Энтони ощущает голод и приказывает ксеноформам заняться фотосинтезом.

Он как раз думает, не покинуть ли купол, чтобы самому увидеть, что происходит снаружи, когда его настигает припадок. Энтони вопит и падает на землю. Он знает, что случилось, но боль от этого не утихает. Он слышит и чувствует, что его любовница напугана, но тело Энтони ему пока не подчиняется. Он борется с этим, выпускает эндорфины, чтобы заглушить боль, и пытается войти в транс, подкрепляя его анандамидом. Перепрограммирует меланоциты, чтобы оставить своей любовнице успокаивающее послание-татуировку, и соскальзывает в ксеносферу – психопространство, созданное взаимосвязанными ксеноформами.

Ему пришел огромный пакет данных – информации, преодолевшей множество световых лет, чтобы достичь его.

Послание с родной планеты.



Информация передается посредством квантовой запутанности. Ксеноформы на краю космоса взаимозависимы с приемопередатчиками на луне в другом конце галактики. Энтони воспринимает эту информацию как воспоминание, как что-то, что знал всегда.

Вся поверхность этой луны и все подземные пространства, какие только можно на ней найти, заполнены серверами хранения данных.

Обитатели окруженной кольцом планеты в небесах называют ее Домом. По мнению Энтони, это куда логичнее, чем «Земля». Кому пришло в голову назвать планету, на две трети покрытую водой, в честь жалких клочков суши? С этого расстояния Дом прекрасен, потому что отражает свет солнца. Сине-зеленые океаны разбиты на части континентальными массивами, облаками и тучами, и пестрота делает планету только красивее.

Потом Энтони вспоминает про орбитальный мусор, образующий вокруг планеты собственную систему колец, про пылевые полосы и металлическую машинерию, настолько заполонившие пространство, что выход в космос с поверхности планеты уже невозможен. Целостность колец нарушают трупы космических станций. Океаны и континенты загрязнены выбросами бесконтрольного производства, почва больше не родит, дожди ядовиты. Живых макроорганизмов на Доме не осталось, однако атмосфера кишит экстремофилами – бактериями и грибками, которые жируют на длинноцепочечных углеводородах и радиации; для которых ядерное топливо – питательная среда; которые процветают в отсутствие кислорода. Пройдут миллиарды лет – и из этих простых организмов разовьется новая многоклеточная элита, а возможно, и разумная жизнь.

Дом непригоден для жизни, и Энтони поражен тем, как ранит его осознание этого факта. Дом был непригоден для жизни на протяжении множества земных веков. Доминантная разумная форма жизни Дома давным-давно переселилась в космос, сперва – на многочисленные космические станции. Колонизация других планет солнечной системы проваливается, как и любые попытки терраформирования. Они отправляют экспедиции в дальний космос, на поиски домоподобных планет, но ни одна так и не возвращается.

Домяне вынуждены переосмыслить понятие выживания. Их натурфилософы принимают и начинают проповедовать идею, что единственный выход – сбросить биологические оковы, и ученые работают над этой задачей долгие годы. В конечном итоге они переосмысляют не понятие выживания, а понятие смерти. Обычно результатом рассечения нити, связывающей сознание с телом, становится гибель. Но что, если этого не произойдет?

Потом случается открытие того, что человеческий разум Энтони называет ксеноформами. Это синтетические полиформные микроорганизмы, изначально разработанные ученым-домянином, которому в голову пришла идея терраформировать сам Дом, устранив загрязнения. Ксеноформы создаются для того, чтобы делать токсичные вещества безвредными. Это не срабатывает, однако ксеноформы проявляют бесконечную адаптивность, способность имитировать любую живую клетку и связываться друг с другом так, чтобы передавать информацию с помощью «жуткого дальнодействия».

Вскоре возникает идея объединить умения ксеноформ с умениями опор, эндемиков Дома. К этому времени опоры уже приручены домянами. Это бесформенные куски органики, самые маленькие из которых имеют диаметр около пятисот футов, а самые большие достигают размеров целого города. Они обладают разумом, но ограниченным, и нуждаются в симбиотической телепатической связи с полностью разумным организмом-хозяином. Энтони осознает и вспоминает, что Полынь – это опора, а он, Энтони, – ее хозяин.

Опоры накачивают ксеноформами и запускают их в космос в качестве малоценных разведчиков, отыскивающих подходящую планету.

Оставшиеся домяне копируют себя – свои разумы и воспоминания – на биомеханические устройства хранения. Колоссальную серверную ферму размещают на второй луне Дома. Философы и ученые заверяют домян, что они будут жить вечно, а когда настанет пора, смогут переселиться в новые тела. Теоретически. Домяне позволяют своим биологическим телам умереть и впадают в вечный сон в лунном комплексе.

За серверами присматривают членистоногие механизмы на солнечных батареях. Похожие на бабочек роботы поддерживают целостность данных на каждом из миллиардов серверов, перелетают с одного на другой, как будто опыляя их. Кто знает, что снится спящим домянам?

На лунной базе есть и более крупные механизмы, небольшие адаптивные многорукие машины, контролирующие информацию, пересылаемую странствующими ксеноформами. Земля – единственная теоретически пригодная для жизни планета, на которой смогли выжить опоры. Ксеноформы присылают информацию, порождающую неслышный сигнал тревоги в похожем на мула роботе, который немедленно отращивает четыре ноги и на скорости тридцать шесть миль в час мчится к конкретному серверу, огибая астероидные кратеры, лунные скалы и обломки упавших спутников. Он переносит этот сервер на базу, где куда более маленькое и изящное многолапое насекомое начинает тонкий процесс подключения сервера к главному процессору.

Другие машины активируют воздушный шлюз и наполняют комнату содержимым подземных газохранилищ. Этот газ – не воздух и неспособен поддерживать жизнь, но его молекулы могут вибрировать, создавая звук.

