич, — а что сделаю, и сам не знаю. Знаю только, что такое придумаю, от чего сам бес затрясется! Идемте, панове! Казик, запри двери!

Они ушли, а Пашка осталась одна.

Стало вечереть, когда к ней снова вошел Казимир и, поставив на пол мису с вареным мясом, сказал:

— Жри, ведьма, завтра на Москву поедем!

Он плюнул на нее и ушел, заперев дверь.

Пашка вздрогнула, мысль о бегстве обожгла ей мозг. Бежать или умереть в мучениях? Выбора не было — и она подошла к миске с мясом. Ударом ноги она разбила миску и, тихо сев на землю, скоро нащупала один из черепков. Осторожно схватив его связанными руками, она воткнула его в землю и стала, крепко нажимая, водить по нему веревкой. Скоро веревка перетерлась, и Пашка освободила руки. Ее лицо осветилось радостью. Она быстро вскочила на ноги и стала обходить стены своей клети. Очевидно, дверь выходила на двор. Пашка подошла к правой стене и через топкие деревянные перегородки услышала голоса: значит, там жилье; она подошла к левой стороне и скоро расслышала топот копыт и ржание, значит, там находилась конюшня. Оставалась одна задняя стена. Пашка прислонилась к ней — за ней было безмолвно. Тогда женщина торопливо бросилась на землю, схватила один из черепков и начала копать землю под задней стеной. Черепок сломался, она схватила другой; другой сломался тоже, и тогда она с силой отчаяния начала рыть землю руками. Она рыла, не уставая, час, другой, третий, наконец ее руки скользнули за стену Пашка расширила отверстие и осторожно полезла в него ногами вперед. Уже ее туловище было вне клети и оставалось просунуть плечи и голову, как вдруг загремел засов, а за дверью послышались голоса.

— Только посмотрю и тотчас вернусь к тебе! — сказал голос Казимира. После этого дверь распахнулась, пьяный пахолик направил фонарь прямо на лицо Пашки. — Лежит, падло! — сказал он и захлопнул дверь.

Пашка не сразу пришла в себя от испуга, но через несколько времени оправилась и была уже на свободе. Начинало светать. Она вылезла за заднюю стенку клети и очутилась в узком проходе; пред нею стоял невысокий тын. Пашка перелезла через него и очутилась на выгоне. Это было совершенно открытое место, и Пашка смекнула, что, как только наступит утро, поляки соберутся в дорогу и встретят ее. Она бросилась бежать вдоль заборов и строений. Нужно было спешить, так как до нее доносился шум просыпающихся людей.

Вдруг впереди открылся маленький переулочек. Она бросилась в него. Однако прямо пред нею вырос пьяный жолнер и схватил ее в свои объятья. Но Пашка с силой ужаса рванулась от него, жолнер упал, и она побежала дальше. Свернув в улицу, она поняла, что ее бег выдаст ее всякому и, сдерживая страх, пошла спокойной поступью. Город просыпался. В конце улицы Пашка заметила группу польских всадников и почти в ту же минуту увидела старика, медленно отворявшего церковь.

Пашка рванулась и быстро вошла в только что отворенную дверь, схватив изумленного сторожа за руку и увлекая его за собой.

— Что ты? Что тебе? — испуганно спросил ее старик.

— Дедушка! — Пашка схватила его сморщенную руку и прижала к своей груди. — Спаси меня! Меня ляхи хотят замучить, я бежала от них! Спрячь меня!

— Ах ты Господи! — сокрушенно воскликнул старик. — Что же я с тобою сделаю? Ох, ляхи, ляхи! Льют они кровь нашу, ругаются над нами… Вот и мою внучку…

— Дедушка, спаси! Слышишь голоса?!

До них действительно донесся польский говор.

— Да куда же, куда? — воскликнул старик. — Ну, иди сюда, что ли, сядь тут! Я пока что запру тебя, а как стемнеет, к себе уведу! — И, сказав это, он толкнул ее в крошечную кладовку, где стояли несколько паникадил, купель и разная утварь.

Замок щелкнул, и Пашка очутилась в темноте. Но она знала, что теперь она в безопасности; слезы потекли из ее глаз, и она в бессилии опустилась на пол.

В это время Ходзевич предавался неистовой ярости, а его любимец Казимир выл на весь двор под ударами батогов, которые сыпались на его спину. Во все стороны скакали жолнеры, ища след пропавшей, но все поиски были тщетны. Пашка словно утонула.

