Есть реальные перспективы успеха? Безусловно.
Но есть и вполне реальные перспективы финансовой гибели.
И жаловаться, учтите, будет некому.
Америка — страна неограниченных возможностей. Одна из них — возможность погибнуть.
Дома, если что, можно было к западной общественности воззвать. А здесь?! Восточной общественности пожаловаться? Восточная общественность — и звучит-то диковато…
8 февраля вышел первый номер газеты. Куцый, наивный, трогательный. Сейчас его в руки берешь, как довоенную фотографию…
В общем, дело пошло. С перебоями и рывками. С промахами и удачами.
Вскоре мы постигли существенную истину. Мы убедились в том, что —
Бизнес не порок
Для меня, например, это было откровением. Так уж мы воспитаны.
В Москве деловыми людьми называют себя жулики и аферисты. Понятия — «маклер», «бизнесмен» — ассоциируются с тюремной решеткой.
А уж в нашей, богемной среде презрение к деловитости — нескрываемое и однозначное.
Ведь мы же поэты, художники, люди искусства! Этакие беспечные, самозабвенные жаворонки! Идея трезвого расчета нам совершенно отвратительна. Слова «дебет», «кредит» нам и выговорить-то противно…
По-нашему, уж лучше красть, чем торговать.
Человек, укравший в цехе рулон полихлорвинила, считается едва ли не героем. А грузин, законно торгующий лавровым листом, — объект бесконечных презрительных шуток…
Есть у меня в Форест-Хиллсе знакомый издатель. Абсолютно бескорыстный, преданный своему делу человек. Как-то раз я знакомил его с американцами.
— Святой, — говорю, — фанатик, бессребреник, штаны в заплатах… Сплошные убытки терпит…
Смотрю, у американцев физиономии вытягиваются. Глядят на моего друга без особого восхищения…
В Америке бизнесмен — серьезная уважаемая профессия. Требует ума, проницательности, высоких моральных качеств.
Настоящий бизнесмен умеет рисковать и проигрывать. В минуту неудачи сохраняет присутствие духа. (А в случае удачи — тем более.)
Настоящий бизнесмен терпим и уважителен с конкурентами.
Это — несомненно творческая профессия. Бизнесмену доступны восторги прозрений и отчаянная горечь тупика. Ему в равной мере знакомы — спортивный азарт и научные поиски. У него есть вкус к дальновидной тактической игре…
Я уверен, что деньги не могут быть самоцелью. Особенно здесь, в Америке.
Ну, сколько требуется человеку для полного благополучия? Сто, двести тысяч в год. А люди здесь ворочают миллиардами.
Видимо, деньги стали эквивалентом иных, более значительных по классу ценностей. Ферментом и витамином американского прогресса.
Сумма превратилась в цифру. Цифра превратилась в геральдический знак.
Не к деньгам стремится умный бизнесмен. Он стремится к полному и гармоническому тождеству усилий и результата. Самым доступным показателем которого является цифра.
В Америке любят поэтов, эстетов и жаворонков. Обанкротившихся предпринимателей — вряд ли. Их осуждают за профнепригодность. Мол, взялся, так действуй с умом… Или не берись. Пиши стихи. Рисуй абстрактные картины. Будешь уважаемым человеком. Бедным, но уважаемым…
Короче, нам потребовался бизнес-менеджер. Попросту говоря — администратор. Деловой человек.
Журналистского опыта было достаточно. Безработных грамотеев вокруг сколько угодно. (Из одних докторов наук можно сколотить приличную футбольную команду.)
С администраторами — хуже. Умный пойдет в американскую фирму. (Как мой знакомый уголовник.) Глупый, вроде бы, не требуется. (Своих хватает.)
Решили вырастить администратора сами. В собственном коллективе.
На эту загадочную должность выдвинулся Меттер. (Он же президент корпорации и совладелец газеты.) Начал свое дерзкое плавание в океане бизнеса.
Идеи у него возникали ежеминутно. И любая открывала дорогу к несметному богатству.
