Помимо Фернандо Рамоса, Молинера и Хорхе Алдайя, Хулиан вскоре познакомился еще с одним учеником, робким и нелюдимым мальчиком по имени Хавьер, единственным сыном школьного сторожа. Семья Хавьера жила в скромном домике у входа в сад. Хавьер, которого, как и Фернандо, ученики из богатых семей держали как бы на посылках, обычно бродил в одиночестве по саду и внутренним дворикам школы, даже не пытаясь ни с кем завести дружбу. За время этих прогулок он досконально изучил все закоулки учебных зданий, туннели подвалов, лестницы, ведущие в башни, а также тайники и подземные лабиринты, о которых никто уже и не помнил. Это был его тайный мир, его убежище. Хавьер всегда носил в кармане перочинный нож, похищенный им из отцовского ящика с инструментами. Мальчику нравилось вырезать им из дерева разные фигурки, которые он потом тщательно прятал на школьной голубятне. Отец Хавьера, сторож Рамон, был ветераном войны на Кубе, во время высадки десанта в заливе Кочинос он был ранен выстрелом из дробовика самого Теодора Рузвельта и в результате ранения лишился руки и, как утверждали злые языки, правого яичка. Твердо убежденный в том, что праздность — мать всех пороков, Рамон Однояйцовый (так прозвали его ученики) заставлял сына собирать сухую листву в сосновой роще и во дворе у фонтанов и складывать ее в мешок. Рамон был неплохим человеком, хотя немного неотесанным и грубоватым, но, видно, судьба ему была вечно оказываться в дурной компании. И худшей из них была его супруга. Однояйцовый женился на недалекой женщине, которая мнила себя по меньшей мере принцессой, хотя даже внешне была похожа на прачку. Она обожала показываться в присутствии сына и его одноклассников в одном белье, вызывая откровенное веселье мальчишек, которые потом пересмеивались по этому поводу всю неделю. При крещении ее нарекли Марией Крапонцией, но она требовала, чтобы ее называли Ивонн, так как это имя казалось ей более изысканным. У Ивонн была привычка расспрашивать сына о возможностях продвижения по социальной лестнице, которые могли бы предоставить ему его друзья, принадлежавшие, по мнению Ивонн, к самым сливкам высшего общества Барселоны. Она требовала от Хавьера подробного отчета о финансовом положении семьи каждого из одноклассников, мысленно представляя себе, как ее, разодетую в шелка и золото, приглашают на чашку чая со слоеными пирожными самые богатые и известные фамилии Каталонии.

Хавьер старался как можно меньше времени проводить дома и был рад любой работе, которую заставлял его выполнять отец, сколь бы трудной она ни была. Он использовал любой предлог, чтобы побыть одному, в своем тайном мирке, вырезая фигурки из дерева. Когда другие ученики встречали Хавьера в саду, они обычно смеялись над ним или бросали в него камни. Однажды Хулиан, увидев, как камень попал в лицо Хавьеру, в кровь разбив ему лоб, испытал острую жалость к несчастному забитому мальчику и решил встать на его защиту и предложить тому свою дружбу. Вначале Хавьеру показалось, что Хулиан подошел к нему, чтобы еще раз его ударить, пока остальные ученики надрывали животы от хохота.

— Меня зовут Хулиан, — спокойно сказал тот, протягивая руку. — Мы с моими друзьями собираемся сыграть несколько партий в шахматы в сосновой роще. Не хочешь к нам присоединиться?

— Я не умею играть в шахматы.

— Я две недели назад тоже не умел, но Микель — отличный учитель…

Хавьер смотрел на него с недоверием, ожидая очередной шутки или издевки.

— Не знаю, захотят ли твои друзья, чтобы я пошел с вами…

— Да они сами же это и предложили. Ну, что скажешь?

С того дня Хавьер часто встречался с друзьями, выполнив очередное назначенное отцом задание. Он обычно все время молчал, слушая остальных и наблюдая за ними. Хорхе Алдайя его побаивался. Фернандо, на собственной шкуре испытавший презрение других из-за своего слишком скромного происхождения, старался быть любезнее с этим странным мальчиком. Микель Молинер, обучавший Хавьера шахматным премудростям и наблюдавший за ним с позиций обожаемого им Фрейда, доверял ему гораздо меньше, чем все остальные.

— Этот парень — сумасшедший. Он охотится на кошек и голубей, потом часами медленно убивает их перочинным ножом и хоронит в сосновой роще. Кто бы мог подумать!

— Кто тебе об этом сказал?

— Да ты его тысячу раз видел! Стоит мне выйти на улицу, как он тут как тут.

— Да сам Хавьер, пока я объяснял ему, как нужно ходить конем. А еще он мне поведал, что иногда по ночам мать укладывает его к себе в постель и тискает.

— Наверняка хотел тебя разыграть.

— Как-то вечером я сидел с ним и с Андершафтом, и он уговаривал Андершафта написать в его газету статью про оккультную музыку.

— Сомневаюсь. У этого парнишки не все в порядке с головой, Хулиан, и, вероятнее всего, не он в этом виноват.