Ходзевич остался бы искать ее, но Свежинский настаивал на отъезде, и волей-неволей озлобленный поручик, взяв Ольгу, уже вечером скакал на Москву, нещадно ругая Казимира и грозя ему смертью.

Ольга повеселела, услышав про бегство Пашки, и на мгновение у нее мелькнула мысль, что Пашка сумеет выручить и ее из беды.

Глава III

По тому же следу

Уже с месяц прошло, как Терехов-Багреев со своим неразлучным другом Андреевым ездил по разоренной земле Русской, наудачу отыскивая след своей невесты. Были они под Калугой в разграбленной и сожженной усадьбе; но Федька Беспалый уже сбежал, и они не узнали ничего, что могло бы пролить свет на их дело.

Убитый горем Терехов сделал крюк и заехал в Борисоглебский монастырь к иноку Иринарху, великому на всю Русь подвижнику. Народ толпился в монастыре; один за другим верующие входили в просторную келью блаженного и выходили оттуда с просветленным лицом.

Терехов вошел вместе с Андреевым и стал на колени. Просторная келья освещалась всего одним оконцем, затянутым пузырем, и в ней было почти темно. Терехов услышал тяжелое дыханье и грохот цепи, а затем какой-то призрак, худой и длинный, медленно поднялся к нему. Терехов отдал земной поклон и выпрямился. Пред ним стоял изможденный монах. Высокого роста, с седыми спутанными волосами на голове и в бороде, с лихорадочно блестевшим взором на бледном, исхудалом лице, он поражал силой духа, величием своего подвига. Его бедра охватывал железный обруч, к которому была прикреплена цепь. Подвижник положил ее себе на плечи, на руки, а она все еще вилась по полу до самой стены. Его грудь до самого пояса, его спина сплошь были увешаны тяжелыми медными крестами. Терехов смотрел на него с благоговейным страхом.

— Будет, будет! — вдруг проговорил старик. — Сокол ударит, воронье разлетится, а чистая голубка упорхнет от них. Веруй в Отца и Сына и Святого Духа! Все сбудется.

Терехов упал снова на колени, пораженный его словами.

— Иди, иди! — закричал тогда юродивый. — Бей ворона, а другой сам себя заклюет. Иди, иди! — И, волоча за собой девятисаженную цепь, он пошел от Терехова, повторяя про себя: — Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешного.

Андреев тронул Терехова, и они вышли.

Радость наполнила сердце боярина после пророческих слов Иринарха, и надежда снова окрепла в его сердце.

— Опять на Москву поедем, — сказал он, — чует мое сердце, что там моя голубка.

Андреев подумал и ответил:

— Иначе и быть ей негде. Теперь там, подле Москвы и в ней, все полячье. Вокруг и поищем.

На дворе была метель. Друзья решили остановиться в монастыре и причаститься. Терехов горел мыслью принять Святых Тайн, словно он собирался на великое дело.

И само место, и подвижник Иринарх бодрили его дух. Он с жадностью прислушивался ко всем разговорам в монастыре и слышал дивные вещи.

Иринарх приковал себя к девятисаженной цепи и носил ее на себе, не снимая, уже тринадцать лет. По завету блаженного Иоанна Большой Колпак, он надел на себя сто сорок два медных креста по полгривне весом и неустанно в самоистязании славил Бога. И так велика была его нравственная сила, что лютые волки, польские воеводы Микульский и Сушинский, наконец, Сапега, наезжая на монастырь для разбоя, оставляли его, повидавшись с блаженным.

Терехов молился с исступлением:

— Господи Иисусе Христе, пошли милость мне, недостойному; наведи на след моей Ольги, и не пожалею для Тебя ни золота, ни каменьев, ни воска ярого! Просвети раба Твоего, дай ему силу вырвать невесту из рук Ходзевича, и я во славу Твою возведу храм у себя в Рязани!

Дав этот обет, он встал с молитвы ободренный и сильный, а когда причастился, то надежда найти Ольгу обратилась у него в уверенность.

Спустя три дня друзья выехали из монастыря. Кругом лежал толстой пеленой ярко белевший снег, стоял сильный мороз, но Терехов и Андреев были одеты тепло, да и их кони бодро бежали по дороге, оставляя в снегу глубокие следы своих тонких ног.

Всюду, где ни останавливались они, Терехов расспрашивал про Ольгу, но никто не слышал ничего о ней.