У пробужденной ученой уходит шесть дней на то, чтобы установить контакт с процессором и понять, где она находится. Она активирует динамики, из которых доносятся слова. Они электронные и лишены интонаций, но смысл их ясен.

– Приветствую тебя. Я не знаю твоего имени и не знаю, понятен ли тебе язык, на котором я говорю. На Доме существует более тысячи языков и диалектов. Я опробую каждый из них. Я назначена куратором процесса воскрешения. Меня зовут Луа, я говорю с тобой по односторонней связи, а потому не смогу ощутить твой ответ. Факт моего пробуждения означает, что произошел сбой.

Слышать ее речь – странный опыт, как подпевать старой песне о любви. Энтони знает все слова, и предвкушение каждого рождает звуковой вариант послеобраза. А еще он знает, что, на каком бы языке ни говорила ученая, человеческий мозг переводит его на земной язык и подбирает земные эквиваленты выражений.

– Вот что должно было произойти, – продолжает Луа. – Ксеноформы должны были прислать нам данные о том, насколько преобразован каждый из землян. Они это сделали, и в начале последнего солнечного цикла обслуживающие машины были оповещены о первом полном преобразовании. Это запустило особый протокол, целью которого является проверка возможности трансмиграции нашей расы. Был пробужден специально отобранный домянин, и его сознание переписано в преобразованного человека.

Луа больше часа тратит на обсуждение технических подробностей процесса, но Энтони отвлекается и проматывает воспоминание дальше.

– Мы потеряли контакт через несколько наносекунд после передачи. Скорее всего, человеческий организм, ввиду своей примитивности, неспособен выдержать разум домянина. Возможно, нам все же следовало приказать ксеноформам построить тела, имитирующие нашу анатомию.

Энтони знает, почему они этого не сделали. Аборигены адаптированы к жизни на этой планете. Логично использовать тела, приспособленные к среде, которую ты пытаешься покорить. Он также знает, что среди домянских философов полыхали жаркие споры на эту тему. Переписанные индивидуумы будут домянами res cogitans, но не res extensa, а ведь даже в этом случае возникли бы проблемы. Ксеноформы считаются биологическими машинами, а значит, и построенное из них тело будет машиной. Разум домянина внутри машины не поддавался никакой… классификации. Что еще хуже, эта машина будет создана на основе человека – инопланетянина, не-домянина. Некоторые говорили, что такова цена космического выживания, что так выглядит принудительная эволюция.

Луа говорит:

– Прежде чем мы перешлем на Землю миллиарды домян, мы должны быть абсолютно уверены в том, что этот процесс работает. Мы не можем продолжать, пока не узнаем, что случилось с первым из нас. Опора, ты должна найти тело, изучить его и переслать мне все полученные данные.



Энтони выходит из транса. Луа также переслала технические подробности: что, как и почему он должен сделать, когда найдет тело, – но все это хранится в его памяти и доступно в любой момент.

Его назвали опорой впервые. Он чувствует, как под землей ворочается необъятное тело Полыни, недовольной тем, что Луа не использовала конкретное имя. Энтони, Полынь, Полынь, Энтони. Одно и то же? Человек? Домянин?

Энтони открывает глаза и видит, что над ним склонилась его любовница. Она улыбается; он – нет.

– Я должен уйти, – говорит Энтони. – Прощай.

И умирает.

Отрывок из романа

Уолтера Танмолы «Куди»

Прежде чем Эмека успел хоть что-нибудь сказать, вошел Кристофер с ухмылкой на лице и беспокойным огнем в глазах. Господи, спаси нас, он что-то задумал.
– Гони за машиной, – сказал он. – Мы отправляемся платить растленным и растлевать легковерных.
Ему не нужно было говорить Эмеке, куда ехать. Возникновение купола непрерывно показывали по всем каналам. Ездить к нему было запрещено, и поэтому автопилоты не работали. В случае кризисов власти отрубали их в первую очередь.
В обычное время поездка заняла бы пару часов, но сейчас дороги были забиты людьми вроде них, желающими поглазеть на пришельца. Кристофер использовал задержку, нарезая синюю бумагу для принтеров на мелкие квадратики. Потом найденной в багажнике ручкой он проставил на каждом число. Когда проехать уже было невозможно, Кристофер велел оставить машину и продолжить путь на мототакси. Эмеке очень не хотелось бросать машину матери, но перечить он не стал. А через милю пробка сделалась такой, что сквозь нее было не просочиться даже на двух колесах. Небо потемнело от дронов – ни Эмека, ни Кристофер никогда не видели их в таком количестве.
Спешившись, Кристофер протиснулся сквозь толпу; поле его притяжения повлекло Эмеку за собой. У кордона они договорились с охранником, и их пропустили к инопланетному куполу. Он выглядел так, словно Сатана трахнул Землю изнутри, и пенис его остался торчать наружу, пульсируя от чудовищной эрекции. У этой штуковины были вены, кожа и тепло. Кристофер шлепнул Эмеку по спине.
– Мы сюда не любоваться пришли. Начинай продавать билеты.
Он выдал Эмеке горсть синих квадратиков, и они принялись за работу. Часть навара пришлось отдать ребятам из ополчения, но все равно за следующие несколько недель они заработали кругленькую сумму.
А потом Эмека встретил Куди.


Глава четвертая

Алисса

– Мне нужно к врачу, – повторяет Алисса.

– Так и не полегчало? Я запишу тебя на понедельник. – Марк бросает ключи от машины на тумбочку.

– Нет, не надо меня записывать. Мне нужно к врачу сегодня. Сейчас.

Марк подходит, чтобы поцеловать ее, но Алисса отворачивается. Она жалеет об этом, но движение получается невольным. Она не чувствует к Марку никакой симпатии.

– Ладно. А почему? То есть я, конечно, отвезу тебя в больницу, Алисса, но ты не выглядишь больной. Что стряслось?

– Разве это не касается только меня и врача?

– Я же твой муж. – У Марка оскорбленный, обиженный голос.

Алисса вздыхает:

– Я этого не знаю.

– Что?

– Я не знаю, правда ли ты мой муж.

Марк смеется, но это нервный смех.

– Перестань меня разыгрывать, Ал.

– Я тебя не разыгрываю. Прости, но я тебя не помню.

– Ал…

– Просто послушай. Я не помню ни тебя, ни Пэт, ни этот дом. Я знаю, что наша фамилия Сатклифф, потому что заглянула в документы. Я видела наши общие фотографии, но не помню, когда мы их сделали.

– Алисса, прекрати немедленно. Это не смешно.

– Да уж, ни хрена не смешно. Я потеряла память.

Марк долговязый, с длинными светлыми волосами. Глаза у него маленькие, но выразительные, и он явно шокирован.

– А прошлый вечер ты помнишь?

Алисса качает головой.

– Ты вернулась с работы…

– Какой работы? Чем я занимаюсь?

Марк колеблется.

– Ты работаешь в «Честной корпорации». Где-то в администрации, рулишь логистикой. Все на тебя полагаются.

– Я этого не помню.

Марк вздыхает.

– Хорошо, ты не помнишь. Ты вернулась с работы…

– А ты где работаешь?

– Я художник. – Он садится в кресло напротив и проводит ладонями по его подлокотникам. – Знаешь, а это ведь ты ткань для мебели подбирала. По-моему, так она говно.

Алисса бросает взгляд на подлокотник, но ничего не делает.

– Ты поцапалась с Пэт из-за ее комнаты и домашней работы.

– Марк, ты пытаешься привести меня в чувство? Думаешь, если что-нибудь мне расскажешь, то я встряхнусь и все вспомню? Так вот, я пыталась. Пожалуйста, отвези меня в больницу.

Он вскакивает, касается ее руки, и Алисса отшатывается.

– Эй! – вскрикивает Марк.

– Извини. Я просто… Мне страшно, и у меня все чувства перепутались. – Она переводит взгляд со своего обручального кольца на его, а потом обратно на свое.

– Сейчас подгоню машину.



Доктор не смотрит ей в глаза. Он щелкает клавиатурой и глядит на экран.

– А раньше такого не бывало? – спрашивает он.

– Не знаю. Я ничего не помню, помните? – говорит Алисса.

– Этот вопрос предназначался вашему супругу, миссис Сатклифф. – Ее жалкая шутка, кажется, не оскорбила его и даже не позабавила.

– Нет, раньше с ней все было нормально, – отвечает Марк. Он ссутулился в кресле, но, возможно, виной тому его рост и среднестатистический размер мебели в кабинете.

– Наркотики?

– Никогда. Иногда вино, иногда пиво. – Марк пытается взять ее за руку, но Алисса убирает руки с подлокотников и складывает на коленях. Что-то внутри подсказывает ей, что жест Марка должен был утешить не столько ее, сколько его самого.

У доктора черная кожа, брюшко, намечающаяся лысина; он кажется холодно профессиональным или профессионально холодным. Он скачивает с имплантата ее медкарту. Осматривает Алиссу, проверяет зрачки, движения глаз, глотание, симметричность улыбки, положение языка, чувствительность тела, походку, способность исполнить несколько дурацких чередующихся жестов.

После чего вздыхает, совсем как Марк до него.

– Миссис Сатклифф, я не нахожу никаких признаков неврологических нарушений, и здоровье у вас, судя по всему, хорошее. Я возьму анализы крови, мочи и кала и направлю вас на сканирование мозга, но лишь для полноты обследования. Я не ожидаю выявить никаких проблем.

– Но какая-то проблема есть, доктор, – говорит Алисса.

– Я знаю. – Его движения становятся пренебрежительными. Он хочет, чтобы они ушли. – Но эта проблема – не в вашем теле.



Алисса утыкается лбом в окно машины и наблюдает за внешним миром.

Это Роузуотер; они здесь живут. Буйная конурбация, со всех сторон облегающая двухсотфутовый купол. Планировкой здесь и не пахнет. Улицы узкие, склонные внезапно кончаться или поворачивать под несуразными углами. Дома построены как попало, отличаются друг от друга возрастом и внешним видом; весь город возведен на скорую руку. Он кишит людьми, в основном черными нигерийцами, но есть среди них и солидная доля арабов, уроженцев Южной Азии, русских и представителей множества других национальностей. Дорожные знаки с большим трудом направляют и контролируют потоки бесчисленных горожан и управляемых автопилотами машин. Воздух непрерывно рассекают дроны, похожие на птиц, не желающих летать стаей. Настоящие же птицы кажутся запуганными, оттертыми на второй план, они держатся крыш и непрерывно гадят.

Купол похож на синий маяк, его поверхность покрыта извилистым узором и торчащими во все стороны шипами. Время от времени на эти шипы насаживаются дроны, птицы и иные неопознаваемые летающие организмы, превращаясь в шашлык для стервятников, поддерживающих купол в чистоте.

Алисса видит все это, и оно ей знакомо, она вспоминает эту информацию. Она видит измененные тела перестроенных, заторможенные движения изредка попадающихся реаниматов, и они ее не пугают.

Марк сопровождает комментариями все, мимо чего они проезжают. Он нервничает и избегает смотреть ей в глаза. Алисса молчит.

– Я считаю, что мы не должны рассказывать об этом Пэт, – говорит Марк.

– Хорошо.

– Мне просто кажется, что не стоит ее беспокоить.

– Я же сказала: хорошо.

– Как ты, Ал?

– А ты как думаешь? Я запуталась. Доктор, по сути, сказал, что я свихнулась.

– Эй, да он просто мудак, – говорит Марк. – Хорошенькое отношение к пациентам.

– Это правда, но его манеры – не моя проблема. Моя проблема – я сама. Что у меня не так с головой?

Марк снимает руку с руля и пытается погладить плечо Алиссы, но она отстраняется.

– Ты все осложняешь, – говорит Марк. – Я пытаюсь тебя поддержать, а ты так себя ведешь, словно я насильник какой-то.

– Прости, – отвечает Алисса. Но ей не стыдно. Она не испытывает никаких чувств к этому мужчине, этому заботливому, прекрасному мужчине. Она не испытывает к нему влечения; она не хочет, чтобы он ее целовал. Она не хочет, чтобы он ее трогал. От одной только мысли о прикосновении она покрывается мурашками. Как он может быть ее мужем?

– Ты не злишься на меня? – спрашивает Марк.

– Нет.

– Тогда в чем дело? – В голосе Марка проступает напряжение.

«Неужели я обязана любить этого человека? Быть с ним вежливой?»

На окно со стороны Алиссы садится какое-то существо. Оно, кажется, состоит исключительно из пары плоских крыльев, приделанных к тонкому позвоночнику. Словно живой воздушный змей примерно в фут шириной. Алиссе видны хрупкие ребра, поддерживающие крылья изнутри, и кровь, текущая по тонким сосудам. На одном конце позвоночника заметно небольшое вздутие с двумя фиолетовыми кляксами, – возможно, это глаза.

– Что это? – спрашивает Алисса.

– Эолия. Ты не помнишь эолий?

Существо кажется ей отчасти знакомым, но не само по себе. Алисса разглядывает позвоночник, наискосок протянувшийся через стекло. Видит бесполезно подергивающиеся рудиментарные лапки и периодическое подрагивание крыльев.

И.

И другое насекомое в другом месте и другом времени. С металлическим телом – сплавы и полимеры, чисто функциональный дизайн, никакого внимания к эстетике. С чрезмерным количеством конечностей. Поразительно тихое. Окруженное тьмой. Покрывающие все тело глазки и кончики множества усиков источают свет. Как будто оптоволоконные кабели.

И.

Оно исчезает. Эолия отлепляется от стекла, и Алисса видит, как она поднимается с воздушным потоком, взмахнув крыльями всего пару раз, легкая и свободная. На окне остается тонкая пленка слизи, искажающая очертания города.

Движение останавливается, и уличный торговец направляется было к Алиссе с жареной кукурузой, но передумывает, когда машины трогаются с места.

– Ты как будто где-то далеко, Алисса, – замечает Марк.

– Я очень далеко, в очень многих смыслах, – отвечает она.

– Ну так вернись. Мы приехали за нашей дочкой.

Марк сворачивает на подъездную дорожку, и Пэт выскакивает из дома, нагруженная разноцветными подарками и окрыленная детством. Машина узнает ее и открывает заднюю дверь со стороны водителя. Алисса не очень понимает, как вести себя с девочкой, но улыбается ей. Пэт не обращает на нее внимания и немедленно принимается болтать по телефону. Алисса бросает взгляд на Марка.

– Это нормально, – шепчет он одними губами.

Алисса откидывает солнцезащитный козырек и тайком разглядывает девочку в зеркале. У нее короткая стрижка, кустистые брови, а лицо напоминает уменьшенную версию того, которое Алисса видит в своем отражении, только более энергичную, бойкую и самоуверенную. Пэт излучает присущую любимым детям уверенность в том, что она – центр вселенной и с ней никогда ничего не случится. Алиссе интересно, как скоро девочку постигнет разочарование.

«Я не чувствую, что это моя дочь».

Когда они возвращаются домой, Пэт немедленно бросается внутрь, все еще поглощенная разговором. Марк собирает то, что она притащила с праздника.

– Есть что-нибудь? – он стучит себя по виску указательным пальцем.

– Ничего, – отвечает Алисса. – Кажется, какой-то кусок фантастического фильма всплыл. Ни тебя, ни Пэт я не помню.

Алисса замечает, что с другого конца обрамленной одинаковыми домами улицы на нее смотрит женщина. Она чернокожая и стоит так неподвижно, что непонятно, живой это человек или статуя. А потом женщина разворачивается и уходит. Может, они с Алиссой знакомы? У нее кружится голова.

– Мне нужно прилечь, – говорит Алисса.



Алисса перебирает в голове то, что случилось с ней с утра. Она помнит все: пробуждение; лежащего рядом Марка; свой испуг при звуке голоса Пэт; побег в ванную; поездку к доктору; боль от иглы, через которую у нее брали кровь; гудение кондиционеров; прыщи на лице специалиста, управлявшего сканером; почти эротическую картину того, как она лежит на столе, уезжающем в круглое нутро томографа; дорогу домой; смотрящую на нее женщину – абсолютно все.

С ее памятью все в порядке. Алисса испытывала ее, заучивая строчки текстов и серийные номера стоявших дома приборов. Она помнит все, что увидела, – но ничего из того, что происходило с ней до этого дня.

Ее тошнит, но желудок пуст и рвота не принесет облегчения. Это странная тошнота; она угнездилась не только в животе, но и во всем теле, вплоть до кончиков пальцев. Даже лишившись воспоминаний, Алисса знает, что тошнота ощущается не так, но еще она знает, что не существует названия для того, что она чувствует на самом деле: потребность исторгнуть из себя не просто пищу, но и вообще все.

Она набирает полную грудь воздуха и кричит.

Глава пятая

Аминат

– Мир этому дому, сучки! – восклицает Аминат, поднимая на уровень плеч зажатые в руках бутылки водки. И трясет плечами, изображая, что танцует лимбо.

Беа выхватывает у нее бутылки, приобнимает Аминат и немедленно возвращается к приготовлению пунша.

– А ты не торопилась, девочка. Я уж думала, тебя прирезали где-нибудь.

– Аминат! – визжит Эфе. Целует воздух и стягивает с плеча Аминат ремешок сумочки. – Бросай эту штуку и айда за мной. Фисайо себе сиськи увеличила.

Беа закатывает глаза.

– Дай женщине присесть сначала, а потом уже начинай свои amebo.

Эфе подхватывает Аминат под локоть и тащит в глубину комнаты.

– Ей в лаборатории имплантаты вырастили из собственной ДНК. Ощущаются как родные, говорит, даже шрамов не осталось.

– А она разве не близняшка…

– О да! Даже ее муж не может их различить.

Беа фыркает:

– Я слыхала, он их и раньше не различал.

Все смеются, и вечер начинается.

– А где Офор и малыш Офор? – спрашивает Аминат.

– В деревню уехали. К свекрови, – отвечает Эфе.

– Haba. А ты чего не поехала?

– Вот уж увольте. Я ее терпеть не могу. От нее только и слышишь, что «Эфе, вот как надо резать ата родо[9]» да «И сколько еще ты собираешься жарить плантаны?» Abeg.

Они пьют и делятся всевозможными подробностями своей жизни. Это дом Эфе, и за эркерным окном виден северный ганглий. Сегодня он мерцает и время от времени стреляет сухими молниями. Они смотрят на него, и Аминат видит на лицах подруг отблески синего света. У Эфе круглое лицо и светлая кожа, она ниже остальных и болтлива, но добродушна. Беа – худая, сплошь острые углы и сарказм. Аминат знает и любит их целую вечность. Порой единственное, что помогает ей не свихнуться, – эти встречи раз в несколько недель. Она хотела бы рассказать подругам, что летит в космос, ей нужно рассказать им, но она не может. Поэтому Аминат просто принимает как факт, что, если бы она им все же рассказала, они бы ее поддержали. Она точно это знает и поэтому успокаивается.

Разговор продолжается, но Аминат участвует в нем лишь постольку-поскольку. Не замыкается, но чувствует себя отстраненной. Она почти не пьет и лишь вполуха слушает рассказ Эфе о новых охранных системах, которые установил в доме ее муж. Для Офора это скорее хобби – пытаться встроить в жилище как можно больше новых технологий. Аминат просто наслаждается ангельской улыбкой, возникающей на лице подруги, когда та рассказывает о причудах мужа, и счастьем, звенящим в ее голосе, когда разговор заходит о сыне.



В машине ее настигает звонок матери, которой не терпится пожаловаться на отца. Аминат выслушивает ее как покорная дочь и заканчивает разговор, посчитав, что прошло уже достаточно времени, чтобы это не показалось невежливым. Когда она подъезжает к Атево, купол озаряет ночь ярким голубым сиянием. Ближе к земле тьма испещрена точечками света – это не дома, а падуны. Из-за них на этом участке шоссе никто ничего и не строит. Падуны – это ксенофлора, которая пытается имитировать человека, чтобы приманивать добычу. Днем их маскировка выглядит нелепо – они напоминают картонных людей с биолюминесцентными глазами. А вот ночью она действует на удивление эффективно – на детей или приезжих. Не в меру любопытных падуны обливают едкой жидкостью и медленно поглощают. Мэр уже несколько лет говорит о том, что их нужно истребить, но благотворительная организация его супруги с этим не согласна.

Аминат паркует машину, снимает туфли и идет к дому босиком. Охранный протокол засекает ее РЧИД и открывает дверь. В доме темно, но она решает не включать свет. Йаро коротко рычит, подходит к ней, размахивая хвостом, и утыкается холодным носом в голень. Аминат гладит это чудовище по голове. Она не понимает, в каких они отношениях. Йаро – пес Кааро, к Аминат он особенно теплыми чувствами так и не проникся. Для собаки он посылает слишком противоречивые сигналы.

– Где твой хозяин? – спрашивает она у пса.

– Я тут.

Йаро опережает Аминат и усаживается у левой ноги Кааро. Тот сидит за столом и читает книгу. Его лицо освещено настольной лампой; он улыбается своей кроткой улыбкой. Аминат понимает, что любит этого мужчину, по тем чувствам, что охватывают ее каждый раз, когда она его видит. По этому неописуемому ощущению в животе – словно она одновременно слабеет и обретает сверхспособности. Аминат бросает свои туфли у двери в кабинет.

– Привет, – говорит она.

– Привет, – отзывается Кааро. И машет ей рукой.

– Ноги жутко устали. Что читаешь?

– Билла Хикса. «Люби всех людей».

– Понятия не имею, кто это. Наверняка умер еще до моего рождения.

– И до моего тоже.

Кааро встает, и они целуются. Его руки блуждают по телу Аминат и наконец останавливаются на ее спине.

– Хм. Ароматизированная водка. Как девочки?

– Живут долго и процветают. И хватит о них. Как ты?

– Все в норме. Знаешь, ты забыла позвонить отцу, и он вроде как ревнует, потому что с мамой ты поговорила.

– Блин!

– Не бойся. Я его успокоил. Лайи передает привет.

– Мы съездим к ним на следующей неделе. – Аминат сжимает ягодицы Кааро – этот сигнал означает, что им нужна приватность. Закрывает глаза и ждет.

Все меняется. Они больше не в доме. Здесь их никто не подслушает.

Кааро, ее любимый, перемещает их в место, где любая хронология событий сомнительна. Время может сжиматься или растягиваться. Пространство становится таким, каким они хотят его видеть. Кааро перенес их на невероятно широкий травянистый луг. Здесь солнечно и ветрено. Пчелы перелетают с цветка на цветок. Ветерок касается кончиков травинок, и они отрываются, взлетают в воздух, закручиваются вихрем и исчезают в небе. Вдалеке видны горы, а за ними уходит головой в облака колоссальное существо с вечно распахнутым ртом. Это Боло – ментальный страж Кааро. Аминат это все напоминает какую-то из «Мрачных картин» Гойи.