Когда идей накопилось достаточно, мы обратились к американцу Гольдбергу.
Гольдберг ознакомился с идеями. Затем сурово произнес:
— За эту идею вы получите год тюрьмы. За эту — два. За эту — четыре с конфискацией имущества. А за эту вас просто-напросто депортируют.
Пришлось начинать все сначала.
Теперь уже сообразно американским законам.
Мы постепенно набирались делового опыта. Осваивали причудливую логику свободного рынка. Изучали сложный механизм рекламы. Узнали, таким образом, много нового.
Во-первых, стало ясно, что наша газета — товар. Примириться с этой мыслью было трудно. В ней ощущалось что-то мерзкое и унизительное.
Вы только подумайте! Любимая, единственная, замечательная газета! Плод бессонных ночей! Результат совместных героических усилий! Наше обожаемое чадо! Боготворимое дитя! Нетленный крик души!.. И вдруг — товар. Наподобие полтавской колбасы или селедки…
Увы — это так. Ты можешь написать «Четырнадцатую симфонию», «Гернику» или «Анну Каренину». Создать искусственную печень, лазер или водородную бомбу. Ты можешь быть гением и провидцем. Великим еретиком и героем труда. Это не имеет значения. Материальные плоды человеческих усилий становятся объектом рыночной торговли.
В сфере духа Модильяни — гений. А художник Герасимов — приспособленец и ничтожество.
В сфере рынка Модильяни — хороший товар. А художник Герасимов — плохой. Модильяни рентабелен, а Герасимов — нет.
Законам рынка подчиняется все, что создано людьми. И законы эти — общие. Для Юлии Тролль и Вильяма Шекспира. Для полтавской колбасы и газеты «Новый американец».
Мы, вдохновенные, умные, бескорыстные, превратились в товар. Начали циркулировать в джунглях американского рынка.
Кстати, о джунглях
Этими джунглями нас пугали с младенческих лет. Законы капиталистических джунглей представлялись чем-то ужасающим и глубоко несправедливым.
По этим законам жестокий волк настигал испуганного барана. Бездушный леопард закусывал антилопой. Орел камнем падал на спину бедного зайца…
Разумеется, эти картинки далеки от христианских идеалов. Капиталистические джунгли — отнюдь не Гефсиманский сад.
И все же, ей-Богу, это не худшее место на земле. Родные наши болота куда страшнее и опасней.
В джунглях побеждает сильный, умный и ловкий. Дома — «начинают и выигрывают серые».
Мне кажется, достойней погибнуть от львиных зубов, чем от гнуса.
Да и не видели мы, чтобы так уж здесь все погибали.
Недавно в Форест-Хиллсе прогорел ликерный магазин. Все его знали. Угол 108-й и 63-й. Между баром и кондитерской.
Прогорел, закрылся, нет его… Пустые витрины…
Месяц назад встречаю бывшего хозяина. Вылезает из красной спортивной машины. Веселый такой…
— Как дела? — спрашиваю.
— Файн, — отвечает, — устроился менеджером в супермаркет. Зарплата приличная и хлопот никаких.
— Все же обидно, — говорю.
— Ничего, — отвечает бывший хозяин, — я принял меры. Сменил машину, квартиру и работу… Может быть, скоро займусь недвижимостью…
И вчерашний банкрот уверенно зашагал по своим делам…
А мы — вернемся к прерванному разговору.
Итак, газета стала капиталистическим предприятием. Пишущие машинки и калькуляторы заработали в унисон.
Мы опубликовали больше тысячи газетных статей. Видимо, были среди них глубокие и поверхностные, талантливые и заурядные, умные и легкомысленные.
Ширился поток читательской корреспонденции. Ощущение контакта с публикой внушало чувство бодрости и надежды.
Все, казалось бы, шло хорошо.
И тут возникли неожиданные сложности. Началось —
Великое противостояние
В Ленинграде я считался на удивление покладистым человеком. Со всеми был в приличных отношениях.
С кем только не довелось мне работать и общаться! Мерзавца Воеводина знавал. С погромщиком Утехиным беседовал. Стукача Воскобойникова хорошо помню. В КГБ таскали раз пятнадцать… В общем, насмотрелся.
Однако персональных врагов у меня не было. С государством были натянутые отношения, это правда. А с людьми — вполне приличные.
Когда я уезжал, в аэропорту собралось человек пятьдесят. Разные были люди. Был знакомый директор музея — партийный товарищ. Был тот же стукач Воскобойников. (Может, по заданию, а может, и от души.) Кроме того, литературная публика. Отставные спортсмены. Двое бывших одноклассников. Короче, самый разный народ. И ничего, обошлось без скандала. Руками махали. Кто-то даже поплакал немного…
Затем я приехал в Америку. Сначала все было хорошо. Пока я год лежал на диване. Затем появился «Новый американец». И началось…
Один дружок стихи прислал. На тему себя. Довольно посредственные. Пришлось вернуть.
Дружок обиделся, пишет:
— Говорят, ты продался богатым евреям!
(Больно я им нужен!)
Короче, рассердился мой приятель. И зря. Не могу я опубликовать его стихи. Даже если бы хотел. Потому что у нас — демократия.
Мне самому редколлегия четыре заметки вернула. Мне — главному редактору! Я сам эту демократию иногда проклинаю. Но отменить ее — выше моих сил…
Одному рукопись вернул. Другому. Третьему.
Тут поднялся невероятный шум:
«Не то пишешь! Не того хвалишь! И уж конечно — не того ругаешь!»
Одни кричат:
— Сионист! Правоверным евреем заделался!
Другие — наоборот:
— Черносотенец! Юдофоб! Любимый ученик Геббельса!
Что же произошло?! Неужели все разом с ума посходили?!
Когда-то, в Союзе, мы были очень похожи. Мы даже назывались одинаково — идейно чуждыми.
Нас сплачивали общие проблемы. Общие тяготы и горести. Общее неприятие тоталитарного режима.
На этом фоне различия были едва заметны. Они не имели существенного значения.
Не стукач — уже хорошо. Уже большое достижение…
Теперь мы все очень разные. Под нашими мятежными бородами обнаружились самые разные лица.
Есть среди нас либералы. Есть демократы. Сторонники монархии. Правоверные евреи. Славянофилы и западники. Есть, говорят, в Техасе даже один марксист…
Казалось бы, что тут страшного. На то и свобода печати. Выражай свое мнение. Доказывай. Спорь.
Казалось бы, да здравствует свобода печати! Да здравствует свобода мнений!
С одной небольшой поправкой — для тех, чье мнение я разделяю!
А как быть с теми, чье мнение я не разделяю? Их-то куда? В Филадельфию, на сто первый километр!?..
Один беспризорный рембрандт карикатуру тиснул. Вон как расстарался.
Ему (что показательно) вторит редактор советского журнала «Звезда».
Мы опубликовали несколько спорных материалов. Однако дискуссии не получилось. Получились обиды и ругань.
Шум поднялся на все Зарубежье. Письма… Телефонные звонки… Старый друг Марамзин накричал из Парижа…
Дома нам внушали единственно правильное учение. Дома был обком, который все знал. А здесь?!
Читатель не малолетний ребенок. Он хочет получать разностороннюю информацию. Он достаточно умен, чтобы принимать самостоятельные решения. Делать самостоятельные выводы.
Убежденность в своей правоте доказательством не является. Ленин искренне верил, что кухарка может управлять государством. Вон что из этого получилось!
Только в свободной дискуссии рождается истина. Такие банальные вещи даже стыдно повторять…
Мы уехали, пытаясь реализовать свои человеческие права. Право на творчество. Право на материальный достаток. И в том числе — священное право быть неправым. Право на идейное заблуждение.
В Союзе тех, кто был неправ, — убивали. Ссылали в лагеря. Выгоняли с работы. Единственно верное учение не терпело критики.
Но мы-то в Америке. Так давайте же спорить и обмениваться мнениями. Мнениями, а не затрещинами. Давайте выслушаем заблуждающихся. И пусть они выслушают нас.
Я думаю, не следует бить их по голове томом «Капитала». Или многотомным «ГУЛагом». Давайте жить, как принято в цивилизованном обществе.
Идейные заблуждения порой бывают свойственны достойнейшим людям. И я могу это доказать —
С помощью классики
Как вы заметили, юбилейной статье предпослан эпиграф из двух строк. Разрешите продолжить:
…Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя —
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды…
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич…
Кто же автор этих реакционных, безыдейных стихов? Совершенно верно — Пушкин. Тот самый. Автор послания к декабристам.
В данном случае Пушкин заблуждался. Его заблуждение тысячекратно опубликовано. И публикуется в каждом новом собрании.
И ничего! И свобода от этого не пошатнулась! А Пушкин так и остался гением!..
В обшем, нельзя ли поспокойнее?! Нельзя ли, как говорится, — без рук? А также — без единственно верных учений? Без нянек и поводырей? Как и положено свободным людям в свободном мире?.. А теперь —
Финал
Год жизни позади. Сегодня мы отмечаем нашу первую годовщину.
Завтра будет обычный день. С обычными заботами. С обычными разочарованиями, поисками, удачами.
Я не могу пожелать удачи — себе. Это выглядело бы глупо и нескромно. Но я могу пожелать удачи своим верным друзьям. Талантливым, бескорыстным, веселым коллегам. Снисходительным, умным и великодушным читателям!
Спасибо за помощь! «Новый американец» отправляется в далекое плавание!
«Новый американец», № 53, 10–16 февраля 1981 г.
КР С ДЕТСТВА НАМ ТВЕРДИЛИ…
С детства нам твердили:
— Бога нет… Материя первична… Человек произошел от гориллы…
Атеистическая пропаганда достигала своей цели. Ее доктрины воспринимались как нечто бесспорное.
Да и сама жизнь отчасти к этому подталкивала. Взглянешь на иного соотечественника — действительно, от гориллы. Причем недавно…
Атеистическая пропаганда достигала также и обратной цели. Значительная часть интеллектуалов пришла к религии. И в этом не только оппозиция государственному материализму. В этом — тоска по утраченной духовности, жажда непосредственных чувств…
И вот мы здесь, на свободе. Утихла борьба за коммунистические идеалы. Спали оковы материалистических доктрин. Отринуты насильственные догмы. Забыты принудительные верования.
Мы сыты, одеты, здоровы. Мы почти так же элегантны, как наши автомобили. Почти так же содержательны, как наши холодильники.
Может, обойдемся вообще без идеалов? Заменим государственный материализм — бытовым, ежесекундным, обыденным? Разрушим ложные идеи, и да здравствует безыдейность?!.
Трудна дорога от правды к истине. Альтернатива правды — ложь. Альтернатива истины — другая истина, более глубокая, более жизнеспособная.
Философский материализм принадлежит к числу глубочайших истин.
Веками противостоит ему истина религии, истина Бога.
Мы, я думаю, находимся где-то посередине…
Среди моих друзей немало обращенных христиан. Есть также обращенные иудаисты. Увы, я не заметил, чтобы они были милосерднее, сострадательнее, а главное — терпимее других людей.
Видимо, такое приходит не сразу.
При этом, я знаю, в лагерях так называемые «религиозники» держались с исключительным мужеством. В тягчайшие минуты они проявляли бодрость духа и готовность к самопожертвованию. Было заметно, что вера дает им силу противостоять невыносимому гнету.
Заключенные, да и надзиратели относились к верующим с большим уважением.
Помню, в бараке разоблачили одного стукача. Некто Бусыгин, потомственный скокарь, человек, далекий от религии, воскликнул:
— Может, Бога и нет! Но Иуда — перед вами!..
Сам я, увы, человек нерелигиозный. И даже — неверующий. Разве что суеверный, как все неврастеники.
И все-таки часто задумываюсь. Я ведь уже далеко не юноша. Придет когда-то смерть и вычеркнет меня.
И что же в результате — лопух на могиле? Неужели это — все, предел, итог?!
Или наши души бессмертны? Но тогда мы обязаны дорожить каждой минутой! Каждой минутой…
«Новый американец», № 19, 17–22 июня 1980 г.
КР ЭТО ПРОИЗОШЛО В ЛАГЕРЕ…
Это произошло в лагере особого режима. Зека Чичеванов, грабитель и убийца, досиживал последние сутки. Наутро его должны были освободить. За плечами оставалось двадцать лет срока.
Ночью Чичеванов бежал. Шесть часов спустя его задержали в поселке Иоссер. Чичеванов успел взломать продуктовый ларь и дико напиться. За побег и кражу ему добавили четыре года…
Эта история буквально потрясла меня. Случившееся казалось невероятным, противоестественным. Но капитан УВД Прищепа мне все объяснил. Он сказал:
— Чичеванов отсидел двадцать лет. Он привык. На воле он задохнется, как рыба. Вот и рванул, чтобы срок намотали…
Нечто подобное испытываем мы, эмигранты. Десять, тридцать, пятьдесят лет неволи, и вдруг — свобода. Рыбы не рыбы — а дыхание захватывает…
Восемь эмигрантов из десяти мотивируют свой отьезд нравственными причинами. Мы выбрали — свободу.
А получили — свободу выбора.
Как это непривычно — уважать чужое мнение! Как это странно — дать высказаться оппоненту! Как это соблазнительно — быть единственным конфидентом истины!
Казалось бы, свобода мнений — великое завоевание демократии. Да здравствует свобода мнений! С легкой оговоркой — для тех, чье мнение я разделяю.
А как быть с теми, чье мнение я не разделяю? Их-то куда? В тюрьму? На сто первый километр? Может, просто заткнуть им глотку? Не печатать, не издавать, не экспонировать?..
Появляется в газете спорный материал. На следующий день звонки:
— Вы посягнули на авторитеты! Вы осквернили святыни! Нарушили, затронули, коснулись…
Еще раз говорю — нет святых при жизни! Нет объектов вне критики!
Нет партийных указаний! Нет методических разработок! Нет обкомовских директив!
Читатель делает выводы — сам. И другого пути — нет. Вернее — есть. Через советское посольство и кассы «Аэрофлота».
Дальнейшее прошу напечатать покрупнее:
ГАЗЕТА ЯВЛЯЕТСЯ НЕЗАВИСИМОЙ И СВОБОДНОЙ ТРИБУНОЙ.
ЭТА ТРИБУНА ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ НОСИТЕЛЯМ РАЗНЫХ, А ЗАЧАСТУЮ И ДИАМЕТРАЛЬНЫХ МНЕНИЙ.
РЕДАКЦИЯ НЕ ВСЕГДА РАЗДЕЛЯЕТ МНЕНИЯ АВТОРОВ И НЕСЕТ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЛИШЬ ЗА УРОВЕНЬ ДИСКУССИИ…
В остальном — дело за читателем!..
Нелегкое это благо — свобода выбора. Помню, зашел я с матерью в кондитерскую лавку на Бродвее. Что-то ей не понравилось. Она и говорит:
— Хорошо бы в жалобную книгу написать. Или позвонить куда-нибудь…
— А может, — говорю, — просто зайти в другую лавку?..
«Новый американец», № 20, 23–28 июня 1980 г.
МЫ — СОВЕТСКИЕ ЛЮДИ
Увы, это так. И чем дольше я живу в Америке, тем решительнее в этом убеждаюсь.
Мы — воспитанники тоталитарной системы, ее послушные ученики. И над каждым тяготеют десятилетия одуряющей выучки.
Конечно, среди нас есть отличники и лодыри, вундеркинды и тупицы, активисты и несоюзная молодежь. Но в главном мы — едины. На каждом пылает огненное страшное тавро — «Made in USSR»…
Попытайтесь вообразить огромное зеркало. Размером с озеро Байкал. А на берегу этого озера (или зеркала) — многотысячную разношерстную толпу. Колонны третьих эмигрантов.
А теперь давайте разом окунемся в эту незамутненную гладь. Давайте мужественно на себя полюбуемся…
Партия — наш рулевой!..
Вернее — поводырь. Поскольку речь идет о благоприобретенной духовной слепоте.
Кто из нас может похвастать самостоятельной духовной биографией? (А ведь цена любой другой биографии — копейка.)
Среди моих знакомых чуть ли не единственный — Бродский. Судьба которого уникальнее его поэзии.
Я довольно хорошо знал его молодым. Он производил невероятное впечатление.
Разумеется, он не был советским человеком. Любопытно, что и антисоветским не был. Он был где-то вне…
В нем поражало глубокое отсутствие интереса к советским делам. Совершенное в этом плане невежество. Например, он был уверен, что Котовский — жив. И даже занимает какой-то важный пост. Убежден был, что политбюро состоит из трех человек. (Как в сказке.)
На работе он писал стихи. (Пока его не увольняли.) С начальником отдела кадров мог заговорить о Пастернаке…
При этом Бродский вовсе не казался отрешенным человеком. Не выглядел слишком богомольным. Дружил с уголовниками. (Видимо, его привлекали нестандартные фигуры.) Охотно выпивал… Мог в случае необходимости дать по физиономии…
Я хорошо помню всеобщие рыдания, когда умер Сталин. Юноша Бродский вряд ли оплакивал генсека. И даже не потому, что слышал о его злодеяниях. Сталин был для него абсолютно посторонней личностью. Гораздо более посторонней, чем Нострадамус или Фламмарион…
(Мне в этом смысле повезло. Мать, например, глубоко презирала Сталина. Более того, охотно и публично выражала свои чувства. Правда, в несколько сомнительной концепции. Она твердила: «Грузин порядочным человеком быть не может». Этому ее научили в армянском квартале Тбилиси, где она росла…)
А что творилось с остальными?! Рев стоял на тысячи километров. Я вспоминаю моих близких друзей. Ведь грамотные были люди. В очках. Некоторые даже с искривлением позвоночника. Соберемся, бывало, и начинается:
— Я прозрел на третьем курсе института!
— А я после чешских событий!
— А я — после седьмого номера «Континента»!..
Сам я прозрел в лагерях особого режима. (Где служил надзирателем.) Будучи уже довольно крупным оболтусом…
А до этого? До третьего курса? До чешских событий?..
Глубоко мною почитаемый Кирилл Владимирович Успенский лет сорок отслужил марксизму-ленинизму.
Мой обожаемый дядя Арон лет пятьдесят боготворил Сталина. Затем прозрел. Уединенно сжег небольшую фотографию вождя. И ринулся боготворить Хрущева…
А много ли было надо? Одна мгновенная вспышка духовной независимости — и конец! И никакого тебе марксизма-ленинизма!
Осмотреться, задуматься, довериться собственным впечатлениям!
Куда там! У нас агитпункт в соседнем подъезде…
Виктор Урин целую книгу написал против чилийской хунты. В стихах. Ему сказали по радио, что хунта — бяка. И звучит противно — на ху.
А вот композитор Сергей Прокофьев заявил товарищу Жданову:
— Я всю жизнь был учеником собственных идей!
И произошло это задолго до чешских событий!
Мы будем петь и смеяться, как дети!
Восторжествовавший социализм приучает человека к абсолютной безответственности. Все кругом общественное, а значит, — ничье. Есть даже такой циничный стишок:
Тащи с завода каждый гвоздь,
Ведь ты хозяин, а не гость!