Объехав Можайск, они были в двух днях от Москвы и остановились на постоялом дворе. Был уже вечер. В просторной горнице, освещенной пуком лучин в дымном поставце, за длинным столом сидели несколько человек. Среди них выделялся красивый черный мужчина в одежде купца. Он был в одном кафтане, опоясанном широким поясом. Рядом с ним сидел его товарищ, небольшого роста, рыжий и весь в веснушках.

Терехов с Андреевым вошли в горницу и сразу поняли тяжелое положение купцов; напротив них, вдоль стен избы, сидели восемь поляков. Они громко смеялись чему-то, в то время как русские угрюмо молчали и из больших глиняных кружек тянули мед.

Терехов и Андреев истово помолились на иконы и потом поклонились всем присутствующим, а русским еще раз особо.

— Го-го! — закричал один из поляков. — Еще два москаля! Тоже, верно, на Москву идут, нашим челом бить. Ну, раздевайтесь! Выпьем за нашего круля Жигмонта, да за пана Жолкевского, да за славного Струся. Го-го-го!

Терехов и Андреев не ответили им и стали раздеваться.

Хозяин постоялого двора подошел к ним с низким поклоном.

— Коней побереги, а нам поесть чего-либо, ежели горячего, да сбитня бы, — говорил Терехов, медленно снимая тяжелую шубу и высокую меховую шапку.

— Вояки, вояки! — воскликнул толстый поляк.

Русские быстро обернулись, и их лица быстро прояснели, когда они увидели прибывших в полных воинских доспехах. Они же, словно не слыша восклицания поляка, спокойно подошли к столу и сели подле торговых людей.

Но едва они сели, как один из поляков нагнулся через стол и нагло сказал товарищам:

— А сдается мне, что этот лайдак бежал у меня в лес у Царева Займища.

— Они все, как собаки, друг на друга похожи, — ответил ему его сосед.

— Ну, панове, за католическую веру на их Руси поганой, за короля Жигмонта, за Речь Посполитую. Виват! — крикнул толстый поляк, видимо уже пьяный, и поднял кружку.

— Виват! — ответили его товарищи.

Андреев схватился рукой за меч, но Терехов толкнул его, и он хмуро отвернулся. Красивый купец вспыхнул, как небо при солнечном закате, но сдержался тоже. Он обратился к Терехову и спросил:

— Издалека едешь, господин честной?

— По Руси бродили, теперь на Москву едем!

— Ох, тяжко там нашим приходится! — вздохнул купец, на что его товарищ быстро ответил:

— Небось отольются слезы наши!

— А по какому делу? — снова спросил купец.

— Дело мое… А впрочем, может, и вы мне помощь окажете. — И Терехов вполголоса рассказал ему о своем горе.

Купец слушал его, и его лицо оживлялось.

— Окажу, господин мой, окажу! — весело ответил он.

В это время один из поляков, видимо раздраженный равнодушием к ним русских, заговорил пьяным голосом:

— Эй, ты, лайдак! Я тебе про твою невесту расскажу!

Терехов задрожал и впился в него глазами.

— Го-го-го! — загрохотали поляки.

— Взял твою невесту храбрый рыцарь, взял ее себе в полюбовницы, и полюбила она его, як сердце, а на тебя, собаку, плевать хочет! Хочешь, поклон свезем?

— Для чего, коли он на Москву едет! Сам повидает!

— Ты его попроси на кол себя посадить пред ее оконцем, чтобы видеть, как они милуются.

Терехов вскочил, весь дрожа. Андреев выхватил меч.

— Паны, ратуйте, бьют! — заорал вдруг толстый поляк, и все поляки, выхватив сабли, крикнули:

— В бой!

В это время произошло что-то невероятное. Тяжелый сосновый стол вдруг сдвинулся с места и разом прижал всех поляков к стене. В тот же миг купец выпрямился и громовым голосом сказал: «Ну, песьи дети, молитесь Богу!» — и, обратившись к толстому поляку, прибавил: — И как же это ты, пан, не узнал сразу Гришки Лапши, шиша, твоего супротивника?

— Смилуйся! — закричали поляки.

— Вот тебе и рыцари! — засмеялся Лапша. — Ну, сабли на стол, живо!

Сабли зазвенели и упали на стол. Товарищ Лапши быстро собрал их и кинул к печке.

— А теперь, по одному, за двери! А ты, толстый, — обратился Лапша к поляку, — у нас до утра заложником будешь. Вылезай!

Став у края стола, он осматривал каждого вылезающего поляка и быстро отнимал у кого кинжал, у кого пистолет, заметив их за поясом.