Хулиан старался не обращать внимания на предупреждения Микеля, но уже чувствовал, что эта дружба с сыном сторожа дается ему с трудом. Ивонн не считала Хулиана и Фернандо Рамоса подходящей компанией для своего сына. Из всех богатеньких сынков, учившихся в школе Святого Габриеля, только у этих двоих не было ни гроша за душой. Говорили, что отец Хулиана — всего лишь простой лавочник, а мать — бедная учительница музыки. «У этих людишек нет ни денег, ни стиля, ни положения, мой дорогой, — наставляла Хавьера мать. — Вот Алдайя — совсем другое дело, он — из хорошей семьи». «Конечно, мама, — отвечал Хавьер, — как вам будет угодно». Со временем он, казалось, стал больше доверять новым друзьям. Он уже не молчал, как раньше, и даже вырезал набор шахматных фигурок для Микеля в благодарность за его уроки.

— Да, он один из издателей спиритуалистической газеты. Сам он, по его словам, спиритуалистов ненавидит. А впрочем, большого значения это не имеет — в газете он отвечает только за рекламу, да и работа эта, как он сам говорит, временная, поэтому жаловаться нечего. В газете он работает всего-то пять лет.

В один прекрасный день, когда никто этого не ожидал и даже не думал, что подобное возможно, друзья обнаружили, что Хавьер умеет улыбаться. У него была красивая белозубая улыбка, улыбка ребенка.

— Теперь-то ты видишь? Он нормальный парень, — заметил Хулиан Микелю.

— В целом, работа, надо полагать, неплохая.

Но Микель Молинер, несмотря на все доводы, оставался при своем мнении и продолжал внимательно наблюдать за странным мальчиком с настороженностью и некоторой ревностью, почти как ученый за подопытным больным.

— Он хотел, чтобы я сделал серию карандашных портретов известных спиритуалистов, но потом почему-то раздумал.

— Хавьер одержим тобой, Хулиан, — сказал он ему однажды. — Он делает все, лишь бы завоевать твое одобрение.

— Что за глупости! Для одобрения у него уже есть отец и мать. Я же всего лишь друг.

Голоса поднимающихся по лестнице Фозерингема и Софи приближались. Фозерингем, коренастый молодой человек с розовыми щечками, вошел в комнату первым. Он был небрит, в одной руке держал котелок, в другой — несложенный зонтик. Журналистикой от него веяло за версту.

— Ты просто этого не видишь и не понимаешь, Хулиан. Его отец — бедняга, который задницу-то свою затрудняется отыскать, когда ему надо сходить по-большому. А донья Ивонн — настоящая гарпия с мозгом блохи, которая целыми днями старается попасться кому-нибудь на глаза в неглиже, убежденная, что она — донья Мария Герреро[70], или еще кто похуже, кого не хочу упоминать. Парень, естественно, ищет замену таким родителям, и тут появляешься ты, словно ангел-спаситель, спустившийся с неба, и протягиваешь ему руку помощи. Святой Хулиан, покровитель обездоленных.

— Этот доктор Фрейд совсем запудрил тебе мозги, Микель. Нам всем нужны друзья. Даже такому человеку, как ты.

— Послушай, старичок, — с порога заговорил он с некоторой, впрочем, нерешительностью в голосе, — буду груб и прям. Ты ведь не станешь возражать, Гектор, если я первым делом воспользуюсь твоим телефоном?

— У этого мальчика нет и никогда не будет друзей. У него душа паука, и он себя еще проявит, помяни мое слово. Интересно бы узнать, что ему снится…

— Вон он, на ящике.

Микепь Молинер даже не подозревал, что сны Франсиско Хавьера были похожи на сны Хулиана даже больше, чем он сам мог это предположить. Как-то раз, за несколько месяцев до того, как Хулиан поступил в школу, сын сторожа, как обычно, собирал сухие листья во дворе у фонтанов. В этот самый момент к воротам подъехал монументальный автомобиль дона Рикардо Алдайя. В тот вечер промышленник прибыл не один. Его сопровождало видение, ангел света, закутанный в шелка, который, казалось, парил над землей. Этим ангелом оказалась его дочь, Пенелопа Алдайя, которая вышла из «Мерседеса» и направилась к фонтану, помахивая зонтиком. На секунду она остановилась, чтобы похлопать ладонью по поверхности воды. Как обычно, Пенелопу сопровождала ее няня Хасинта, заботливо следя за каждым движением девушки. Но ее могла бы сопровождать даже целая армия слуг — Хавьеру это было не важно, он никого кругом не видел, кроме Пенелопы, Он боялся, что стоит моргнуть или пошевелиться — прекрасное видение тут же рассеется, как дым. Так он и стоял, словно парализованный, боясь дышать, украдкой следя за девочкой. Спустя мгновение, почувствовав на себе его взгляд, Пенелопа обернулась и посмотрела в его сторону. Ослепительная красота ее лица отозвалась в душе Хавьера невыносимой болью. Ему даже показалось, что на ее губах мелькнула обращенная к нему смутная улыбка. Смутившись, мальчик со всех ног бросился бежать вверх по лестнице водонапорной башни, чтобы поскорее спрятаться в своем привычном убежище на школьной голубятне. Его руки все еще дрожали, когда он взял свои инструменты и принялся вырезать новую фигурку, пытаясь в дереве воссоздать прекрасные черты лица, которое только что предстало перед его глазами. Тем же вечером, когда Хавьер вернулся домой гораздо позже обычного, его мать поджидала его, полураздетая и в страшном гневе. Мальчик опустил глаза, боясь, что Ивонн увидит в его взгляде ту прекрасную незнакомку у фонтана и сможет прочитать его мысли.

Фозерингем поднял трубку, назвал номер и улыбнулся Софи.

— Где ты, черт тебя побери, пропадал, сопляк?

— Ради Бога, извини, Софи, — сказал он, — я ужасно себя веду, — а затем, уже в трубку, выпалил: — «…Привет, любимая… да, я знаю… мне очень жаль… ужасно виноват… правда… совсем немного… нет, боюсь, не смогу… да, конечно… в другой раз… до свидания, любимая… до свидания.» — И положил трубку.

— Простите, мама. Я заблудился.

— Бедняжка, — сказал он, — ужасно не хотелось ее огорчать. Но ничего не поделаешь. Иногда приходится быть жестоким — из лучших соображений, да… звучит это, конечно, пошло, но другого выхода нет.

— Ты заблудился в тот самый день, когда появился на этот свет.

— Вы знакомы? — спросил Барлоу.

Спустя многие годы, каждый раз, когда он засовывал свой револьвер в рот очередному заключенному и нажимал на курок, старший инспектор полиции Франсиско Хавьер Фумеро вспоминал тот день, когда неподалеку от какой-то закусочной в Лас Планас голова его матери на его глазах разлетелась на куски, как спелый арбуз, а он ничего не почувствовал, кроме странной скуки, которую испытывал при виде мертвых. Жандармы, которых вызвал управляющий, встревоженный громким звуком выстрела, обнаружили мальчика сидящим на камнях с еще дымящимся ружьем на коленях. Он бесстрастно созерцал обезглавленное тело Марии Крапонции, которое уже облепили мухи. Заметив приближающихся к нему гвардейцев, Хавьер лишь пожал плечами. Его лицо, словно оспинами, было покрыто каплями крови. Пойдя на звук рыданий, жандармы нашли и Рамона Однояйцевого, под деревом, в траве, в тридцати метрах от места происшествия. Он дрожал, как ребенок, никого не узнавал и бормотал нечто нечленораздельное. Лейтенант гражданской гвардии, после долгих и мучительных размышлений, постановил, что случившееся было трагическим несчастным случаем. Именно так он и написал в отчете, решив оставить очевидную правду на своей совести. Когда гвардейцы спросили у мальчика, могут ли они для него что-нибудь сделать, Франсиско Хавьер Фумеро поинтересовался, нельзя ли ему оставить на память это старое ружье, ведь он так хочет стать военным, когда вырастет…

— Мы встречались у Андершафта, — сказал Этуотер. — Вы слышали, что он в Америке?



— Да, — отозвался Фозерингем, — и, кажется, неплохо устроился.

— Вам нехорошо, сеньор Ромеро де Торрес?

При упоминании отцом Фернандо имени зловещего инспектора Фумеро у меня внутри все похолодело, но на Фермина это произвело гораздо более сильное впечатление: он выглядел так, будто его поразило молнией, лицо приобрело желтовато-землистый оттенок, а руки дрожали.

— Кое-что зарабатывает.

— Давление, должно быть, резко упало, — произнес Фермин срывающимся голосом придуманное на ходу объяснение. — Этот ваш каталонский климат для нас, южан, порой бывает смерти подобен.

— Надеюсь, мы с ним скоро увидимся, — сказал Фозерингем. — Я и сам туда собираюсь.

— Могу я предложить вам стакан воды? — участливо спросил священник.

— И когда же? — поинтересовалась Софи.

— Если только это не затруднит вашу светлость. И, может быть, пару шоколадных конфет, если есть. Просто чтобы поднять уровень глюкозы в крови, ну, вы понимаете…

Святой отец протянул ему стакан, который Фермин с жадностью опорожнил одним глотком.

Фозерингем ей нравился. Это был единственный мужчина, способный отвлечь ее, пусть ненадолго, от Барлоу, и в то же время единственный мужчина, который почему-то не вызывал у Барлоу ревность, не воспринимался как потенциальный соперник.

— Из конфет у меня есть только ментоловые леденцы с эвкалиптом. Не желаете?

— День отъезда еще не установлен. Но будет это довольно скоро.

— Господь воздаст вам за вашу доброту, отче.

Фермин проглотил горсть леденцов и, спустя несколько мгновений, казалось, пришел в себя, вновь обретя свою обычную бледность.

— И вы уходите из газеты?

— А этого мальчика, сына того самого сторожа, героически потерявшего столь важную деталь мужского достоинства, защищая колонии, его точно звали Франсиско Хавьер Фумеро? Вы в том уверены?

— Газета — тупик, в ней мне делать нечего.

— Да, абсолютно. А вы разве знаете его?

— Нет, — в один голос ответили мы. Падре Фернандо нахмурился.

— Почему ты не пришел на вечеринку? — спросил Барлоу. Он взял со стола нож и начал точить карандаш.

— Весьма удивительно, потому что Франсиско Хавьер сейчас очень известный, хотя и печально известный, персонаж.

— На вечеринку? — переспросил Фозерингем. — Какую вечеринку?

— Мы не совсем уверены, что понимаем, о чем вы…

— Вчерашнюю.

— Вы меня прекрасно понимаете. Франсиско Хавьер Фумеро — старший инспектор криминального отдела полиции Барселоны, и его слава распространилась далеко за пределы полицейского управления, проникнув даже за стены нашего заведения. А вот вы, услышав это имя, стали на несколько сантиметров ниже ростом.

— Вот теперь, когда ваша милость снова упомянули это имя, оно прозвучало уже знакомо…

— А, вчерашнюю… Я было собрался, но так и не доехал. Разговорился с каким-то типом в маленьком баре за Стрэндом. Этот бар мало кто знает.

Отец Фернандо искоса взглянул на нас:

— И проговорил с ним весь вечер?

— А ведь этот мальчик — не сын Хулиана Каракса. Или я ошибаюсь?

— Духовный сын, ваше преосвященство, что с моральной точки зрения гораздо важнее.

— Он повел меня в клуб под названием «На огонек». Свое название этот клуб не оправдывает.

— В каких еще нечистых делах вы замешаны? Кто прислал вас сюда?!

В этот момент я отчетливо понял, что нас вот-вот с позором выставят из кабинета священника, и, сделав Фермину знак замолчать, предпочел выложить карты на стол и рассказать отцу Фернандо правду.

— Софи, дай гостю чаю, — сказал Барлоу, кладя нож на стол. — И перестань пожирать его глазами.

— Bы совершенно правы, святой отец, Хулиан Каракс — не мой отец. Но нас сюда никто не присылал. Несколько лет назад я случайно наткнулся на один роман Каракса — книгу, считавшуюся бесследно пропавшей. С тех самых пор я пытаюсь как можно больше узнать о судьбе Хулиана, в частности выяснить странные обстоятельства его гибели. А сеньор Ромеро де Торрес любезно согласился мне в этом помочь…

— Нет, нет, нет, — сказал Фозерингем. — Спасибо. Чай я не пью.

— О какой именно книге вы говорите?

— «Тень ветра». Вы ее читали?

— И чем же ты, интересно, собираешься заняться? — спросил Барлоу. Он снова взялся за нож; говорил Барлоу таким тоном, как будто на самом деле предпочел бы не знать, чем Фозерингем собирается заняться. Он бы с удовольствием оказывал на Фозерингема такое же влияние, как и на Прингла, однако Фозерингем отличался определенной, хорошо скрытой проницательностью и к его советам оставался невосприимчив.

— Я читал все романы Хулиана.

— И они у вас сохранились?

— Больше всего мне бы хотелось работать на свежем воздухе, — сказал Фозерингем. — Просыпаешься на рассвете посвежевшим и отдохнувшим, трудишься в поте лица часов до одиннадцати, в одиннадцать возвращаешься, выпиваешь кружку пива в пабе, а затем трудишься снова до обеда. А остаток дня валяешься на кровати и перечитываешь классику.

Священник отрицательно покачал головой.

— Классику?

— Могу я спросить, что с ними случилось?

— Несколько лет назад кто-то проник в мою комнату и сжег все книги Каракса.

— Ну да, Марло и всех прочих… Вийона[9], к примеру.

— Вы кого-то подозреваете?

— Разумеется. Инспектора Фумеро. Разве не по этой причине вы сейчас здесь?

— Как жаль, что мы никогда не ездим загород, — сказала Софи.

Мы с Фермином в растерянности переглянулись.

— Инспектор Фумеро? Но зачем ему было сжигать эти книги?

— Ты же знаешь, я всегда заболеваю, даже если уезжаю из Лондона совсем ненадолго, — сказал Барлоу.

— Но кто же это сделал, если не он? В тот год, когда мы должны были окончить школу, Франсиско Хавьер пытался убить Хулиана из отцовского ружья, и если бы Микель его не остановил…

— Но почему Фумеро хотел убить его? Ведь Хулиан был его единственным другом.

— Понимаете, — сказал Фозерингем, — у меня не остается времени на чтение, серьезное чтение. Поверь, Гектор, эти спиритуалисты продыху мне не дают. Я часто завидую вам, художникам, — у вас столько свободного времени.

— Франсиско Хавьер был без ума от Пенелопы Алдайя. Никто этого не знал. Думаю, даже сама Пенелопа едва ли подозревала о существовании такого поклонника. Фумеро долгие годы хранил этот секрет. Похоже, он исподтишка следил за Хулианом и, скорее всего, однажды увидел, как они с Пенелопой целовались. Я не знаю подробностей. Единственное, что я могу сказать наверняка, это то, что Франсиско Хавьер среди бела дня попытался застрелить Каракса. Микель Молинер, который никогда не доверял Фумеро, увидев у него в руках ружье, бросился на него и успел остановить. След от пули до сих пор еще виден над входом. Каждый раз, когда я прохожу там, я вспоминаю тот день.

— Все наше свободное время, все наши жизненные силы уходят на то, чтобы продавать свои работы. И ты это хорошо знаешь.

— Что стало с Фумеро?

— Жизненная сила, витальность! — подхватил Фозерингем. — В ней-то все дело. Если хочешь знать, в Америку я еду отчасти потому, что там у них, говорят, потрясающая витальность.

— Его и его семью вышвырнули из школы. Кажется, Франсиско Хавьера на какое-то время поместили в интернат. Мы ничего не знали о его судьбе до того дня, когда, спустя два года со дня происшествия в школе, мать Фумеро погибла при странных обстоятельствах. Якобы несчастный случай на охоте. Но это не был несчастный случай. Микель был прав с самого начала: Франсиско Хавьер Фумеро — убийца.

— Вам надо познакомиться с нашим приятелем, его зовут Шейган, — сказал Этуотер. — Вот у кого витальность!

— По этому поводу я многое мог бы вам рассказать… — пробормотал Фермин.

— А он найдет мне работу?

— Во всяком случае, было бы не лишним с вашей стороны для разнообразия рассказать мне правду.

— Обязательно, — сказал Барлоу, — при условии, что в этот момент вы оба будете трезвы.

— Мы можем заверить вас, что книги сжег не инспектор Фумеро.

— А кто же в таком случае?

— Только не подумайте, что я деру нос, — сказал Фозерингем, — но, мне кажется, я заслуживаю лучшей работы, чем моя теперешняя.

— Мы уверены, что это был человек с обожженным лицом, называющий себя Лаином Кубером.

— Не тот ли это…

— Продавай мои картины, и с каждой выручки будешь получать тридцать три и три десятых процента комиссии.

Я кивнул:

— Он самый. Персонаж из романа Каракса. Дьявол.

— Послушай, что я тебе скажу. Возможно, я не так талантлив, как ты, Гектор, и не так хорош собой, как Софи, но, согласись, я ведь еще человек не конченый.

Отец Фернандо, в изумлении подавшись вперед в своем кресле, выглядел таким же растерянным, как и мы с Фермином.

— Становится все очевиднее, что все нити этой запутанной истории ведут к Пенелопе Алдайя, но как раз о ней-то нам меньше всего известно, — заметил Фермин.

— Еще нет.

— Не уверен, что смогу вам в этом помочь. Я видел ее всего несколько раз, да и то издали, и знаю о ней лишь то, что рассказывал Хулиан, а это, увы, не так много. Единственный человек, часто упоминавший при мне имя Пенелопы, это Хасинта Коронадо.

— Хасинта Коронадо?

Фозерингем рассмеялся.

— Ты все шутишь, — сказал он. — А я с тобой серьезно.

— Няня Пенелопы. Она вырастила Хорхе и Пенелопу и обожала их до безумия, особенно девушку. Иногда она приходила в школу за Хорхе, так как дон Рикардо требовал, чтобы его дети ни на секунду не оставались без присмотра кого-либо из домашних. Хасинта была сущий ангел. Она знала, что мы с Хулианом принадлежали к семьям с весьма скромным достатком, и всегда приносила нам что-нибудь поесть, уверенная, что мы голодаем. Я говорил ей, что мой отец повар и что еды-то мне как раз хватало, но Хасинта настаивала на своем. Я частенько ждал ее, чтобы поболтать. Она была самым добрым существом на свете. Одинокая, не имевшая ни семьи, ни собственных детей, эта женщина посвятила всю свою жизнь воспитанию младших Алдайя. Пенелопу же Хасинта обожала всей душой. Она и сейчас только и говорит, что о своей любимице…

— Bы все еще продолжаете видеться с Хасинтой?

— И я серьезно. Тебе очень повезло, что у тебя вообще есть работа.

— Я изредка навещаю ее в приюте Святой Лусии, ведь у нее никого не осталось. Господь, по каким-то недоступным нашему пониманию причинам, не всегда воздает по заслугам в этой жизни. Хасинта, конечно, уже совсем старая, но все такая же одинокая, как и прежде.

— Что ты хочешь этим сказать?

Мы с Фермином переглянулись.

— А Пенелопа? Разве она не приходила к своей няне?

— То, что сказал.

Взгляд отца Фернандо потемнел, и глаза его стали похожи на бездонные черные колодцы.

— Вздор! — сказал Фозерингем. — Когда ты говоришь такое, я тебе не верю.

— Никто не знает, что случилось с Пенелопой. Эта девушка была всем для Хасинты. Когда Алдайя перебрались в Аргентину, она потеряла свою воспитанницу, и жизнь для Хасинты Коронадо закончилась.

— Никакой не вздор.

— Но почему они не взяли Хасинту с собой? Разве Пенелопа не уехала вместе со своей семьей? — спросил я.

— Как бы то ни было, мне нужна новая работа. Где бы я мог общаться с людьми. С людьми именитыми, влиятельными. С писателями, например.

Священник только пожал плечами.

— Этого я не знаю. Никто не видел Пенелопу и ничего не слышал о ней с 1919 года.

— Мы с Софи сегодня вечером идем в кино, — вздохнув, сказал Барлоу. — Сеанс в половине седьмого. После фильма отправимся в ресторан. А сейчас, может, пойдем куда-нибудь выпьем?

— Именно в том году Каракс уехал в Париж, — заметил Фермин.

— Пообещайте мне, что не станете беспокоить эту бедную старую женщину и ворошить ее давно погребенные печальные воспоминания.

— Нет, погоди, Гектор, ты что, в самом деле считаешь, что я не зря работаю в этой газетенке?

— Да за кого вы нас принимаете, ваше святейшество?! — сердито воскликнул Фермин.

Подозревая, что из нас ему больше ничего не вытянуть, отец Фернандо заставил нас поклясться, что мы обязательно сообщим ему все, что нам удастся разузнать о Хулиане. Фермин, чтобы успокоить святого отца, даже вознамерился было принести клятву на Новом Завете, лежавшем на письменном столе священника.

— Зря не работаешь даже ты.

— Оставьте Евангелие в покое, ради бога. Мне будет достаточно вашего слова.

— И ничего-то от него не ускользнет! Ну и глаз у вас, отче!

— По-моему, ты хочешь меня обидеть, Гектор.

— Пойдемте, я провожу вас к выходу.

— И нисколько этого не отрицаю.

В сопровождении отца Фернандо мы прошли через сад, дойдя до ворот. Их кованые решетки были похожи на острые копья, устремленные вверх. Святой отец остановился на безопасном расстоянии от выхода, осторожно всматриваясь в извилистую улочку, ведущую в другой, реальный мир, словно боялся, что бесследно растворится в воздухе, если сделает еще несколько шагов и переступит порог школы. Наблюдая за священником, я спрашивал себя, когда в последний раз он покидал стены школы Святого Габриеля.

— Я был очень огорчен, когда узнал, что Хулиан погиб, — сказал отец Фернандо упавшим голосом. — Несмотря на все, что произошло потом, и на то, что со временем мы отдалились друг от друга, все мы были хорошими друзьями: Микель, Алдайя, Хулиан и я. И даже Фумеро. Я почему-то всегда верил, что мы будем неразлучны всю жизнь, но у судьбы, должно быть, на все свои планы, и она знает то, чего нам знать не дано. У меня больше не было таких друзей, и не думаю, что когда-либо еще будут. Я искренне надеюсь, что вы найдете то, что ищете, Даниель.

— Послушай, всему есть предел. Люди, которые не знают тебя так, как знаю я, никогда бы не догадались, что ты шутишь.

Барлоу взял смешную маленькую шляпу, лежавшую на коробке возле телефона.

26

— А сейчас мы идем выпить, — объявил он и надел шляпу.

Ближе к полудню мы добрались до бульвара Бонанова. Каждый думал о своем. Я не сомневался, что Фермину не дает покоя зловещее появление инспектора Фумеро, и, взглянув на него искоса, увидел, что он озабочен и обеспокоен не на шутку. По небу растекалась пелена темных облаков, как лужа пролитой крови, а за ними мелькали всполохи цвета сухой листвы.

— Если мы не поторопимся, попадем под ливень, — сказал я.

— Нет, ты безнадежен, — сказал Фозерингем и опять засмеялся.

— Вряд ли. Эти облака — ночные, похожие на кровоподтек. Они из тех, что по небу не носятся.

— Только не говорите, что разбираетесь еще и в облаках.

— Пошли.

— Жизнь на улице дает тебе больше, чем ты хотел бы знать. Да, кстати, от одной мысли о Фумеро на меня нападает зверский голод. Что скажете, если мы зайдем в бар на площади Саррья и уговорим по бутерброду с тортильей[71] и луком?

Мы направились к площади, где несколько старичков заискивающе сыпали перед местными голубями хлебные крошки, словно вся их жизнь состояла в этом немудреном занятии и в ожидании, когда голуби отведают их угощение. Мы заняли столик у двери бара, и Фермин отдал должное двум тортильям, своей и моей, бокалу пива, двум шоколадкам и чашке кофе с молоком и ромом.[72] На десерт он взял карамельку «Сугус». Человек за соседним столиком поглядывал на Фермина поверх газеты, думая, возможно, о том же, о чем и я.

Они спустились по лестнице и вышли на улицу.

— И как в вас все это помещается, Фермин?

— Куда пойдем? — спросил Барлоу.

— Наша семья всегда отличалась ускоренным обменом веществ. Моя сестра Хесуса, земля ей пухом, могла перекусить тортильей из шести яиц с кровяной колбасой и чесночным соусом в середине дня и после этого за ужином наесться до отвала. Ее называли Душная, у бедняжки так воняло изо рта… Она была вылитая я, представляете? С такой же физиономией и тощим, даже костлявым телом. Доктор Касерес сказал однажды моей матери, что мы, Ромеро де Торрес — промежуточное звено между человеком и рыбой-молотом, поскольку девяносто процентов нашего организма — это хрящ, сконцентрированный главным образом в носу и ушных раковинах. Хесусу часто принимали в деревне за меня, потому что у несчастной так и не выросла грудь, а бриться она начала раньше меня. Умерла она от туберкулеза в двадцать два, безнадежной девственницей, тайно влюбленной в ханжу-священника, который при встрече всегда ей говорил: «Привет, Фермин, ты уже совсем возмужал». Ирония судьбы.

— Вы по ним скучаете?

— Я знаю одно местечко, — сказал Фозерингем.

— По семье?

Фермин пожал плечами с ностальгической улыбкой:

— Это далеко?

— Не знаю… Мало что обманывает так, как воспоминания. Взять, к примеру, того же священника… А вы? Скучаете по матери?

Я опустил глаза:

— За углом.

— Очень.

— Знаете, что я лучше всего помню о своей? — спросил Фермин. — Ее запах. Она всегда пахла чистотой, свежим хлебом, даже если проработала весь день в поле или носила одни и те же лохмотья целую неделю. Она всегда пахла всем самым лучшим, что есть в мире. А до чего неотесанная была! Ругалась, как грузчик, но пахла, как сказочная принцесса. По крайней мере так мне казалось. А вы? Что вам запомнилось о вашей матери, Даниель?

Фозерингем шел впереди, размахивая несложенным зонтиком и что-то насвистывая. В баре, довольно уютном заведении с тяжелыми, отделанными стеклярусом занавесками, никого, кроме них, не было. На голове у официантки красовался изысканный перманент.

Я поколебался мгновение:

— Как самочувствие, молодой человек? — обратилась она к Фозерингему.

— Ничего. Уже много лет я вообще не могу ее вспомнить. Ни лицо, ни голос, ни запах. Все это исчезло в тот день, когда я узнал о Хулиане Караксе, и не вернулось.

Фермин смотрел на меня, подыскивая слова:

— Мейзи, я должен перед тобой извиниться за вчерашний вечер.

— У вас нет ее фотографий?

— Может, и есть, только нет желания на них смотреть.

— Будет вам.

— Почему?

Я ни разу никому не говорил этого, даже отцу и Томасу.

— Правда, Мейзи.

— Потому что мне страшно. Я боюсь увидеть на портрете своей матери чужую женщину… Вам, наверно, это покажется глупостью.

Фермин покачал головой.

— И что вы можете сказать в свое оправдание?

— И вы думаете, что, если сумеете разгадать тайну Хулиана Каракса и вырвать его из забвения, лицо матери вернется к вам?

Я молча смотрел на него. Ни иронии, ни осуждения не было в его взгляде. На один миг Фермин Ромеро де Торрес показался мне самым проницательным и мудрым человеком в мире.

— Ну-с, — сказал Барлоу, — что будем пить?

— Может быть, — ответил я не раздумывая.

— Учтите, плачу я, — сказал Фозерингем.

В полдень мы поехали на автобусе в центр. Сели впереди, за водителем, и Фермин, воспользовавшись этим, немедленно вступил с ним в дебаты по поводу небывалого развития, как в техническом отношении, так и в смысле комфорта, которое пережил общественный транспорт с тех пор, как он им пользовался в последний раз в сороковом году; особый интерес Фермина вызвало предупреждение на стенке: «Запрещено плевать и грубо выражаться». Он покосился на табличку и решил воздать должное писаным правилам, смачно харкнув на пол, чем заслужил испепеляющие взгляды трио благочестивых старушонок, ехавших на задних сиденьях с толстыми требниками в руках.

— Дикарь, — прошипела святоша с восточного фланга, удивительно напоминавшая официальный портрет генерала Ягуэ.[73]

Мейзи принесла выпивку.

— Ну вот, — сказал Фермин. — Три святых у моей Испании: святая Досада, святая Ханжа и святая Жеманница. Ничего удивительного, что о нас рассказывают анекдоты.

— Правильно, — вмешался водитель, — с Асаньей[74] было лучше. А что на улицах творится? Движение просто кошмарное.

— Глаза б мои вас не видели, — буркнула она Фозерингему.

Человек сзади засмеялся, прислушиваясь к обмену мнениями. Я узнал его — он сидел рядом с нами в баре. Судя по выражению лица, он был на стороне Фермина и ожидал, что тот выдаст старушкам по первое число. Я на миг поймал его взгляд, он любезно улыбнулся и без особого интереса уставился в газету.

— Перестань, Мейзи, не надо так говорить.

Когда мы проезжали улицу Гандушер, Фермин завернулся в свой плащ и мирно задремал с открытым ртом.

На аристократичном, изысканном бульваре Сан Хервасио он вдруг проснулся.

— Смотрите, спиртное не пролейте, — сказала она.

— Мне снился падре Фернандо, — сказал он. — Только в моем сне он был в форме центрального нападающего мадридского «Реала», а рядом с ним сиял золотой кубок лиги.

— Мейзи, я, правда, вел себя вчера безобразно?

— И что это значит? — спросил я.

— Если верить Фрейду, похоже, священник забил гол в наши ворота.

— Не то слово.

— Мне он показался честным человеком.

— Какой ужас, — сказал Фозерингем и, обращаясь к Барлоу, пожаловался: — Выпил-то всего две порции — и уже безобразен!

— По правде говоря — мне тоже. Может, даже более честным, чем надо для его собственного блага. Священников, смахивающих на святых, в конце концов делают миссионерами, авось их на краю света съедят москиты или пираньи.

— Ну вы скажете тоже.

— Ты находишься у опасной черты, за которой безобразничать начинают не после двух порций, а до них.

— Восхищаюсь вашей простотой, Даниель. Вы верите даже в аистов и капусту. Скажете, нет? Вот вам пример; эта темная история с Микелем Молинером, которую на ходу сочинила Нурия Монфорт. Мне кажется, эта женщина навешала вам лапши на уши гораздо больше, чем это делается в колонке редактора «Обсерваторе романо». Теперь выходит, что она замужем за другом детства Алдайя и Каракса. Видали? Еще у нас имеется история Доброй нянюшки Хасинты, которая как будто правдоподобна, но слишком уж походит на последний акт пьесы дона Алехандро Касоны. Не говоря уж о блистательном появлении Фумеро в роли злодея под бурные аплодисменты публики.

— Хватит, Гектор, прошу тебя, — сказал Фозерингем и, повернувшись к Этуотеру, спросил:

— Значит, вы считаете, что падре Фернандо нам солгал?

— Вы сегодня вечером свободны?

— Нет. Согласен с вами, он производит впечатление честного человека, но сутана, хочешь не хочешь, давит на плечи, вот он и оставил кое-что про запас, если можно так выразиться. По-моему, он мог опустить что-то или приукрасить, но врать нарочно или исключительно из коварства он бы не стал. К тому же не думаю, чтобы он был способен изобрести такую запутанную историю. Если бы он умел врать лучше, он не преподавал бы алгебру и латынь, а был бы уже в епархии, в кардинальском кресле, и к кофе у него были бы мягкие крендельки.

— И что нам теперь делать, по-вашему?

— Нет, я ужинаю у Наоми Рейс.

— Рано или поздно нам придется выкопать мумию ангельской старушки и потрясти ее вниз головой, вдруг что вывалится. А пока я потяну за некоторые ниточки, может, выясню что-нибудь об этом Микеле Молинере. И надо бы приглядеться к Нурии Монфорт. Моя покойная мать называла таких, как она, лисами-плутовками.

— Насчет нее вы ошибаетесь, — возразил я.

— А то могли бы поужинать вместе. Что ж, Наоми от меня привет. Может, загляну к ней попозже вечером.

— Вам стоит показать пару мягких сисек, и вы уже считаете, что видели святую Терезу, это в вашем возрасте простительно, ибо неизбежно. Предоставьте ее мне, Даниель, сияние вечной женственности меня уже не так оглупляет, как вас. В мои годы кровь устремляется в первую очередь к голове, а не к тому, что ниже пояса.

— Кто бы говорил.

— Нам с Софи пора идти в кино, — спохватился Барлоу. — Может, успеем еще по одной?

Фермин достал бумажник и принялся пересчитывать наличность.

— Да у вас целое состояние, — сказал я. — Все это осталось от утренней сдачи?

Они выпили еще по одной. Барлоу и Софи встали.

— Отчасти. Остальное — законные накопления. Просто сегодня я встречаюсь с Бернардой, а этой женщине я не могу ни в чем отказать. Если понадобится, я ограблю «Банк Испании», только чтобы удовлетворить все ее капризы. А у вас какие планы на остаток дня?

— Ничего особенного.

— До свидания, старичок. До свидания, Софи, любовь моя.

— А та крошка?

— Какая крошка?

— Заходи как-нибудь, — сказал Барлоу.

— Дурочка с переулочка, какая еще? Ладно, шучу. Сестра Агилара.

— Не знаю.

— Зайду, зайду.

— Да знаете вы, знаете. Тут надо действовать решительно, а у вас для этого пока хрен не дорос.

Тут к нам неспешно подошел контролер, жуя зубочистку, вернее, выделывая ею во рту невероятные трюки, которым позавидовал бы цирковой жонглер.

Они вышли.

— Простите, но вон те сеньоры просят вас выражаться поприличнее.

— А не пошли бы они… — громко ответил Фермин.

— Какая прелесть эта Софи! — воскликнул Фозерингем. — Вот бы и мне такую.

Контролер вернулся к трем дамам и пожал плечами, давая им понять, что сделал все от него зависящее и в его планы не входит ввязываться в драку, дабы защитить чей-то целомудренный слух.

— Люди, у которых нет собственной жизни, всегда вмешиваются в чужую, — пробормотал Фермин. — О чем мы говорили?

— О моем недостатке смелости.

— Точно. Хронический случай. Послушайте-ка меня. Идите к своей девушке, ведь жизнь так быстро проходит, особенно молодость. Вы же слышали, что говорил священник. Слушали и не слышали.

— Но она ведь не моя девушка.

— Тогда завоюйте ее до того, как ее уведет кто-то еще, какой-нибудь оловянный солдатик.

— Вы говорите о Беа как о трофее.

— На ней свет клином не сошелся.

— Нет, как о благословении Божьем, — поправил Фермин. — Послушайте, Даниель. Судьба обычно прячется за углом. Как карманник, шлюха или продавец лотерейных билетов; три ее самых человечных воплощения. Но вот чего она никогда не делает — так это не приходит на дом. Надо идти за ней самому.

Всю оставшуюся дорогу я размышлял над этим философским перлом, а Фермин вновь задремал, что ему, с его наполеоновским талантом, было необходимо. Мы сошли на углу Гран-Биа и бульвара Грасия под небом цвета пепла, поглотившего все краски. Фермин застегнулся до самого горла и объявил, что отправляется домой, принарядиться перед свиданием с Бернардой.

— Вы правы, не сошелся. Весь вопрос в том, где их брать.

— Даже с моей в общем-то скромной внешностью приходится приводить себя в порядок не менее полутора часов. Нет духа без оболочки; это печальная реальность нашего тщеславного времени. Vanitas pecata mundi.

Я стоял и смотрел ему вслед, на его удаляющийся одинокий силуэт в сером плаще, который бился на ветру, как флаг, а потом пошел домой, где собирался забыть обо всем на свете, с головой уйдя в хорошую книгу.

Этуотер ничего не ответил. Он огляделся. На стенах висели зеркала, много зеркал, с красными, синими и золотыми надписями на стекле. На стене напротив он заметил фотографию принца Уэльского, закуривавшего сигарету.

Повернув за угол Пуэрто-де-Анхель и улицы Санта-Ана, я почувствовал, как сердце заколотилось часто-часто. Фермин, как всегда, оказался прав лишь отчасти. Судьба ждала меня перед нашей лавкой. На ней был серый шерстяной костюм, новые туфельки и шелковые чулки, и она изучала свое отражение в витрине.

— Отец думает, что я на полуденной мессе, — сказала Беа, не отрываясь от своего занятия.