Упомянем здесь добрым словом старания Ломоносова, чтобы указанный проект был составлен как можно шире и с течением времени не требовал бы переделок. “Главное мое основание, сообщенное вашему превосходительству, весьма помнить должно, чтобы план университета служил во все будущие годы. Того ради, несмотря на то, что у нас ныне нет довольства людей ученых, положить в плане профессоров и жалованных студентов довольное число. Сначала можно приняться теми, сколько найдутся. Со временем комплект наберется. Остальную с порожних мест сумму полезнее употребить на собрание университетской библиотеки, нежели сделав ныне скудный и узкий план по скудости ученых, после, как размножатся, оный снова переделывать и просить о прибавке суммы”.

Делла сделала жест, как будто бы бросила что-то в корзину для бумаг:

– Прощай, мое доброе имя!

В том же году с увлечением и жаром, которого не могли охладить даже зрелый возраст и болезни, Ломоносов вел упорную борьбу со своими врагами, благодаря чему его ученые и литературные занятия отступили на второй план. Тогда была учреждена комиссия для сочинения нового уложения, причем Тауберт, по распоряжению Сената, обязывался представить в эту комиссию сведения “о всех недостатках и излишествах” в Академии. Тауберт составил свои предложения, которые находил полезными для улучшения состояния ученого учреждения и отдал их на обсуждение академического собрания.

– Тебе нужно только помочь мне справиться со столом и наладить освещение. Мы запрем дверь из библиотеки в приемную на ключ, а дверь кабинета оставим открытой, так что ты сразу услышишь, если Герти позвонит тебе по телефону.

– Разумно, – согласилась Делла, – но что будет, если она вздумает войти в кабинет?

Ломоносов в свою очередь намеревался составить проект исправления Академии. Неизвестно, сделал ли он что-нибудь цельное в этом отношении. Но и по уцелевшим отрывкам можно судить о том, какова должна быть Академия по его мысли. Из этих документов наиболее заслуживало внимания его “Всенижайшее мнение об исправлении С.-Петербургской Академии наук”. Все “Мнение” переполнено чрезвычайно меткими указаниями на недостатки академического регламента, на ничтожные успехи учеников в академической гимназии, на причины малочисленности студентов и гимназистов. С особенной силой Ломоносов восстает против запрещения учиться при Академии записанным в подушный оклад, причем ссылается на европейские государства.

– Ну что же, если дверь будет открытой, Герти увидит, что мы заняты фотографированием.

– Я не знаю, что у нее развито сильнее – тяга к романтике или любопытство.

“А у нас в России, при самом наук начинании, уже сей источник регламентом по 24 пункту запрещен, где положенных в подушный оклад в университет принимать запрещается. Будто бы сорок алтын толь великая и казне тяжелая была сумма, которой жаль потерять на приобретение ученого природного россиянина и лучше выписывать! Довольно б и того выключения, чтобы не принимать детей холопских”.

– Она любит посплетничать?

В академических заседаниях дело не дошло до рассмотрения предложений Ломоносова: во время первого же заседания он жестоко поругался с Тепловым. Мюллер, ненавидевший нашего академика всеми силами своей души, не замедлил донести об этом президенту, причем заявлял, что Теплов и Шумахер оставили собрание, а он, Мюллер, просит уволить его от присутствия, не желая и опасаясь говорить о каком-либо деле с Ломоносовым.

– Хотела бы я знать ответ на этот вопрос.

Эта ссора повлекла за собою письменный выговор Ломоносову от президента, который приказывал объявить ему свое неудовольствие в канцелярии через секретаря. Возмущенный Ломоносов подал прошение государыне и просил об избавлении его “от Теплова ига”. Прошение возымело действие, президенту пришлось уничтожить свой выговор и снова допустить Ломоносова присутствовать в академических собраниях.

– Ладно, – решил Мейсон, – придется рискнуть. Пошли, приспособим стол и установим осветитель.

– Вот инструкция для съемки. Я сказала, что в бюро нам нужно переснять кое-какие документы, и мне вручили целую кипу рекомендаций по экспозициям освещенности.

Вслед за этим наш ученый составил обширную записку, в которой отделал своих врагов, как говорится, “начисто”. В ней же он высказывал свое мнение о том, каков должен быть новый устав Академии. Эта записка, замечательная по своему языку, пылкому и убедительному, содержала описание академических штатов и предлагала ввести новую должность – вице-президента Академии, которую, судя по многим фактам, Ломоносов прочил себе. Однако его записка, на которую он смотрел очень серьезно, как видно из вступления к ней, также не достигла своей цели.

– Отлично. Я хочу сначала сфотографировать кусок жевательной резинки целиком, а потом сделать с близкого расстояния снимки отпечатков пальцев. Если у нас получится четко… Надеюсь, у тебя хватит пленки?

– Не сомневайтесь, шеф. Я решила, что вы захотите повторить каждый снимок несколько раз, поэтому я купила несколько катушек.

Нашему ученому поручено было составить похвальное слово Петру Великому. Это занятие, хлопоты по изданию второго тома его сочинений и русской грамматики, а также многочисленные обычные работы отвлекли Ломоносова несколько в сторону, и борьба с врагами временно затихла.

– Ты умница, Делла!

13 февраля 1757 года Ломоносов, еще в 1755 году отказавшийся от кафедры химии, добился-таки непосредственного участия в управлении академическими делами. Президент, вероятно, откликаясь на ходатайство И. Шувалова, издал, под предлогом дряхлости и старости Шумахера, распоряжение, которым повелевалось коллежскому советнику и профессору Ломоносову вместе с Шумахером и Таубертом присутствовать в академической канцелярии и вместе с ними подписывать все текущие дела.

Когда все приготовления были закончены, Мейсон сделал серию фотографий при помощи специального увеличителя. В разгар работы резко зазвонил телефон.

Присутствие нашего академика в канцелярии навело страх на его сочленов. Шумахер не произносил ни одного слова, а Тауберт “высказывался несмеющим противоречить тому, что предлагал Ломоносов”. В новом своем положении наш академик стал распоряжаться весьма самостоятельно, чтобы не сказать более, и дал своим врагам почувствовать свою власть. Но все-таки все его распоряжения имели своим основанием искреннее желание принести пользу Академии и всей России. Мюллер поторопился жаловаться на него президенту, но эти доносы закончились выговором знаменитому историографу.

– Ох, это Герти! – воскликнула Делла и бросилась в кабинет.

7 января 1758 года наш академик представил президенту записку о неудовлетворительном состоянии Академии и о мерах по улучшению его. Граф Разумовский в ответ на это представление назначил Ломоносова заведовать всеми учеными и учебными отделениями Академии.

Вернувшись, она сообщила:

– Звонил мистер Ирвинг. Он хочет, чтобы вы зашли к нему сразу же, как только появитесь в конторе.

Тогда же Штелину были поручены художества, а Тауберту – типография, книжная торговля и мастерские.

Мейсон кивнул.

Ломоносов немедленно обратил особенное внимание на увеличение числа учеников гимназии и студентов университета, хлопотал и об улучшении их содержания. Вскоре после этого нашему академику поручено было заведовать географическим департаментом. Тогда Ломоносов энергично приступил к составлению большого атласа Российской империи.

– Герти удивилась, что вы задерживаетесь, и мне пришлось ей врать.

26 мая 1759 года он потребовал от синода подробный список всех синодальных строений, церквей, монастырей, сведения об их устройстве и положении, “а сверх того присланы были из монастырей с исторических описаний о времени построения оных для сочиняющейся российской истории копии”. В Сенат же Ломоносов подал ходатайство о содействии для получения сведений о городах, их положении, устройстве, экономическом состоянии, торговле, промыслах, заводах, фабриках и так далее. Причем опять-таки не забывалось и об интересах истории: ученый просил присыпать копии с летописей.

– Что делать, Делла. Ирвинг не сказал, что ему нужно?

Сенат отпечатал 30 запросов на одном листе и разослал по всем городам. С 19 января 1760 года стали поступать ответы на запросы; разборкой и приведением в порядок этих сведений занимался студент Илья Абрамов. Но Ломоносову не суждено было ими воспользоваться.

– Он хотел узнать, удалось ли вам получить какие-нибудь сведения у Джефферсона.

– Как только мы здесь закончим, Делла, свяжись с Полом Дрейком и попроси его приставить к Ирвингу хвост.

В то же время он не переставал заботиться о приведении в порядок гимназии и университета и наконец составил для них новые регламенты, рассмотрение которых было поручено Мюллеру, Фишеру, Брауну и Модераху. Мюллер отозвался, что им самим ранее были составлены регламенты для университета и гимназии. Браун и Модерах сделали некоторые весьма основательные замечания, которые Ломоносов нашел справедливыми и достойными внимания. Мнение же Фишера было отражением взгляда Тауберта и сводилось к тому, чтобы не принимать в гимназию детей, принадлежащих к податному сословию, и чтобы число гимназистов и студентов было гораздо меньше того, которое Ломоносов указывал в своем проекте. Наш ученый находил необходимым, чтобы в гимназии было 60 учеников, а в университете – 30. Фишер вместе с Таубертом спрашивали: “Куда столько гимназистов и студентов? Куда их девать и употреблять будет?” Михаил Васильевич на это справедливо возражал, что в России нет ни лекарей, ни аптекарей, ни механиков, ни адвокатов “и ниже своих профессоров в самой Академии и в других местах”.

– Вы его подозреваете?

– Не совсем, но дело нашей фирмы – забота о клиенте, а остальные могут катиться ко всем чертям.

В это время Тауберт начинает приобретать значение в канцелярии, так как его тесть, Шумахер, стал слишком стар и дряхл и вследствие болезни часто по нескольку недель не заглядывал в Академию. Но очевидно, что престарелый правитель канцелярии продолжал руководить Таубертом и побуждал его всячески препятствовать Ломоносову в его стараниях провести новый регламент. Деньги на содержание гимназии и университета выдавались “с великим затруднением”, ученики находились в самом жалком положении, “так что иногда Ломоносову до слез доходило, ибо, видя бедных гимназистов босых, не мог выпросить у Тауберта денег… Таковые поступки понудили Ломоносова просить президента, чтобы университет и гимназия отданы были ему в единственное смотрение и сумму по новому статусу на оба сии учреждения отделять особливо, с тем чтобы канцелярия (сиречь прочие чины) чинила ему всякое вспоможение”.

– Как ведет себя клиент?

Граф К. Разумовский, после рассмотрения в академическом заседании предложений Ломоносова, распорядился об утверждении вышеупомянутой просьбы.

– Затаился. Говорит, что ничего не знает про девушку, которая проникла в контору, что ни с кем не переписывался и вообще не знаком ни с одной девушкой в нашем городе.

После такого распоряжения Ломоносов счел себя вправе составить в академической канцелярии определение, которым академики Фишер, Браун, Эпинус, Котельников и адъюнкт Корицкий обязывались начать чтение лекций при университете и читать их по четыре раза в неделю. 14 февраля 1760 года за подписью графа Разумовского и Ломоносова вышли правила для университета. Этими правилами учреждались три факультета – юридический, медицинский и философский – и назначался особый проректор университета, избираемый из числа академиков. Кроме того, предполагалось давать ученые степени и исходатайствовать формуляр с пунктами “университетской привилегии”. На содержание университета и гимназии определено было расходовать 15 тысяч. Особо уточнялось, что сумму эту следовало выдавать на учебные заведения отдельно от общих денег на Академию. Хранение и расходование этих 15 тысяч рублей поручалось Ломоносову.

– А вы считаете, что это не так?

Но все это не могло удовлетворить нашего академика, и он продолжал хлопотать о привилегиях для университета.

– Мэй Молдис нанесла в их контору визит отнюдь не случайно!

“Мое единственное желание состоит в том, чтобы привести в вожделенное течение гимназию и университет, откуда могут произойти многочисленные Ломоносовы”, – так определил он свое пламенное желание добиться заветной цели в письме к И. Шувалову, на содействие которого он сильно рассчитывал.

– И вы думаете, что она и была той самой непрошеной гостьей?

Но все хлопоты нашего академика ни в 1760-м, ни в 1761 году, когда он обратился за содействием к другому почитателю его таланта, канцлеру графу М. Воронцову, не увенчались успехом.

– Конечно, доказательств у меня пока нет. Но откуда же могли появиться бриллианты в жевательной резинке?

Из других занятий Ломоносова в качестве советника академической канцелярии мы упомянем здесь об ученом предприятии, которое он дважды пытался осуществить. Ломоносов предложил послать способного живописца во все древние русские города, “чтоб имеющихся в церквах изображений государских иконописною и фресковою работою, на стенах или гробницах состоящих, снять точные копии величиною и подобием, на бумаге водяными красками… А сие учинить для того: 1) дабы от съедающего времени отнять лики и память наших владетелей и сохранить для позднейших потомков; 2) чтобы показать и в других государствах российские древности и тщание предков наших; ибо выданные прежде всего в печать родословные грыдырованные листы не токмо весьма недостаточны, но и никакого сходства между собою в лицах не имеют; 3) чтоб Санкт-Петербургская Академия художеств имела случай употребить свое искусство, как бы изобразить их надлежащею живописью в приличных положениях со старинного манеру, не теряя подлинного подобия, а чтобы учащиеся живописному и резному художеству, смотря на работу мастеров, по таковым переменам к изображениям привыкли…”

– Шеф, чего ради ей понадобилось, подбросив камни стоимостью в сто тысяч долларов, пару каких-то бриллиантов уносить с собой и потом прятать их столь необычным образом в нашей конторе?

– Я могу ответить, но это только мое предположение.

Это предложение Ломоносов повторил еще раз 16 октября 1760 года и добился-таки того, что оно было принято. Синод разослал по епархиям указ, которым назначенный канцелярией учитель рисования Андрей Греков допускался к снятию указанных изображений по церквам. Но, как рассказывает Ломоносов, Тауберт и тут постарался затормозить дело, о неосуществлении которого в то время приходится пожалеть теперь всем любителям русской старины и археологам. Греков назначен был учителем рисования к великому князю Павлу Петровичу, вместо него почему-то никто не был послан, и, таким образом, действительно прекрасное предложение Ломоносова осталось невыполненным и забылось.

– И что же вы ответите?

Чтобы охарактеризовать вполне деятельность нашего академика за период с 1754 по 1761 год, нам приходится упомянуть здесь о его литературных и научных занятиях.

– Допустим, что ей дали кое-какие камни, чтобы она подложила их в контору Джефферсона. Наверное, она завернула их в бумагу и сунула себе в сумочку. Но действовать ей пришлось в страшной спешке – что-то ее испугало. Возможно, она сообразила, что ее обнаружили.

3 января 1754 года Ломоносов писал Шувалову, что весьма полезно было бы Академии издавать русский периодический журнал, в котором бы помещались в доступной для любителей чтения форме статьи академиков.

– Почему вы так считаете?

В конце года граф К. Разумовский разрешил Академии издавать этот учено-литературный журнал, под названием “Санкт-Петербургские академические примечания”, а ведение его поручалось личному врагу Ломоносова – конференц-секретарю Мюллеру. Вероятно, именно это обстоятельство было причиной того, что наш писатель стал относиться к этому изданию с первых же дней его существования весьма враждебно. Тут у Ломоносова проявилась какая-то жадность к делу, – ему как будто хотелось все занятия Академии вместить в одном своем лице, а между тем у него работы была целая пропасть и он сам стал отказываться, как мы видели уже, от некоторых возложенных на него поручений. По настоянию Михаила Васильевича вышепоименованный журнал стал выходить под названием “Ежемесячных сочинений”.

– Потому что она перерыла все помещение, сделав вид, что что-то там искала. Если бы все было спокойно, она просто проникла бы внутрь, спрятала камни и незаметно удрала.

В 1755 году приступили к печатанию второго тома собрания сочинений Ломоносова. Но вскоре он преподнес в рукописи свою “Российскую грамматику” великому князю Павлу Петровичу, и тогда же было приказано отпечатать ее прежде второго тома сочинений нашего поэта.

– Значит, вы считаете, что камни в жевательной резинке – из тех, что находились у нее в сумочке и которые она просто не заметила в спешке?

В январе 1757 года “Грамматика” вышла в свет. Она выдержала 14 изданий, из которых два последние были сделаны Отделением русского языка и словесности нашей Академии в 1855 году, в память столетия этого труда Ломоносова.

– Именно так. Устроившись в нашей конторе в качестве машинистки, она наконец смогла передохнуть. Она открыла сумочку, проверила ее содержимое и обнаружила два бриллианта. Ей было известно, что полиция находится в здании, так что не исключено, что ее задержат и обыщут. Тогда она прикрепила изобличающие ее камни к крышке стола, за которым печатала.

Наш академик смотрел на свое произведение как на опыт. В предисловии он замечал, что “ни на едином языке совершенной грамматики никто не сделал”; свою он находил также неполной и несовершенной, но считал необходимым сделать в этом направлении первый шаг, “что будет другими после него легче делать”. Этот труд Ломоносова не может претендовать на полную самостоятельность: подкладкой для него послужила грамматика Смотрицкого, а отчасти и Ададурова.

– Мне все кажется, шеф, что письма к «принцу Шарману» имеют какое-то отношение к этой истории.

Мейсон кивнул:

1 июля 1756 года Ломоносов в публичном собрании Академии прочитал речь “Слово о происхождении света, новую теорию о цветах представляющее”. Здесь он выступил противником так называемой гипотезы истечения, придуманной для объяснения световых явлений Ньютоном. В основе ломоносовской теории лежал эфир, правда, несколько другого строения, чем тот, которым в настоящее время объясняются все явления света. По мнению Ломоносова, эфир состоит из шариков троякой величины; поверхности их изрезаны неровностями, которыми они, подобно зубчатым колесам, зацепляются друг за друга и приводятся в движение. При движении “зыблющемся” происходит световое явление, при “коловратном” – тепловое. Конечно, все эти представления кажутся теперь весьма грубыми, но в то время физические теории всех знаменитых ученых отличались еще большей грубостью. Во всяком случае, эта работа Ломоносова заставляет каждого признать за ним замечательное остроумие и в высшей степени последовательную логику.

– Мне тоже. Возможно, она подбросила в контору бриллианты, а в дамском туалете специально оставила пачку писем.

6 марта 1757 года синод подал императрице всеподданнейший доклад, которым Ломоносов за “Гимн бороде” обвинялся в кощунстве, “в явных духовному чину ругательствах, так как поставил безразумных козлят далеко почтеннейшими, нежели попов”. Синод просил, чтобы государыня приказала публично сжечь “соблазнительные и ругательные пашквили”, а Ломоносова для надлежащего увещания и исправления отослать в синод.

– Вполне вероятно… Господи, снова телефон! – И Делла ринулась в кабинет.

– Что на этот раз? – спросил Мейсон, когда девушка вернулась.

Но весьма набожная императрица не подвергла Ломоносова никакой ответственности. Тогда выступил защитником осмеянных “бород” Тредиаковский. Он написал стихотворение “Переодетая борода, или Гимн пьяной голове”. Стихотворение сопровождалось письмом, в котором просили Ломоносова напечатать “Переодетую бороду” в “Ежемесячных сочинениях”. Тредиаковский в этой сатире изобразил Ломоносова грубым пьяницей и намекал, что людей, дерзающих осмеивать предметы всеобщего уважения, следовало бы сжигать в срубах. Но такой совет даже в те времена был встречен с негодованием, и на Тредиаковского посыпались сатирические стихотворения.

– Должна заметить, шеф, что Герти стала что-то подозревать.

Тредиаковский не удовольствовался одним стихотворением и пустил по рукам письмо, полученное якобы из Холмогор от некоего Зубницкого. Здесь Ломоносов изображен слишком уж грубыми чертами: “Лучшего ничего нельзя ожидать от безбожного сумасброда и пьяницы! Не довольно того, что сей негодный ярыга, ходя по разным домам и компаниям, в разговоры употребляет всякие насмешки и ругательства благочестивому закону нашему; что презирает уставы оного и все то ни во что вменяет, что добрые люди, родившиеся в христианстве, за святое и спасительное почитают, не довольно и того, что он без разбору на весь духовный чин везде, как пес, лает: он еще и письменные противу таинств веры нашея и святыни закона глумления и ругательства употребить отважился”. И Тредиаковский самым серьезным образом доказывает, что “Гимн бороде” есть не что иное, как сплошное богохульство и кощунство. Затем он изображает Ломоносова посягающим на все авторитеты самохвалом, причиняющим государству один вред и убыток.

– В самом деле?

Конечно, Ломоносов не остался в долгу и жестоко осмеял своего завистливого врага…

– Да. Она интересовалась, почему я сразу не отвечаю на звонки.

– Ну и что ты ей ответила?

В начале сентября 1757 года вышел из печати его новый труд: “Слово о рождении металлов от трясения земли”. Ломоносов прочитал эту речь в публичном академическом собрании 6 сентября. В ней наш академик первый высказал мысль, что каменный уголь произошел из торфяника при участии подземного огня. “Замечания Ломоносова относительно излагаемого предмета, – говорит профессор Щуровский, – принадлежат к числу самых драгоценных. Перечитывая их, с трудом веришь, что обо всем этом говорилось за сто лет до нашего времени”. Теории Ломоносова недостает только одного предположения: что наша планета первоначально представляла огненно-жидкую массу, которая с течением времени стала остывать и покрылась твердой корой. Классификация видов землетрясений, сделанная в его речи, до сих пор господствует в науке.

– Что я перепечатываю один документ и мне не хотелось прерываться на середине страницы.

В том же новаторском духе написано и его “Рассуждение о большей точности морского пути”. Здесь особенно замечательна последняя глава “о предсказании погод, а особливо ветров”. Ломоносов настаивал на необходимости учреждения в разных частях света самопишущих метеорологических обсерваторий. “Таким образом, он предвидел и предсказал все, что ныне думают и делают метеорологи”, – замечает Перевощиков.

Мейсон выключил освещение:

26 мая 1761 года Ломоносов наблюдал прохождение Венеры через диск Солнца. Эти наблюдения привели Ломоносова к заключению, что вокруг названной планеты существует атмосфера. Только через тридцать лет после этого Гершель и Шретер пришли в своем споре к соглашению и признали существование атмосферы вокруг Венеры. Впоследствии это мнение было подтверждено знаменитым Араго.

– Ну вот и все, Делла, мы закончили. Не забудь предупредить Пола, чтобы он установил постоянную слежку за Ирвингом.

Рисунки Ломоносова, поясняющие его наблюдения прохождения Венеры по диску Солнца, 1761

Глава 8

Ломоносовские рисунки сконструированных им зеркальных телескопов, 1762

Прошло еще несколько дней.

В том же году, 1 ноября, в день рождения И. Шувалова, Ломоносов поднес ему одно из замечательнейших произведений своего пера. Это было большое письмо, в котором наш ученый собрал все свои “старые мысли, простирающиеся к приращению общественной пользы”. Все оно написано на одну тему – “о размножении и сохранении российского народа”, и Ломоносов находит, что взгляды, высказываемые им здесь, могли бы быть подведены под следующие главы: “1) О размножении и сохранении российского народа. 2) Об истреблении праздности. 3) Об исправлении нравов и о большем народа просвещении. 4) Об исправлении земледелия. 5) Об исправлении и размножении ремесленных дел и художеств. 6) О лучших пользах купечества. 7) О лучшей государственной экономии. 8) О сохранении военного искусства во время долговременного мира”.

Как-то утром, разбирая бумаги у себя на столе, Мейсон сообщил Делле:

Причинами уменьшения народонаселения Ломоносов считает, во-первых, браки между лицами несоответствующих лет, а также насильственные; во-вторых, запрещение жениться более трех раз; в-третьих, насильственное пострижение в монахи вдовых молодых священников и дьяконов и вообще поступление в монашество молодых людей обоего пола. Для сохранения жизни младенцев, рожденных вне брака, ученый предлагал устраивать “богаделенные дома”, которые принимали бы и воспитывали бы подобных детей. Для преодоления большой смертности Ломоносов рекомендует составить общедоступный лечебник, размножить лекарей и русские аптеки и этим уничтожить суеверное лечение волшебством и чародейством. Особенною яркостью красок блещет описание излишеств, которым русский народ предается в большие праздники.

– Я вижу, что Большое жюри уже вынесло предварительное обвинение по делу Джона Джефферсона: убийство. Основным свидетелем является Ивонна Мансе, которая рассказала о том, как ее любовник Монрой Векстер был ограблен какими-то мошенниками, узнавшими о его намерении провезти контрабандные бриллианты. Кроме того, имеются показания полицейского офицера, нашедшего значительную часть этих камней в конторе Джефферсона.

– Этих показаний достаточно для вынесения обвинительного вердикта? – спросила она.

Дальнейшие меры, которыми автор надеялся задержать уменьшение численности русского народа, сводились к искоренению драк, разбоев, к возвращению множества беглых из-за границы, к призыву иностранных поселенцев и так далее. Вообще это письмо затрагивает целую массу важных вопросов, которые и поныне остаются нерешенными. Широта взгляда вместе с глубоким знанием своего народа, искреннее убеждение в правоте своего мнения и могучий, блестящий и горячий язык, каким написано все письмо, заставляют признать это произведение одним из наиболее выдающихся во всей русской литературе XVIII столетия.

Мейсон усмехнулся:

В нашем столетии этот знаменитый трактат претерпел многочисленные мытарства, навлекая гонения на издателей и цензоров, осмеливавшихся пропускать его в печать, хотя и с многочисленными пропусками. Только в 1871 году, то есть почти через 110 лет, письмо Ломоносова впервые было напечатано без пропусков в третьем выпуске “Бесед в обществе любителей российской словесности”.

– Безусловно, этого было бы достаточно для суда присяжных, но для Большого жюри…

– Вы хотите опротестовать предварительное обвинение?

ГЛАВА VII

– Боже упаси, нет. Не знаю почему, но окружной прокурор из кожи вон лезет, чтобы добиться слушания дела как можно скорее, и я намерен помочь ему.

Новая императрица. – Ломоносов забыт. – Его прошение об отставке. – Болезнь. – Оскорбительное распоряжение президента. – Ломоносов в отставке. – Возвращение в Академию. – Критика проекта императрицы. – Ломоносов – статский советник. – “Краткое описание разных путешествии”. – Снаряжение экспедиции. – Ее участь. – Шлёцер. – Последние попытки провести новый регламент. – Екатерина II посещает Ломоносова. – Болезнь и кончина его. – Похороны. – Памятник Ломоносову. – Заключение


– А не выгоднее было бы повременить, пока…

Мейсон отрицательно покачал головой.

С восшествием на престол Екатерины II положение Ломоносова сильно поколебалось. Новая государыня смотрела на Шувалова и Воронцова как на лиц, причинивших ей более всего неприятностей. Ломоносов был в числе их сторонников и пользовался их благорасположением. Об этом, несомненно, Екатерина II отлично знала.

– Почему нет, шеф?

Наш поэт через несколько дней после переворота написал торжественную оду в честь новой императрицы, причем порицал деяния Петра III. Но это стихотворение не достигло цели, и все первое время царствования Ломоносов оставался забытым. Вокруг него рассыпались щедрою рукою чины и денежные награды. Теплов получил двадцать тысяч рублей единовременно и чин действительного статского советника; теперь он являлся первым дельцом в кабинете императрицы и сочинял все манифесты и распоряжения ее. Тауберт тоже был произведен в действительные статские советники; не был забыт даже Елагин, тот самый, который под именем Балабана фигурировал в сатирических стихах Ломоносова. Самолюбие нашего ученого было всем этим сильно затронуто.

– Ходят слухи, что прокурор нашел какого-то нового свидетеля, которого он и намерен двинуть против нас. Он настолько увлечен этой идеей, что может вообще упустить тот факт, что пока нет настоящего состава преступления.

Первое время он сказывался больным, но не вытерпел, когда Тауберт распорядился, чтобы в канцелярии дела принимались к исполнению без его подписи: Ломоносов подал прошение на высочайшее имя. Здесь он прежде всего в сжатых, но сильных чертах описал свои труды на пользу наук и по устроению гимназии, университета и географического департамента; затем он выставил слабость здоровья, “лом в ногах и раны” как следствие его беспрерывных занятий; несмотря на все эти труды и ревностную службу, он оставался 12 лет в одном и том же чине, тогда как его сотоварищи были произведены и опередили его; в заключение Ломоносов, ссылаясь на слабость здоровья, просил императрицу совсем уволить его от службы, произведя, однако, в чин статского советника и назначив ему пожизненную пенсию в 1800 рублей.

– Как это? – удивилась Делла.

– Тело Монроя Векстера так и не было найдено.

При прошении он приложил список лиц, которые обошли его чином. Ясно, что Ломоносову хотелось получить именно это повышение, а вовсе не выходить в отставку.

– А разве это необходимо?

С удовлетворением просьбы нашего ученого медлили. Он обратился за содействием к Федору Орлову, который просил за него у своего брата Григория.

– А как же? Обвинение прежде всего должно доказать, что было совершено преступление. Конечно, иногда прибегают и к косвенным уликам, но что может быть убедительнее, чем труп жертвы?

Но, несмотря на все эти хлопоты, весь 1762 год Ломоносов оставался забытым. К оскорбленному самолюбию присоединилась болезнь, приковавшая его к постели.

– Значит, вы тоже поддерживаете скорейшее слушание дела?

1763 год начался для нашего академика с новой неприятности для него. Управление географическим департаментом по распоряжению графа Разумовского было передано историографу Мюллеру. Такое решение мотивировалось тем, что “от географического департамента уже несколько лет почти ничего нового к поправлению российской географии на свет не произведено”, чему причиной было “нерачение определенных при оном географическом департаменте; ибо, вместо того чтобы соединенными силами трудиться к общей пользе, один другому всякие препятствия делает”. Ломоносов не подчинился приказанию президента и представил подробный список всего того, что сделано было названным департаментом за время его управления.

– Да, – сказал Мейсон. – Суд нужно назначить на первый же свободный день у судьи. Кстати, Делла, что там делает наш дорогой Пол Дрейк?

Из этого столкновения Ломоносов вышел победителем: приказание президента не было приведено в исполнение и наш ученый управлял географическим департаментом до конца жизни.

– О, шеф, он развернулся вовсю! В газетах появилось объявление о том, что адвокату требуется высококвалифицированная машинистка. Зарплата для начала – представляете, для начала! – двести долларов в неделю. Можно понять, что этот адвокат занят в основном международными делами, а потому не исключены поездки за границу и встречи с государственными деятелями. В общем, не место, а мечта любого секретаря.

Тем не менее тон представлений нашего писателя президенту после этого значительно изменился. Теперь вместо угроз, как бывало прежде, в его донесениях появились нижайшие просьбы “с достодолжным высокопочитанием”.

– Ну и где Пол принимает своих машинисток?

Зато в сношениях с академиками Ломоносов продолжал держать себя заносчиво и подчас очень грубо. Все эти ссоры и пререкания повели за собой приказ президента, который рекомендовал членам канцелярии оставить споры и приступить к делу. Вскоре после этого, а именно 2 мая 1763 года, Екатерина II подписала указ об отставке нашего академика.

– Не сомневайтесь, все продумано: и письменные столы, и превосходные элекромашинки, и толстенные своды законов, хороший ковер, а главное – общее впечатление спокойного достоинства, которое вселяет уверенность, что в таком месте даже швейцар должен получать жалованье председателя обычной корпорации.

Ломоносов узнал об этом указе только 15 мая.

– Надеюсь, что Пол не перестарался?

В тот же день он, отказавшись подписывать бумаги, уехал из Петербурга в свои поместья. Все враги его, а особливо знаменитый Мюллер, ликовали; но им не пришлось долго радоваться. Вследствие каких-то до сих пор неразъясненных причин Екатерина II отменила указ об отставке Ломоносова, и он вскоре опять появился в академической канцелярии, причем, конечно, снова начались обычные препирательства.

– Нет, нет, шеф, не беспокойтесь, все нормально. Видели бы вы, как ведут себя девицы, жаждущие добиться столь заманчивого места! За дверью они хихикают и жуют для храбрости резинку, но, едва попав в контору, становятся смирненькими, вытаскивают свою жвачку, оглядываются с уважением по сторонам и начинают говорить шепотом.

Наш академик воспрянул духом. 14 июля Теплое огласил в канцелярии высочайшее повеление о немедленном составлении карт с обозначением всех произведений, которыми отличается та или другая местность России, причем все изменения, могущие последовать, должны были ежегодно вноситься в карты. Ломоносов весьма метко и убедительно доказал всю неосуществимость такого проекта и, несмотря на то, что в нем высказывалась воля императрицы, зло осмеял его. Дело завершилось тем, что государыня поручила составление подобных карт самому Ломоносову. Тогда он потребовал через Сенат из разных присутственных мест сведения, необходимые для составления ландкарт. Чтобы избежать многочисленности их, он предложил составлять “экономический лексикон российских продуктов”. Все это, приходится заметить, было немногим более практично, чем проект Екатерины П.

– Каким образом Пол выявляет некомпетентных?

Но деятельность Ломоносова все-таки понравилась государыне, и она 20 декабря 1763 года произвела его в статские советники с жалованьем в 1875 рублей в год.

– Квалифицированная машинистка предлагает претендентке напечатать свое имя, адрес, послужной список. Понятно, что сразу же, как только та прикасается к клавишам машинки, она может сказать, опытная это работница, средней руки или всего лишь начинающая. Только те девушки, пальцы которых выбивают ровную барабанную дробь, проходят первое испытание, – пояснила Делла.

– Прекрасно, – похвалил Мейсон. – Это…

За три месяца до этого Михаил Васильевич поднес юному генерал-адмиралу свое новое произведение: “Краткое описание разных путешествий по Северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию”. Это сочинение повлекло за собою, 14 мая 1764 года, высочайшее повеление о снаряжении экспедиции для разыскания пути в Индию. Дело было задумано на широких основаниях: на экспедицию ассигновали двадцать тысяч рублей и всем участникам ее обещали награды, чины или – в случае их смерти – пенсии вдовам.

Раздался громкий звонок личного телефона Мейсона, номер которого не числился в телефонном справочнике.

Ломоносов являлся душою задуманного предприятия: все его предложения и советы принимались беспрекословно. Наш ученый составил “примерную инструкцию морским командующим офицерам, отправляющимся к поисканию пути на Восток Северным Сибирским океаном”. Далее, он хлопотал, чтобы каждый корабль был снабжен всеми необходимыми физическими и астрономическими инструментами, заботился об обучении штурманов умению обращаться с ними и делать точные наблюдения… Словом, ни одна мелочь не была забыта Ломоносовым. Но ему не суждено было довести снаряжение этой экспедиции до конца.

– Это наверняка Пол Дрейк! – воскликнула Делла.

Мейсон схватил трубку.

Тем не менее, через несколько недель после его смерти, а именно 9 мая 1765 года, начальник экспедиции Василий Чичагов вышел с тремя судами в море из Архангельска. Однако ни эта первая, ни предпринятая в 1766 году вторая попытка пробиться сквозь беспрерывные льды не увенчались успехом, и Чичагову пришлось воротиться в Архангельск.

– Это значит, что у него настолько важные сведения, что он не доверяет девушкам на коммутаторе. Алло, алло, Пол?

Но эти неудачи еще ничего не доказали, и вероятнее всего в недалеком будущем организуются новые экспедиции в Полярное море. В 1871 году была отправлена германская экспедиция к сибирским рекам. Она дала повод М. Сидорову вспомнить о забытом предположении нашего ученого: “Ломоносов в проекте полярной экспедиции, составленном в 1763 году, указывал свободный и единственно возможный путь к достижению полюса между островами Шпицбергеном и Новою Землею. К тому же пришли английские и немецкие авторитеты… Открытие свободного Полярного моря до 79° северной широты в сентябре 1871 года Пайэром практически, на деле оправдало ученые предположения Ломоносова. Итак, только через 108 лет г-н Пайэр, наткнувшись на указанный Ломоносовым путь, открыл миру, с каким глубоким знанием Ледовитого океана составлен был ломоносовский проект”.

В трубке действительно раздался голос Дрейка. Он говорил очень быстро и в то же время приглушенно, как будто не хотел, чтобы его услышали в соседней комнате.

Среди событий последних лет жизни нашего академика наиболее интересна борьба с Таубертом из-за адъюнкта Шлёцера и вторичная попытка добиться утверждения нового регламента для университета.

– Привет, Перри, это Пол.

Шлёцер, прослужив в Академии четыре года адъюнктом истории, стал требовать себе должность профессора, причем указывал на предложение Геттингенского университета занять в нем кафедру.

– Я слушаю. Говори.

– Твоя девушка у меня.

В доказательство своей состоятельности Шлёцер представил два плана: первый из них – “Мысли о способе разработки древней русской истории” – подразумевал написание истории России согласно методу автора, но по собраниям и сочинениям Мюллера, Ломоносова и Татищева; второй план предполагал составление популярных руководств по истории, географии и статистике. Понятно, что ни Мюллер, ни Ломоносов не могли примириться с тем, чтобы молодой ученый работал над материалами, ими собираемыми и издаваемыми. Следует заметить, что Шлёцер был самого неуживчивого и сварливого характера и в то же время крайне высокого мнения о самом себе и своих знаниях. Самолюбие Ломоносова было задето, и он поднял целое гонение на молодого ученого. Академик писал, что у Шлёцера нет достаточных сведений о российских древностях, что похвалы иноземцев в этом случае ничего не значат, так как они сами не сведущи в том, за что хвалят, что, наконец, в Академии нет места профессора по кафедре истории и что он сам пишет русскую историю.

– Ты уверен?

– Да.

Действительно, Ломоносов еще в 1758-м году написал первую часть “Российской истории”, которая стала печататься в 1763-м, а вышла в свет после его смерти, в 1766 году; кроме того, в 1760 году вышел его “Краткий Российский летописец”. Во время же борьбы со Шлёцером наш академик готовил второй выпуск своей “Истории”.

– Кто такая?

Когда Шлёцер стал готовиться к отъезду за границу, Ломоносов, относившийся с большой подозрительностью к занятиям молодого ученого, подал донесение в Сенат о том, что у Шлёцера есть русские рукописи, издание которых предосудительно для России. Шлёцера сейчас же задержали, не выдавали ему паспорта, обыскивали и так далее. Все это тянулось до тех пор, пока не вмешалась в дело сама Екатерина II, которая именным указом назначила Шлёцера профессором Академии и в то же время разрешила ему свободный доступ ко всем древним спискам в библиотеках.

– Ее зовут Мэй Иордан. Живет на Койбачен-стрит в доме номер 792. Сейчас работает в нотариальной конторе. Как я понял, наше место ее устраивает. Скажу тебе, печатает она поразительно: быстро, аккуратно и красиво!

Преобразовательные меры императрицы относительно воспитания детей и учреждения для них учебных заведений побудили и графа Разумовского дать распоряжение канцелярии, чтобы Ломоносов и Тауберт “обще или, если не согласятся, то порознь, приглася каждому к себе из г.г. профессоров кого пожелают, учинить проекты, во-первых, на каком основании академическому ученому корпусу по нынешнему состоянию и впредь быть должно, а потом и прочим департаментам порознь, токмо б располагаемая сумма не превосходила апробованного штата…”

– Ты уверен, что это та самая?

– Да. Отпечатки пальцев совпали. Ее водительские права у меня в руках.

Ломоносов, радуясь, что наконец-то исполнятся его заветные мечты, взялся за это дело с обычной своей настойчивостью и горячностью. Из-под пера его посыпались опять проекты, которые немногим отличались от составленных им 10 лет тому назад. Все силы нашего ученого были направлены на то, чтобы сделать из Академии вполне русское учреждение и избавить ученое общество от гнета канцелярии. Но и на этот раз старания Ломоносова не увенчались успехом.

– Она указала действительный адрес?

Хотя проекты нашего ученого никогда не были осуществлены полностью, но все-таки некоторые из них были после смерти его приняты. Когда директором Академии наук стал граф Владимир Орлов, академическая канцелярия была тотчас же уничтожена, управление ученым обществом передано членам его и все заведения по части художеств и ремесел отделены от Академии. В этом бесспорно следует видеть одну из крупных заслуг Ломоносова перед русским обществом.

– Да, в удостоверении записан тот же.

– Великолепно. Вот что надо сделать, Пол. Скажи ей, что, по твоему мнению, она подходит, но окончательное решение примет шеф. Попроси ее приехать еще раз к восьми часам вечера. Понятно?

Последние два года наш знаменитый писатель все чаще и чаще стал недомогать. Иногда по нескольку недель подряд он не выходил из дому. 7 июня 1764 года императрица, узнав о болезни Ломоносова, посетила его на дому вместе с княгиней Дашковой и некоторыми из придворных. Не велев докладывать о своем приезде, императрица прямо прошла в его кабинет, где и застала Ломоносова сидящим у своего письменного стола в глубокой задумчивости. Императрица видела, что силы великого человека иссякают, и старалась ободрить его. Она приглашала его к себе обедать и уверяла, что у нее щи будут такие же горячие, как подает ему его хозяйка. Ломоносов отблагодарил государыню за ее визит восторженными стихами, которые и преподнес ей при ее отъезде из его дома.

– Да. Должен ли я ей что-нибудь рассказать о характере будущей работы?

Но надолго влить бодрость и энергию в душу Ломоносова императрице не удалось.

– Нет, это не важно. Лучше постарайся сам что-нибудь выяснить. Но не проявляй излишнего любопытства – только самые формальные вопросы.

В конце марта 1765 года наш академик простудился и слег окончательно. Он умер 4 апреля 1765 года, на второй день Пасхи, около пяти часов пополудни, встретив смерть со спокойствием истинного философа. За несколько дней до своей смерти Ломоносов говорил Я. Штелину: “Друг, я вижу, что должен умереть, и спокойно и равнодушно смотрю на смерть; жалею только о том, что не мог совершить всего того, что предпринял для пользы отечества, для приращения наук и для славы Академии, и теперь, при конце жизни моей, должен видеть, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мною”. За два дня до своей кончины он причащался и испустил дух во время совершения над ним обряда соборования, после прощания в полном разуме как со своею женою и дочерью, так и с прочими присутствующими, писал Тауберт в письме к Мюллеру.

– А хвост к ней надо приставлять?

Похороны Ломоносова прошли с большою торжественностью, при огромном стечении народа, сенаторов и вельмож. Михаил Васильевич был погребен 8 апреля на кладбище Александро-Невского монастыря.

– Нет, если ты уверен в правильности адреса.

Спустя более года после этого канцлер граф Воронцов поставил на могиле нашего великого соотечественника памятник из каррарского мрамора. На памятнике высечена надпись на латинском и русском языках, которую поручено было составить Штелину.

– Как считаешь, не попробовать ли выяснить, где именно она сейчас работает?

Памятник на могиле Ломоносова. Некрополь XVIII века. Александро-Невская лавра

– Нет, не надо. Зная имя и адрес, мы сумеем найти ее в любое время. Эта девица сообразительна и весьма ловка, Пол. Она может быть замешана в деле об убийстве и почти наверняка причастна к контрабандным операциям с алмазами. Слишком много вопросов может…

Оглядываясь назад, на всю бурную и многосложную жизнь М.В. Ломоносова, мы не можем не упомянуть еще раз о том, что каждый шаг его деятельности был запечатлен пламенной любовью к отечеству и искренним желанием успеха русской науке. Правда, ученые работы Ломоносова не повели к великим открытиям, производящим перевороты в науке. Но, тем не менее, все сделанное им для нее, для русского слова и нашей литературы настолько значительно, что величественный образ мощного борца за процветание в России наук и народного просвещения навсегда останется памятным и дорогим для каждого русского. В 1865 году, в день столетней годовщины со дня смерти Ломоносова наше общество сумело достойным образом помянуть эту общественную сторону деятельности энергичного и настойчивого продолжателя идей Петра Великого.