Сконфуженные поляки друг за другом скрывались за дверью, и скоро в горнице остался один толстый ротмистр. Он сидел красный, как вареный рак, и его короткие усы топорщились, как у моржа.

Лапша добродушно хлопнул его по плечу:

— Ну, храбрый лыцарь, пей свой мед, если охота, за здоровье своего круля.

— Пан меня завтра отпустит?

— Отпущу. На что мне тебя? Окорока коптить, что ли?

Толстяк облегченно вздохнул.

Тем временем Терехов с Андреевым оправлялись от неожиданности и с удивлением смотрели на Лапшу. Тот обратился к Терехову:

— А тебе, господин честной, я про твою Ольгу все поведаю. Жаль, что не встретились мы недели на две пораньше! Я бы тебе ее самое предоставил, а теперь…

Терехов побледнел.

— Где она?

— Снова у поляков, — тихо ответил Лапша. — Ну да мы ее выручим! Жаль, что сейчас с тобой идти не могу, — на Москву надо; да тебя вот Елизарушка проводит. А как мы нашли твою Ольгу да снова потеряли, про то выслушай.

Они сели, и Лапша начал свое повествование.

Терехов, выслушав рассказ этого главаря шишей, стрелой помчался бы к Теряеву, чтобы говорить с ним об Ольге; ведь князь виделся с нею, прожил вместе три дня и яснее Лапши мог понять ее душу. Правда, ревность точила его: он еще видел в Теряеве своего соперника, которого так еще сравнительно недавно он готов был убить; однако теперь это чувство смягчалось мыслью, что на Ольгу нет уже отцовского давления, что она сама вольна в своем выборе.

К сожалению, он не мог помчаться во всю конскую прыть, потому что их проводник Елизар был пеший.

— Сеня, возьми ты его на коня! — просил Андреева Терехов.

— Да я уж его звал!

— Сядь, добрый человек!

— Не могу, боярин, — ответил Елизар, — ишь я в простом зипунишке, а на дворе морозец во какой, так что я сейчас смерзну! Да ты не бойся: я пешой не отстану от вас. Пробежкой-то и согреешься скорее! — И, размахивая руками, словно обнимая невидимого борца, он шагал так быстро в своих лаптях и онучах, что кони нередко переходили в легкую рысь.

Путь был недолог — шиши разбили свой стан почти под Москвой, по Можайской дороге; но Елизар, опасаясь встречи с поляками, провел своих спутников окольными дорогами, лесными тропинками, крутясь и путая след.

Зато он совершенно удовлетворил любопытство Терехова.

Странная случайность, но в Елизаре боярин встретил человека, который видел дважды Маремьяниху с Силантием, который отнял Ольгу у Млоцкого и видел, как вторично ее похитил Ходзевич. Знал Елизар и Теряева. И, слушая восторженные отзывы простого мужичонки о Теряеве, Терехов все сильнее недоумевал и с изумлением переглядывался с Андреевым.

Действительно, по рассказу Елизара, Теряев уже давно перестал быть слугой и изменником, а, наоборот, всю свою душу полагал на защиту родного дела, как его понимали честные русские. Имя князя приводило в трепет поляков, особенно из полка Струся, Колонтовского и других, бродивших в окрестностях Москвы. Мужики боготворили его, и даже, по словам Елизара, не так давно князь сносился и с Прокопием Петровичем Ляпуновым, и с князем Пожарским.

— Чудеса! — проговорил Терехов.

— Ничего нет чудесного, — горячо вступился Андреев, — я знаю Теряева. Чему он поверит, за тем и пойдет. Он крепок и горяч, как порох.

Терехов нахмурился. По мере охлаждения первых порывов восторга он чувствовал, что ему очень трудно будет говорить со своим противником, особенно теперь, когда он почти исправил свой изменнический поступок.

Он вдруг остановил коня и сказал:

— И для чего мы едем к нему? Про Ольгу мы сейчас все узнаем, а с ним видеться на какую стать?

— Стыдись! Или испугался увидеть его? — сурово ответил Андреев. — Его надо видеть и толковать с ним надо, потому что он один может хороший совет подать! — И он дернул своего коня, за которым пошел и конь Терехова.

Они были в лесу. Сугробы снега лежали по обе стороны узкой тропинки; на их гладкой поверхности ясно виднелись следы заячьих ног и частые-частые следы какой-то птицы.

Андреев оглянулся вокруг и вдалеке, за вершинами деревьев, увидел серый дым, поднимавшийся вверх тонкой струей.