И тащат. В неслыханных масштабах. Причем самые неожиданные вещи. Совершенно ненужные и даже обременительные. Ну, ладно там — кафель, гипс, полиэтилен… Какие-нибудь резисторы, шурупы, гайки…
Один мой знакомый украл с предприятия ЛОМО тяжелый бюст Николая Щорса. Уже в дороге тяготился покражей. Вынужден был остановить такси. И перед домом этот бюст с облегчением выбросил.
А ведь нервничал, рисковал. Газетой его укутывал, прятал…
Кстати, о газете. Появился «Новый американец». Единственная газета третьей эмиграции. Наша, собственная.
Звоню интеллигентному приятелю. Напиши, говорю, статью. Отвечает:
— А что я с этого буду иметь?
Объясняю ему. Втолковываю. Денег мало. Работаем бесплатно. Окрепнем — рассчитаемся.
— Окрепнете — тогда и поговорим. Пусть Меттер с Орловым раскошеливаются!
Снова ему объясняю:
— Долги. Положение сложное. Газета должна, просто обязана выжить. Это наше с тобой будущее, идиот!
Никакой реакции.
У советского человека ментальность раба. В лучшем случае — подчиненного. Без хозяина он не привык. Без хозяина — это значит — личная ответственность. Собственное решение. Выбор…
А у нас психология служащих. Причем готовых служить кому угодно. Во имя чего угодно. Лишь бы за это хорошо платили.
Мы знали, что в Америке больше колбасы и джинсов. И решили сменить место жительства. То есть сменить хозяина.
Люди с такой гибкой ментальностью — довольно ценное приобретение. Любая бюрократия (советская или антисоветская) готова отдать им должное. Позиция «чего изволите» устраивает любое начальство. И работенка этим людям всюду найдется.
Кто-то возразит:
— Они сменили убеждения.
Да ничего подобного. Хозяина переменили, это верно. А убеждений там отродясь не бывало.
Подлинные убеждения — живая биологическая часть организма. И не меняются в зависимости от свежей газеты. Или даже — очередного номера журнала «Континент»…
Ты не вейся, черный Уоррен!
На днях ко мне прибежал встревоженный сосед.
— Что случилось?
— Ниже этажом поселился черный. Я фамилию разглядел на почтовом ящике — Уоррен.
— Хорошая фамилия, — говорю.
(Есть такой замечательный писатель — Роберт Уоррен. Автор «Зеленой долины».)
— Это другой, — говорит сосед, — это черный!
— Он что, дебоширит, пьянствует?
— Пока нет.
— К женщинам пристает?
— Пока нет.
— Музыку ночью врубает?
— Пока нет. Он только сегодня утром появился…
На родине мы были хуже всех. Возмущались бытовым антисемитизмом. Страдали от государственного.
Слово «еврей» воспринималось как ругательство. Реальное значение его почти что выветрилось. («Этот Лexa Сидоров такой еврей, такой еврей! С аванса мне не поставил!»)
Короче, настрадались от этого дела. Даже начали слегка заговариваться. Один мой знакомый интеллигент говорил:
— Я только наполовину — еврей. А наполовину — грузин. И еще наполовину — литовец.
Вот какой сложный был человек. Из трех половин состоял…
Наконец мы приехали. Слегка осмотрелись. Не успели снять пиджаки из кожзаменителя. И уже ненавидим черных.
— Черные грабят! Черные насилуют! Черные на велфейре сидят!..
Только не пугайте меня статистикой. Разными там выкладками и соотношениями.
Статистику я немного знаю. А также — немного знаю историю США.
Знаю, как формировалась ментальность черного американца. Как складывался его усередненный био- и генотип.
Разделяю стихийное ощущение вины перед черным народом. Считаю эту проблему исключительно важной.
Но с конкретным господином Уорреном ежедневно и приветливо раскланиваюсь. И он, представьте себе, улыбается…
И музыку по вечерам не заводит. Даже обидно…
Партия сказала, комсомол ответил — есть!
Позвонил мне знакомый и говорит:
— Зачем ты напечатал статью, в которой Глезер ругает Шрагина? Ведь Шрагин — хороший человек!