– Ты здесь что-то поменял? – спрашивает она.

– Нет, перед твоим приходом я занимался исследованиями, – отвечает Кааро. – Я экспериментирую с защитными свойствами открытых пространств.

– Разве это не опасно?

– Боло меня защитит.

Считается, что Кааро – последний из сенситивов, людей, которых ксеноформы наделили множеством странных способностей. Всей информацией Аминат не обладает, однако ксеноформы образовали в атмосфере Земли информационную сеть, и сенситивы могли получать к ней доступ, а значит – читать мысли других людей и даже заглядывать в будущее. Кааро называет себя квантовым экстраполятором, потому что так его охарактеризовал Энтони – аватар Полыни. Что-то случилось, и пришельцы решили убить всех сенситивов, но почему – никто не знает. Они и Кааро убили бы, если бы его не спас Энтони. Кааро работал на О45, но уволился после того, как чуть не погиб на службе. Феми Алаагомеджи пытается скрывать это, но она хочет, чтобы Кааро вернулся к ним.

Аминат гладит его по щеке.

– Я люблю тебя. Просто захотелось это сказать.

– Пока не говори. – Кааро улыбается. – Мне нужно концентрироваться, чтобы мы отсюда не выпали.

Аминат видит, как вдалеке – на расстоянии примерно в милю – шевелится трава. Что-то на огромной скорости мчится к ним, приминая стебли.

– Кто-то приближается.

– Я знаю. Их тут много. Не беспокойся. – Кааро указывает на других.

Трава шевелится еще в пяти местах. Движение кажется целеустремленным, и у Аминат не получается расслабиться так, как это, похоже, удается Кааро.

– Кто это?

– Страшилы из моего подсознания, люди, которых я встречал или выдумал. Когда мы оказались у меня в голове, они обрели плоть. В последнее время отгонять их охренеть как утомительно.

Говоря это, Кааро раздваивается; его призрачный двойник поднимается в воздух и улетает.

– Такого я еще не видела, – говорит Аминат. – Это что?

– А, это неслучившийся я. Пустые размышления о том, что могло бы быть. Не обращай внимания.

Через случайные промежутки времени от него отслаиваются все новые и новые копии. Аминат это отвлекает, но она сосредотачивается на Кааро.

– Мы можем говорить? – спрашивает она.

– Да. Как Эфе?

– Ну, ты же ее знаешь. Сегодня она поведала мне, что для того, чтобы свести мужика с ума, нужно после первого секса сказать, что ты ни с кем еще так не кончала. Или что с другими тебе приходилось имитировать оргазм. Целую пьяную лекцию закатила.

Кааро улыбается. Ему нравятся ее подруги; по крайней мере, он ведет себя так, словно они ему нравятся.

– Кааро, меня хотят отправить в космос, – говорит Аминат, резко посерьезнев.

– Правда?

– Да. Они хотят, чтобы я полетела к «Наутилусу», пристыковалась и взяла образцы воздуха и тканей космонавтов.

– Или их останков. От этой станции уже сколько лет никаких сигналов не было.

– Нам не все рассказывают. Кто знает, может, им все это время припасы поставляли?

– Ты им доверяешь?

– В смысле?

– Ну, О45 не славится честностью или открытостью. Феми…

– Безжалостна, да, ты мне уже говорил. Я не знаю. Мне сказали всего несколько часов назад.

Один из страшил уже очень близко, всего в пятидесяти ярдах, и Аминат чувствует себя беззащитной и неспособной ничего с этим поделать.

– Кааро…

С небес обрушивается деревянный столб и с чудовищным грохотом сокрушает нападающего. Земля – уж какая есть – трясется, ударная волна взбаламучивает мирно парящие кончики травинок. Над ними возвышается Боло.

– Говорю же, не беспокойся, – отвечает Кааро. – И что будет дальше?

– Видимо, тренировки. Я ведь себя запустила, скажи?

– Милая, да на тебе ни грамма жира.

– Да, но мне предстоит шесть месяцев тренировок на выносливость. Придется вернуться к борьбе с лишним весом. Сегодня у меня было что-то вроде прощания с алкоголем.

– А как с другими вещами?

– Ты о чем?

– С другими видами тренировок?..

– Вытащи меня отсюда, и мы испытаем твою выносливость.

Глава шестая

Бевон

После двадцатиминутной задержки поезд снова набирает ход. Бевон ненадолго открывает глаза, чтобы выглянуть в окно и убедиться, что они движутся. Потом пробегает взглядом по другим пассажирам и снова смежает веки.

Соседей трое – парочка девчонок-подростков, сидящих рядом и одетых как на вечеринку, и пожилой мужчина лет пятидесяти или шестидесяти, который болтает с ними через несколько пустых сидений.

– Как вы думаете, может, это кто-то на рельсах? – спрашивает одна из девчонок, когда поезд снова останавливается. В ее голосе сквозит беспокойство.

Старик говорит, что такое случается часто, и девочка спрашивает, видел ли он когда-нибудь мертвеца. Старик рассказывает, что один из его друзей повесился, и он обнаружил тело. Вторая девчонка вклинивается с историей о парне ее матери, который пытался спрыгнуть на рельсы, но полиция ему помешала. Но это, по-видимому, не умалило его решимости, потому что месяц спустя его, прожаренного до хрустящей корочки, нашли рядом с южным ганглием. Якобы это случилось до того, как вокруг ганглия построили станцию инвертора Окампо. Поезд снова трогается.

Бевон перестает прислушиваться. Объявляют станцию Киншаса, и он сходит, чувствуя себя опустошенным. На улице темно, а все такси и окады[10] куда-то запропастились. Вечер субботы, почему их нет? На стадионе висят афиши какого-то поп-идола – наверняка именно на его концерт собрались те девчонки, и это же объясняет отсутствие транспорта. Бевон решает идти пешком. Все равно он не может позволить себе такси. Он вернулся после недельного собеседования в Лагосе. Двенадцать претендентов на одну должность. Проезд и проживание они оплачивали сами, а денег у Бевона было в обрез.

Сверху спускается дрон, проверяет его ИД-чип и улетает прочь – все это занимает меньше минуты. Бевону хочется разнести следующий дрон, который он увидит, – разнести хоть что-нибудь.

К дому он подходит в прескверном настроении. Двое парней из квартиры 16а проталкиваются мимо него к выходу, задевая его одежду из-за тесноты коридора. Бевон подозревает в них гомиков и думает, не сообщить ли об этом властям, ведь гомосексуализм в Нигерии незаконен. Ему не нравится соприкасаться с геями. Они грязные и любят… показушничать. Вот правильное слово. Выставлять напоказ себя и свою грязь. Однажды Бевону придется с этим что-то сделать. Сообщить о них властям. Имена их он не помнит, но парни улыбаются ему, когда не… показушничают и не резвятся. В последнее время каждый раз, когда Бевон переступает порог супермаркета, перед ним высвечивается объявление о розыске практикующей лесбиянки. Может, ему стоит дать объявление и насчет этой парочки.

Бевон отпирает квартиру и вваливается внутрь, ободрав голень о деревянный сундук, который неделю назад затащил в гостиную. Он ругается, хоть и знает, что винить в этом некого, кроме себя. Пинком захлопывает дверь, бросает на сундук дорожную сумку и щелкает выключателем. Никакого результата. Он наощупь пробирается вглубь квартиры и пробует другой выключатель. Ничего. Бевон осознает, что не слышит холодильника и других приборов. Это авария – или ему отключили электричество? Он не помнит, оплатил ли в этом месяце счет. Ситуация его бесит, потому что правительство не отдает за электричество ни гроша. Его предоставляет пришелец. А правительство только дерет деньги за станцию да за то, что поставляет энергию в дома. Быть может, позднее он сможет подключиться к сети нелегально.

Бевон идет на кухню: его мучит жажда и нужно как-то ее утолить. Под холодильником растекается лужа грязной воды, воняет гнилью. Бевон хватает стакан и открывает кран. А потом, в уличном свете, замечает, что из раковины что-то растет.

Он наклоняется поближе.

Это побег растения – бледно-зеленый, едва живой; всего лишь пара примыкающих друг к другу листиков, и еще третий, свернутый в узкую трубочку, тянущийся к звездам.

Ну уж нет. Никаких тебе звезд.

Бевон зажимает побег между указательным и большим пальцами и выдергивает из стока. Выбросив его в ведро, он думает, что это, должно быть, пророс боб, оставшийся с того раза, когда он в последний раз готовил. Кажется, он смыл несколько штук в раковину перед уходом.

Когда он допивает воду, росток уже вылетел у него из головы.



После душа Бевон мастурбирует. Ему нравится, когда запах спермы вводит его в некое подобие посткоитального состояния, как будто он только что переспал с женщиной. Когда-то женщина у Бевона была, но ушла. Она его не понимала. Бевон убеждает себя, что не скучает по ней, но время от времени и сам сознает, что это неправда.

Он тратит двадцать минут на телефонный спор с домовладельцем из-за электричества. Он из Роузуотера. Он помнит, что в первые дни никаких счетов не было, только бесплатная энергия от ганглиев. Чертов инвертор Окампо. Бевону придется ждать два дня, прежде чем электричество подключат. Он сидит в темноте и пытается понять, как дошел до такой жизни. Ему все еще хочется пить, и он возвращается на кухню, огибая холодильник. У него есть карманный фонарик, но для того, чтобы избавиться от сгнившей еды, нужно больше света.

У раковины он снова останавливается.

Росток вернулся.

На секунду Бевону кажется, что это то же самое растение, и он проверяет мусорное ведро.

– Какого хуя…

Этот побег на два или три дюйма выше первого, и цвет у него более темный. Более здоровый. Вот правильное слово. Более здоровый оттенок зеленого. Бевон пожимает плечами, пытается выдернуть росток и вскрикивает, ощутив болезненный укол. В тусклом ночном свете видно плохо, но Бевон чувствует, что у него течет кровь. Он засовывает палец в рот и обсасывает. Потом зажигает спичку и при дрожащем огне осматривает его. Ранка неглубокая. Бевон переводит взгляд на раковину.

У растения – у нового побега – есть шипы. Как у белены, только эти толще и покрывают стебель и листья.

Бевон озадачен, но думает, что для этого есть логичное объяснение. Этот сорняк не успел бы вырасти, пока он дрочил в ванной. Он, наверное, скрывался внутри сифона и упирался в первый росток. А когда Бевон выдернул первый, этот распрямился. Распрямился, вот правильное слово. Он распрямился и выглянул через сток. У Бевона нет ни электричества, ни особого желания работать, поэтому он решает, что дождется утра, а уж потом вытащит сифон и вытряхнет из него ту дрянь, которая явно обеспечивает пропитание бобовому ростку. Хотя на бобовый росток эта штука больше не похожа.

Бевон открывает шкафчик и достает зазубренный столовый нож. Складывает пополам кусочек картона, захватывает с его помощью стебель как можно ближе к стоку и перерезает его. Растение поддается легко. Бевон собирается выкинуть его в мусорное ведро, но потом ему в голову приходит мысль получше. Он бросает росток на пол и наступает на него, растирая ногой так, словно давит насекомое, – месть за укол. Его домашние вьетнамки для такого недостаточно жесткие, и Бевон использует ножку кухонного стула, превращая растение в зеленый мазок. Потом собирает то, что от него осталось, и выбрасывает. Смачивает водой тряпку, вытирает пол, а потом выбрасывает и ее.

Он моет руки, внимательно приглядывая за стоком. Потом направляется к двери, но по пути оборачивается и смотрит на раковину, убежденный, что в ней что-то будет. Ничего. Глупости какие.

Бевон ложится в постель. Спит он беспокойно, и ему снится, что он превращается в огромную ракету. Через час он просыпается, решает, что не желает держать останки растения у себя дома, выносит ведро – в кухне шестнадцать раз взглянув на раковину – и вываливает мусор в стоящий на улице бак.

А потом возвращается в кровать, и спится ему на этот раз куда лучше.

Глава седьмая

Энтони

Глубоко под Роузуотером Полынь вытягивает ложноножку, непохожую на тысячи других покрывающих ее выростов. Эта конечность движется вверх и на юго-запад, к болотистой и плодородной почве у берегов Йеманжи. И она не просто ползет. Кончик ее напоминает луковицу и с каждой милей становится все больше. Внутри этого кончика делятся, дифференцируются и образуют ткани все большей сложности клетки. Луковица поглощает сырье из окружающей среды, что помогает ей продвигаться вперед, а еще обеспечивает материал для роста. Мертвые и разлагающиеся растения, земля, камни, ил, вода, а также захороненные металлы, пластик и строительный мусор разрушаются инопланетными энзимами и превращаются в органический углерод, кислород, водород, азот, кальций, серу, фосфор, натрий и микроэлементы, необходимые для выращивания тела. Примитивные синапсы объединяются, поначалу робко, а потом уверенно. Химические гонцы носятся туда и обратно, и Энтони приходит в сознание.

У него не получается открыть глаза, потому что вместо верхних и нижних век их закрывает ровная кожа. Он чувствует, как достраивается его тело, как железы выделяют пробные жидкости, как органы занимают положенные места в животе, а хрящевой каркас, оссифицируясь, становится костями. Пуповинная ткань покрывает лицо Энтони, соединяя его с Полынью, поставляя ему необходимые питательные вещества, и окутывает его защитным коконом. Внутренним ухом он ощущает движение; скорость колеблется между пятью и семью милями в час.

Вскоре мозговая кора Энтони развивается достаточно, чтобы взять на себя руководство созданием его тела. Он даже поддается настойчивым требованиям генетического кода и позволяет вырасти бесполезному аппендиксу.

Он уже в воде, медленной и мутной, движется против течения. Ложноножка замедляется, останавливается. Энтони слышны подводные шумы – бульканье и периодические всплески. Разрез отделяет верхние веки от нижних, и он моргает. Его все еще окружает матка Полыни, и воды Йеманжи его не касаются. Вокруг темно, и Энтони понимает, что сейчас ночь. Он в метре под поверхностью реки. Текущая вода не позволяет ему связаться с ксеносферой, однако он уже достиг необходимого размера и чувствует, как Полынь перекрывает ему доступ к своим питательным жидкостям и артериям, а ложноножка распадается. Она теряет гибкость, затвердевает, трескается в нескольких местах и в конце концов переламывается где-то ниже по течению. Энтони ощущает турбулентность. Он вырывается из кокона, точно птенец, разбивающий скорлупу. Холодная речная вода обжигает его, но Энтони немедленно приказывает гипоталамусу вырабатывать тепло в качестве контрмеры. А потом срывает пуповинную ткань со своих носа, рта и груди.

Энтони выплывает на сушу, но оказывается на южном берегу. Город на другой стороне, и ему приходится нырнуть обратно и плыть на север. Темноту нарушает только пульсирующее сияние биокупола. Глаза Энтони обзаводятся тапетумом, даруя ему ночное зрение. Он гол и не озаботился тем, чтобы вырастить себе целлюлозную одежду, как делал раньше.

Ксеноформы быстро подключаются к нему, и через несколько наносекунд он становится частью сети. Они затапливают его информацией о температуре, токсинах в воздухе, людях поблизости, страданиях недавно спиленных деревьев, брачных песнях сверчков.

Впереди, в темноте, Энтони замечает сброшенные балахоны. Он знает, что их оставили здесь члены культа Йеманжи. Они приходят к реке, чтобы впадать в экстаз и транс одержимости. Он не понимает, зачем при этом сбрасывать одежду – это ведь не секс-культ, – однако надевает балахон и прячет голову под капюшоном. Цвет собственной кожи ему не виден, но Энтони знает, что его нужно будет отрегулировать первым же делом. В прошлом по цвету кожи в нем опознавали искусственного человека. Не тот оттенок коричневого. Люди странные.

Не успев двинуться дальше, он ощущает в ксеносфере присутствие. Оно ему знакомо, и сообразив, кто это, Энтони подавляет вполне человеческий стон.

– Привет, Молара, – говорит он.

Она предстает перед его внутренним взором в своем излюбленном обличье: чернокожей женщиной с огромными крыльями бабочки за спиной. На ней какая-то прозрачная одежда – подобие ночной сорочки, – но она ничего не прикрывает. Волосы у Молары короткие, как у мальчика.

– Что ты делаешь? – спрашивает она. – Куда ты собрался?

– Разве ты не знаешь?

Молара – разумная часть ксеносферы, но в то же время подчиняется своему предназначению. Она – собирательница информации, ее задача – просеивать накопленные в ксеносфере данные и передавать их Дому в виде пакетов. Людям она является в облике ночного кошмара, вторгающейся в их сны текучей тени, на лице которой видна лишь огромная, усеянная зубами пасть, с миллиардами суставчатых лап, с помощью которых она подсоединяется ко всем разумам на свете. А еще она может играть роль суккуба и погубила всех людей-сенситивов. Кроме одного, Кааро, которого ей запретил убивать Энтони.

– Я знаю все, что можно знать, – отвечает Молара.

– А знаешь ли ты, где нашел себе приют квантовый призрак?