— Жилье! — сказал он.

— Наше становище, — ответил Елизар.

Терехов побледнел и стиснул зубы. Ненависть и ревность снова подступили к его сердцу.

Елизар прошел еще несколько саженей и пронзительно засвистел. В ответ ему раздался такой же свист.

— Для чего? — спросил Андреев.

— Чтобы не подстрелили ненароком, — простодушно ответил Елизар, — ноне поляк зимой по-нашему рядится, ну и обознаешься.

Вскоре они подъезжали к становищу шишей. Как и под Можайском, на широкой поляне стояли две избы, обнесенные частоколом. Когда отворились ворота и гости въехали на двор, то увидели на дворе еще несколько наскоро сколоченных из бревен избушек.

Навстречу им вышел человек в рясе.

Елизар сдернул свой колпак и, поцеловав его благословляющую руку, сказал:

— Вот, отец Николай, Григорий Михайлович их к нашему князю прислал. Этот-то, выходит, жених нашей княжны! — указал он на Терехова.

Тем временем гости спешились и поклонились отцу Николаю.

Его мужественное лицо осветилось улыбкой. Он ответил им поклоном и произнес:

— Вот уж обрадовали нас!.. А мы твоей голубицы от хищного ворона не уберегли. Грешны, грешны! Милости просим в горницу.

Гости не без удивления последовали за священником, который, видимо, несмотря на сан, играл роль начальника.

В горнице он усадил их за стол, достал снеди, горячего сбитня, пива и стал беседовать с ними:

— Князюшка-то уж совсем оправился. Встает теперь, только, боюсь, как бы встреча с вами не растревожила его. Ведь я знаю, супротивниками вы были промеж себя.

— Были? — невольно вырвалось у Терехова.

Отец Николай серьезно посмотрел на хмурое лицо Терехова и ответил:

— Да, только были!.. Ведь князь теперь совсем в мыслях своих переменился и только и думает, как найти княжну да ее к тебе представить.

Терехов не ожидал такого ответа и даже откинулся к стенке в изумлении.

Отец Николай поднялся с лавки.

— Постойте, я схожу, скажу ему. Может, он сейчас и сам сюда придет; его только подготовить нужно.

Отец Николай ушел, Терехов и Андреев остались одни. Андреев угрюмо сопел, а Терехов, чувствуя в его молчании укор, боялся Даже смотреть на него. До последней минуты ненависть кипела в нем против Теряева, и вот он услышал о нем такие вести, что за каждую черную мысль свою должен был просить у него прощения. В его сердце происходила борьба, но не успел он разрешить ее, как дверь вдруг распахнулась и в горницу стремительно вошел князь Теряев. Его лицо было бледно, густая, отросшая в течение болезни борода усиливала бледность, а большие черные глаза казались ярче и больше. На бледных щеках выступил румянец.

— Боярин! Князь! — воскликнули они разом, и их руки протянулись друг к другу.

У Терехова вдруг стало легко на сердце, и его лицо просветлело.

— И ты здесь, Семен! — ласково поздоровался с Андреевым князь.

— Для чего же я и друг ему? Крестами менялись, — ответил Андреев и крепко поцеловался с князем.

Лицо Теряева побледнело. Он сел к столу и задумчиво сказал:

— Никогда я не знал подле себя такого друга, а будь такой, может, все по-иному было бы. — Он тяжело вздохнул и задумался, но через минуту выпрямился на лавке и пылко воскликнул, обращаясь к Терехову: — Правду хочу говорить, боярин. Не было у меня более злого врага и противника, чем ты, особенно после Калуги, когда ты надо мной верх взял. Гнал я тогда за тобой погоню, и только Бог спас меня от злодейства, а тебя от погибели. Ну, да было это и миновало. Не помяни лихом! Повидал я Ольгу, говорил с нею, и она мое сердце перевернула. Не захотел я насильничать — насильно мил не будешь, и дал ей слово быть вам одним другом и братом. Она поверила. Не знаю, как ты?

Терехов взволновался, на его глазах сверкнули слезы. Он порывисто перегнулся и, обняв Теряева, произнес:

— И я тебе верю! Будем братьями!

Они трижды поцеловались. После этого Теряев рассказал о всех своих приключениях и о вторичном похищении Ольги. Эта беседа растопила последний лед. Они сдружились.

Терехов с Андреевым поселились в избе Теряева и ждали только окончательного выздоровления князя, чтобы ехать всем вместе на поиски.

— Только почему ты думаешь, что Ходзевич увез ее в Москву? — спросил его Терехов.