– Все ясно, Перри, – перебил Пол Дрейк, – договорились. Пойду назначу ей встречу и минут через десять-пятнадцать перезвоню.

С.А. Раевская, внучка Ломоносова

– Нет, дружище, как только закончишь с этой девицей, садись в машину и мчись сюда. Там тебе больше делать нечего. Ты нашел, что искал. Завтра же закрывай свою лавочку, прекрати печатать объявления в газетах и скажи претенденткам, что место занято. Надо экономить деньги.

М. Н. Волконская, правнучка Ломоносова

– Хорошо, Перри.

Мейсон положил трубку и подмигнул Делле:

ИСТОЧНИКИ

– Нашлась наша чудо-машинистка, Делла. Это Мэй Иордан из дома номер 792 по Койбачен-стрит. Запиши-ка это на листок бумаги и спрячь в такое место, где его никто не увидит.

1. Билярский. Материалы для биографии Ломоносова. СПб., 1865.

2. Сборник материалов по истории Императорской Академии наук в XVIII веке, изд. А. Куником. СПб., 1865.

3. В. Ламанский. Ломоносов и Петербургская Академия наук. Материалы к столетней памяти его. 1865, кн. 1.

Глава 9

4. П. Пекарский. История Императорской Академии наук в Петербурге. СПб., 1873.

Усаживаясь на свое любимое место в кресле перед столом Мейсона, Пол Дрейк улыбался во весь рот от сознания хорошо проделанной работы.

5. М.И. Сухомлинов. Ломоносов, студент Марбургского университета. – “Русский вестник”, 1861, № 31.

6. А. Будилович. Ломоносов как писатель. Сборник материалов для рассмотрения авторской деятельности Ломоносова. Сб. II отделения Академии наук, т. 8.

– Да, Перри, мы это сделали, хотя, если говорить честно, начали практически с нуля.

7. А. Будилович. Ломоносов как натуралист и филолог. СПб., 1869.

Мейсон и Делла переглянулись.

8. И. Порфирьев. История русской словесности. Казань, 1886.

– Отлично сработано, Пол.

9. Галахов. История русской литературы.

– Ты мне можешь сказать, на чем были основаны твои догадки? – спросил Дрейк.

10. Штелин. Записки. – “Москвитянин”, 1850, № 2.

11. Празднование столетней годовщины Ломоносова Московским университетом (1765–1865). М., 1865.

Мейсон небрежно махнул рукой:

12. В воспоминание 12-го января 1855 года. Учено-литературные статьи профессоров и преподавателей Московского университета. М., 1855.

– Разве можно объяснить, откуда у меня те или иные догадки?

13. Речи и отчет, произнесенные в торжественном собрании Московского университета 12 января 1851 года. М., 1851.

– А вот отпечатки пальцев превосходные, – похвалил его Дрейк.

– Чистая случайность.

– Я вижу, что тебе просто не хочется мне ничего рассказывать. Ладно, не буду спрашивать… Я слышал, что жюри уже вынесло предварительное обвинение по делу Джефферсона.

– Правильно.

– Окружной прокурор уверяет, что имеются кое-какие факты, которые требуют немедленного суда, чтобы не исчезли улики.

– Угу, – буркнул Мейсон.

– Ты попытаешься опротестовать обвинение и отложить слушание дела?

– Зачем?

– Ну, как правило, если прокурор чего-то хочет, защитник непременно возражает.

– Это не совсем обычное дело, Пол.

– Мне тоже так кажется.

– Что ты узнал про Ирвинга? – перевел разговор Мейсон.

Пол Дрейк вытащил из кармана записную книжку.

– Полное имя – Вальтер Столети Ирвинг, – начал он. – В парижском отделении Южноафриканской компании по добыче, обработке и экспорту алмазов проработал примерно семь лет. Предпочитает жить на континенте: более свободные взгляды на вопросы морали и не столь напряженный ритм работы. Увлекается конными бегами.

– Так, понятно. Иными словами, игрок… – заметил Мейсон.

– Кажется, не совсем… Несколько раз его действительно видели в Монте-Карло, но он никогда не играл по-крупному. Больше всего ему нравится разыгрывать из себя аристократа, светского человека. Он частенько прогуливается с моноклем в глазу, помахивая тросточкой, в обществе какой-нибудь смазливой крошки, всем своим видом показывая, что он «джентльмен».

– Это очень любопытно, Пол.

– Я сразу подумал, что тебя это заинтересует.

– Ну а чем он здесь занимается?

– Вроде бы дожидается, когда это отделение начнет функционировать по-настоящему. Живет пока тихо и незаметно. Очевидно, обвинение в преднамеренном убийстве, предъявленное Джефферсону, его здорово сразило. Но все же одно знакомство у него появилось.

– С кем?

– Француженка по имени Марлен Шомо.

– Где?

– Домик на Понс-де-Лион-драйв, номер 8267.

– Марлен Шомо живет там одна?

– Нет, с братом, за которым она ухаживает.

– Почему за ним нужно ухаживать?

– Вроде бы он психически неполноценен. Долго лежал в больнице, потом его выписали домой, но он нуждается в постоянном уходе. Между прочим, были приняты хитрые меры предосторожности, чтобы соседи ничего об этом не пронюхали. Один из соседей что-то заподозрил, но никто ничего толком не знает.

– Он буйный? – спросил Мейсон.

– Нет, совершенно безобидный. Ты что-нибудь слышал о лоботомии?

– Немного. Как будто это лечение, которое раньше испытывали на безнадежных помешанных и на преступниках. Но, насколько мне известно, сейчас от него отказались.

– После лоботомии человек превращается в безмозглое существо. Этому парню делали лоботомию, так что теперь это настоящий дурачок. Мне не удалось выяснить никаких подробностей, но очевидно, что Марлен была знакома с Ирвингом еще в Париже. Возможно, что, когда она принарядится и избавится от своих забот, она превращается в привлекательную девушку.

– А сейчас?

– Сейчас это всего лишь преданная сестра. Это характерно для французов, Перри. Если они свободны, то живут беззаботно и весело, не считаясь ни с какими условностями, но если принимают на себя какую-нибудь ответственность, то относятся к своим обязанностям очень серьезно.

– Сколько времени она уже здесь?