— Потому что знаю наверное про это. Ходзевич из полка самого Жолкевского, а он в Москве, да, кроме того, наши его выследили. И даже больше: знаю, что подруга Ольги, Пашка, сбежала от них!

Не в первый раз Терехов и Андреев услыхали про эту Пашку, и ум Андреева поразил образ этой смелой до дерзости девушки.

— Так прежде ее сыскать надо! — пылко воскликнул он.

— Она не пропадет! — заметил князь. — И где искать ее? Может, она к себе на родину ушла. А княжна наверное в Москве. Эх, отпустил бы меня отец Николай скорее.

— Он обещался через три дня! — ответил Андреев и задумчиво вышел из горницы: мысль, что Пашку оставляют в презрении, угнетала его. Вдруг он вернулся взволнованный в горницу и крикнул: — «Вор» в Калуге убит!

Терехов и князь вскочили, пораженные.

— Вор? Откуда весть?

— Сейчас из Можайска Карп пришел.

— Где «вор» убит? Кем?

— Татарином каким-то!

Они выбежали из горницы и опрометью бросились в другую избу. Там толпились шиши, и отец Николай подробно расспрашивал Карпа.

«Вор» действительно был убит татарским мурзой Урусовым во время выезда на охоту под Калугой.

В числе сторонников «вора» был касимовский царь Урмамед, приставший к нему еще во время стоянки в Тушине. Когда «вор» должен был вследствие измены Сапеги бежать из-под Москвы, касимовский царь отъехал от него, пристал к гетману Жолкевскому, вместе с ним был в Москве и оттуда проехал в Смоленск. В то же время его сын Арослан с бабкой были у «вора» и вместе с ним вернулись в Калугу. Касимовскому царю понравилось житье у поляков, но он соскучился по семье и решил съездить в Калугу, с тем чтобы отвлечь сына от «вора» и вместе с ним переехать к полякам. Он приехал в Калугу, однако притворился пред «вором» его приверженцем; но, на его горе, Арослан горячо привязался к «вору» и в одной из пьяных бесед выдал тайные намерения отца.

«Вор» затаил обиду, но решил наказать старика и вот однажды для этой цели пригласил его с собой на псовую охоту. Назначили день. «Вор» выехал вперед за реку Оку и послал за царем. Ничего не подозревая, тот приехал с двумя татарами. «Вор» ласково обошелся с ним и, незаметно отделившись от охоты, остался с касимовцем в чистом поле с двумя палачами, Бутурлиным и Михнеевым. Они бросились на касимовского царя, убили его и его труп бросили в реку, а «вор» прискакал к охоте с криком: «Касимовский царь хотел убить меня, но ему не удался замысел, и он убежал. Скачите и догоните его!» Все бросились в погоню, но, понятно, никого не поймали.

С тех пор «вор» старался придать всему делу вид, будто Урмамед, касимовский царь, бежал и скрылся, но татары догадывались о правде, и друг Урмамеда Петр Урусов однажды в глаза назвал «вора» убийцей. Обозленный «вор» посадил его в тюрьму и держал там шесть недель.

Но Урусова, любимого мурзу татар, опасно было держать в заточении, и «вор» воспользовался первым предлогом, чтобы выпустить Урусова на волю, обласкать и приблизить к себе. Урусов, видимо, примирился с обидой, но затаил месть против «вора». И вот 10 декабря на охоте он напал на «вора» и убил его.

Шиши слушали длинный рассказ Карпа, и их лица светлели. Не сознавая почему, все чувствовали, как радость охватывает их сердца.

— Помолитесь, братья! — вдруг произнес отец Николай и, став пред образом, начал читать благодарственные молитвы.

Терехов перекрестился и почти вслух сказал:

— Теперь одни поляки остались!

Молитва окончилась. Отец Николай обратился к шишам и сказал:

— Великое чудо сотворил Господь в защиту земли нашей. Трудно нам было бороться, когда враг наступал на нас со всех сторон. Боялись и поляка, боялись и «вора», а «вора», пожалуй, больше, потому что вокруг него все-таки наши толпились и великий раскол он между нами чинил. И рука Всевышнего отстранила его. Нет злейшего врага, и остались супротивниками нашими одни поляки! Ну, а от них мы избавимся.

— Вестимо, понятно, ясное дело! — заговорили шиши, выходя из избы и радостно толкуя между собой.

В избе остались только отец Николай, Терехов с князем и Андреев. Князь заговорил первый: