– Смешной ты, Стёпочка! – сказала девочка.

– Ты боишься, Стёпа, – вторил ей мальчик.

– Она сказала, что тебя убивать нельзя. – Девочка перестала смеяться. – Того Степу нельзя было. И тебя тоже нельзя.

– Кто? Кто запретил меня убивать?

– А свет от тебя идёт такой красивый, такой вкусный! И воспоминаний у тебя много. Плохих тоже. А хочешь, Стёпа, мы их заберём? Мы не будем тебя убивать, мы просто заберём то, что причиняет тебе боль.

– Спасибо, мне и так хорошо.

– Она тебя оставила. Твоя мама. – В дверь с той стороны поскреблись. – Она знала, что тебе будет больно, но всё равно бросила тебя. Она тебя не любила, Стёпочка.

– Я знаю, – сказал он и сам удивился тому, с какой лёгкостью признал эту страшную правду. Марёвка неожиданно оказалась лучшим в мире психотерапевтом. К тому же совершенно бесплатным. – Она любила искусство.

– Что такое искусство?

– Искусство – это когда красиво.

– Марь – это искусство?

– Если ты считаешь, что она красивая, значит, так и есть. – Он встал на ноги.

– Ты хороший, – послышалось с той стороны. – Ты светишься. И ты хороший. Наверное, я не стала бы тебя убивать, даже если бы мне не запретили.

– Спасибо, – сказал Стэф, положив ладонь на дверь.

– Жалко, что ты уже вырос и стал взрослым. Но ты же всё равно придёшь, Стёпочка?

– Я приду, – пообещал он.

– Хорошо. Она тебя ждёт.

С той стороны наступила тишина, не оставляющая сомнений в том, что снаружи больше никого нет. Марёвки ушли. До рассвета оставалось ещё несколько часов, но Стэф не вернулся в кабинет. Он уселся за стол в передней комнате и положил голову на скрещённые поверх столешницы руки. Жизнь приучила его спать в любых позах и при любых обстоятельствах.

Второй раз в дверь деликатно постучали на излёте ночи. Арес беспокойно заворочался, но не проснулся. Стэф зевнул, потянулся, выглянул в окно, а после направился в сени.

С той стороны стояла Анюта. К своей пышной груди она прижимала охапку какой-то травы.

– Эй, хозяева! Есть кто живой? – спросила она громким шёпотом, словно боялась разбудить этих самых хозяев.

– Есть, Анюта, – сказал Стэф и открыл дверь. – В дом не приглашаю, ты уж прости.

Она смущённо зарделась, посмотрела на порог, а потом ответила:

– Больно мне к тебе ходить, Стёпочка.

– Ты моё имя выучила, Анютка? Смотрю, популярный я персонаж у вашего брата.

– Не выучила. – Она покачала головой, а потом провела руками по волосам. – Просто откуда-то помню. Я сейчас мало что помню. Пусто тут. – Указательным пальцем она постучала себе по виску. – Как будто болотный туман вместо мозгов.

– Это потому, что ты умерла, Анюта, – сказал Стэф с жалостью. – Ты умерла. Поэтому и туман.

– Неправда! – Она вскинулась, замахнулась на него пуком травы, а потом вдруг затихла, опустила руку. По пухлым щекам покатились горючие слёзы. – Померла, говоришь?

Стэф молча кивнул.

– А… давно?

– Больше десяти лет назад.

Она ахнула, спрятала мокрое от слёз лицо в ладонях.

– Как же мамка моя? Я ж у неё одна. Как же она без меня?..

– У неё всё хорошо. Не плачь, Анюта, – сказал Стэф.

– Хорошо? – Она убрала руки от лица. – Живая она хоть, мамочка моя?

– Живая. Три года назад переехала из Марьино в Змеиный лог к своему… другу.

– К дядьке Игнату, что ли? – Анюта улыбнулась. – Давно надо было. Он ещё со школы за ней увивался. К нему? – Она вопросительно посмотрела на Стэфа.

– К нему. Занялись мелким бизнесом. – Стэф улыбнулся. – Заготавливают и продают иван-чай.

Полное Анютино лицо тоже расплылось в улыбке.

– Узнаю дядьку Игната! Он тот ещё коммерсант. Идёт хоть бизнес у них?

– На жизнь хватает.

– Хорошо. – Анюта перестала улыбаться, положила пук принесённой травы на крыльцо между собой и Стэфом, сказала: – Это беспамятник. Редкая травка. Растёт только на торфяниках. Помогает.

– От чего помогает, Анюта? – спросил он, не рискуя брать траву в руки.

– От памяти. Если нужно что-то или кого-то… забыть. – Анюта шмыгнула носом. – Завари травку и выпей. На следующее утро уже отпустит.

– Что отпустит?

– Всё. Не будет воспоминаний, не будет боли. Вернёшься в свой город. Красиво там у тебя, да? Северное сияние… – Анюта мечтательно вздохнула, а потом обхватила себя за плечи. – Только холодно очень.

Стэф не стал спрашивать, откуда мёртвая санитарка Анюта знает про Хивус. Он спросил другое:

– Кто тебя прислал?

Она отступила на шаг, покачала головой, а потом сказала с искренним недоумением:

– Я не знаю, Стёпочка… Я просто знаю, что нужно отнести вам гостинец, пока не рассвело. Чтобы ты не мучился, чтобы уезжал отсюда, пока не поздно. Чтобы сам уехал и друга своего увёз. Вот такой вам обоим подарок…

Да что ж такое-то! Все хотят лишить их с Аресом памяти! И все якобы из благих побуждений. А на деле – чтобы не совались не в своё дело и не лезли на чужую территорию.

– Спасибо за подарок. Только мне не нужно. – Он покачал головой. – Со своей болью я как-нибудь сам разберусь.

– А друг твой? Ему ж сейчас ой как плохо! Зачем же ему страдать, когда можно не страдать? Если бы я могла беспамятников мамке передать, думаешь, не передала бы? Передала бы! Потому что никто не должен страдать по тем, кого оно забрало.

– Болото?

– Не знаю, Стёпочка. – Над верхушками елей забрезжил рассвет. Рука Анюты потянулась к щеке. Стэф вздохнул. Она тоже вздохнула, сказала со смирением: – Пойду я, наверное. Не хочу, чтобы как в прошлый раз… Не хочу, чтобы ты видел… Больно это…

– Иди. Спасибо за подарок.

– Я другой принесу… – Ногти Анюты впились в кожу, по щеке покатились первые кровавые капли. – Не тебе, а мамке… Травки для её чая… Чтобы вкуснее был… Там много не надо… Щепотки хватит… – Из ясных Анютиных глаз катились слёзы. – Если вспомню…

Она отступила ещё на шаг. Волосы её уже дымились и потрескивали.

– Отвернись, Стёпочка, – простонала она. – Отвернись, а лучше уходи. Пахнешь ты уж больно вкусно. – Чернеющие от внутреннего жара губы Анюты растянулись в хищной ухмылке, обнажая крепкие зубы. – А на болото не суйтесь! – сказала она уже совсем другим, лишённым души голосом. – Хозяин не любит, когда вмешиваются… Когда отнимают то, что его по праву… Прячься, Стёпочка! – На мгновение, на долю секунды откуда-то из тёмных дымящихся далей вернулась Анюта. – Выпей моей травки и забудь…

Дальше он не смотрел и не слушал. Не потому, что было страшно или противно, а потому, что было до одури жалко эту простодушную женщину. И потому, что было невыносимо наблюдать, как это простодушие сменяется лютой злобой.

Стэф захлопнул дверь в тот самый момент, когда из рассветного тумана к нему ринулась уже не Анюта, а ненасытная, пышущая жаром тварь. Дверь содрогнулась, но ожидаемо устояла. Домик у Змеиной заводи был не просто домиком, он был неприступной крепостью, форпостом между миром живых и миром мёртвых. Так уж вышло, что они с Аресом заступили тут на вахту…

Глава 9

Арес вынырнул из сна, тёмного и холодного, как болотная вода, задышал часто и глубоко, перекатился на бок, потом встал на четвереньки. На одно прекрасное мгновение ему показалось, что кошмар – это самое страшное из случившегося с ним в этом проклятом месте. А потом вернулись воспоминания. Вслед за ними пришла боль. Она была такая колючая, такая невыносимая, что захотелось вернуться в пахнущие болотной тиной пучины кошмара. Пришлось затаиться и переждать, пока первая волна отчаяния схлынет, оставив после себя серую пену похмелья.

Арес застонал и открыл глаза. Комнату заливал приглушённый свет. Наручные часы показывали половину седьмого утра. По полу тянуло сыростью от распахнутой настежь входной двери. Арес встал. Придерживая одной рукой раскалывающуюся голову, а второй цепляясь за стены, он вышел из дома.

Стэф стоял по щиколотки в воде. Взгляд его был устремлён вдаль.

– Проснулся? – спросил он, не оборачиваясь.

Арес кивнул, не заботясь о том, увидит Стэф его кивок или нет. В голове будто взорвалась петарда. В ушах зазвенело. Сколько они вчера выпили? Не настолько много, чтобы чувствовать себя так паршиво. Или это не из-за вискаря? Думать об истинных причинах своего состояния Арес себе запретил. По крайней мере, до первой чашки кофе.

Кофе сварил Стэф. Сварил кофе, пожарил яичницу с беконом, намазал маслом бутерброды, велел:

– Ешь! Через полчаса выдвигаемся.

– Куда? – Отвращение у него пока не вызывал только кофе. С него Арес и начал.

– Туда. – Стэф придвинул к себе огромную тарелку, принялся неспешно и как-то до отвращения деловито есть.

– На болото? – Арес взял бутерброд, сделал большой глоток крепчайшего кофе.

– Да.

– Реализовывать твой план мести? – Кофе оказался горький и неожиданно живительный.

– Решим на месте.

– В прошлый раз на месте мы потеряли Аграфену. – Арес знал, что несправедлив, что Аграфена всё решила сама, но не мог простить ни Стэфа, ни себя. Она решила, а они должны были её защищать. Всеми силами…

– В этот раз мы никого не потеряем. – Стэф не обиделся. Стэф огладил свою косматую бородень и глянул на часы.

– А давай в этот раз мы кого-нибудь найдём… – буркнул Арес, ненавидя себя всем сердцем.

– Посмотрим. – Стэф продолжил есть, а когда расправился с завтраком, встал из-за стола и сказал: – Доедай и собирайся. Я буду через четверть часа.

Он вернулся, как и обещал, ровно через пятнадцать минут. Вернулся совсем другим человеком. Настолько другим, что Арес не сразу его узнал. Стэф сбрил свою поповскую бородень, а длинные волосы стянул в хвост. Сейчас, без бороды и усов, он выглядел моложе на добрый десяток лет. Моложе и современнее.

– Задолбался цепляться бородой за ветки? – спросил Арес скорее по инерции, чем из интереса.

– Просто время вышло. – Ответ Стэфа был туманный, но уточнять подробности Арес не стал. – Возьми с собой карту.

– Взял. – Он похлопал себя по нагрудному карману и добавил: – Я помню дорогу.

– Такую дорогу невозможно запомнить.

– Я помню, – упрямо повторил Арес и вышел из дома.

Он и в самом деле помнил дорогу. И не было в этом никакой мистики. Просто у него была очень хорошая память. А ещё он умел с филигранной точностью сопоставлять план местности с самой местностью.

Шли молча. Стэф думал о чём-то своём, а Арес старался вообще не думать. Получалось плохо и очень энергозатратно. Он не мог не думать об Аграфене. Не мог выбросить её из головы. Не мог позволить себе смириться с её смертью. Хотелось выть и крушить всё на своём пути. Выть было как-то не по-мужски, а крушить на пути было особо нечего.

– Стэф, ты взял с собой динамит? – спросил он, когда они вышли к большой воде.

– Зачем?

– Чтобы взорвать к чёртовой матери эту тварь!

Он поднял с земли камень, с силой зашвырнул его в болото. Камень ушёл под воду бесшумно. Какое-то время на поверхности даже не было видно концентрических кругов от его падения. Круги появились, когда Арес уже собирался отвернуться. Это были странные, несоразмерные с брошенным камнем круги. Они выглядели так, словно не камень ушёл на дно болота, а со дна болота что-то поднималось. Что-то большое, древнее и смертельно опасное.

– Бежим! – Стэф дёрнул его за рукав, потянул прочь от берега. – Валим отсюда!

Аресу не хотелось валить. Ему хотелось взглянуть в глаза этой твари. В огромный жёлтый змеиный глаз… который наблюдал за Аресом из толщи воды. Смотрел немигающим, гипнотизирующим взглядом. Один только этот глаз Арес и видел. Всё остальное извивалось и клубилось в тёмных и бездонных болотных глубинах. Арес шагнул к кромке воды. Чтобы исполнить своё желание, посмотреть в глаза своему заклятому врагу. В этот огромный жёлтый глаз посмотреть…

В чувства его привела боль. Стэф отвесил ему оплеуху, от которой у Ареса зазвенело в ушах.

– Приди в себя! – рявкнул Стэф. – Оно тебя гипнотизирует! Уходим!

И потащил силой, почти волоком. Чем дальше он оттаскивал Ареса от кромки воды, тем легче становилось дышать, тем слабее становилось до этого почти невыносимое желание войти в воду и идти, идти. Идти до тех пор, пока ладонь не коснётся скользкой роговицы, пока рука по локоть не погрузится в чёрный вертикальный зрачок. Вот такие у Ареса были фантазии. Или не фантазии, а галлюцинации?..

Отдышались они, лишь оказавшись далеко от большой воды.

– Ты тоже это видел? – спросил Арес.

– Видел. – Стэф вытер струящийся по лбу пот.

– Оно… настоящее?

– Не знаю.

– Это не болото… Это какой-то чёртов Солярис!

– Может и так. – Стэф искоса глянул на Ареса, а потом спросил: – Идём дальше?

– Идём!

Аресу нравилось идти. Это давало ощущение движения к цели, а ещё притупляло боль.

– Нужно было гасить эту тварь прямо там, – сказал он оглянувшись.

– Не думаю, что получилось бы. Ты сам сказал, что болото похоже на Солярис. Мы ничего не добьёмся, уничтожив лишь одно из его порождений.

– Какой у тебя вообще план? – Наверное, об этом нужно было спросить в самом начале пути, но Арес спросил сейчас.

– Я ещё сам до конца не понимаю, – сказал Стэф.

– Но план у тебя есть? Хоть какой-нибудь?

– Хоть какой-нибудь есть. Для начала мне нужно попасть в болотный домик.

Больше Арес вопросов не задавал. Под пристальным взглядом Стэфа сверился с картой и молча пошагал вперёд. Идти оставалось совсем недолго, но путь делался всё опаснее, всё непредсказуемее. С каждым шагом становилось всё тяжелее. И не из-за этой непредсказуемости, а из-за неминуемости того, что очень скоро они снова увидят место, где погибла Аграфена. О том, как она погибла, в каких муках, Арес боялся даже подумать.

К болотному домику они вышли, когда солнце было уже в зените. Но сюда, на болото, его свет добирался уже изрядно ослабевшим. Жары тут тоже не было. Ощущение, что это гиблое место накрыто каким-то невидимым куполом, усилилось многократно. Арес замер, не решаясь ни войти в домик, ни подойти к воде. Стэф толкнул болтающуюся на одной петле дверь. Та надрывно заскрипела. От этого скрипа заложило уши. Захотелось зажать их руками. Арес на мгновение замер перед дверным проёмом, а потом вслед за Стэфом шагнул в непроглядную темноту.

Непроглядной темнота казалась лишь на первый взгляд. Глаза к ней привыкли очень быстро. Уже через пару мгновений Арес различил очертания предметов, а потом картинка сделалась чёткой и резкой.

Стэф стоял перед столом. В руках у него была всё та же древняя листовка. Наверное, он забыл её здесь вчера. Арес подумал, что именно за этим клочком бумаги они и вернулись. Конечно, Стэф не производил впечатления человека, склонного к сантиментам, но кто знает?

– Ну что? – спросил Арес. – Зачем мы здесь?

– Мы здесь вот за этим. – В голосе Стэфа отчётливо слышалось изумление пополам с радостью. – Я был прав!

– В чём ты был прав? – Арес подошёл к столу. – Что такого…

Он не закончил. Взгляд его остановился на листовке. Что-то изменилось…

– Ты это видишь, Арес? – спросил Стэф шёпотом.

Арес видел! Слово «хорошо» в записке было дописано до конца.

– Это же не ты? – Он с недоверием посмотрел на Стэфа.

– Нет. – Стэф покачал головой. – Это не я. И карандаш вы с Аграфеной вчера так и не нашли.

– А кто тогда? – Арес поднял с пола табурет, уселся на него, упёрся локтями в стол.

– Я думаю, это она. – Взгляд Стэфа был победный и ошалелый одновременно.

– Она – это кто? Марь? – Арес всё ещё ничего не понимал.

– Она – это Стеша, – сказал Стэф, садясь на соседний табурет и придвигая к себе листовку.

– Стеша?.. Ты прости меня, конечно, мы тут уже всякого навидались… Но ты же не думаешь, что получаешь сообщения с того света?

Стэф привычным жестом попытался поскрести бороду, а потом усмехнулся и мотнул головой.

– Когда ты сказал, что мы будем искать Стешу, я был уверен, что мы будем искать её… могилу или останки, – продолжил Арес. – А мы что ищем? Призрака?

– Мы ищем Стешу, – медленно ответил Стэф. Казалось, что в этот момент он снова думает о чём-то своём.

– Столетнюю бабульку, чудом выжившую на болоте и дотянувшую до наших дней?

– В том, что выжившую, я абсолютно уверен с того момента, как прочёл самую первую записку из фляжки.

– А в чём ты не уверен?

– В том, что она столетняя бабулька.

Наверное, впервые за эти сутки Ареса отпустило то свербящее чувство пустоты, которое поселилось в его душе со вчерашнего дня. Наверное, впервые за эти сутки он почувствовал себя прежним.

– А сколько ей сейчас, по-твоему? – спросил он осторожно. – И где она скрывается?

Он оглядел домик, словно надеялся обнаружить здесь столетнюю Стешу.

– Я думаю, ей чуть больше двадцати. – С каждым словом голос Стэфа звучал всё увереннее. – А где она скрывается, я пока не могу понять.

– Мне бы сейчас твоего вискаря. – Арес сжал голову руками. – Что-то я туго соображаю.

– Не переживай, не ты один. – Стэф криво усмехнулся и предложил: – Давай тогда по порядку, да?

– Было бы замечательно. Люблю порядок.

– Я тебе уже рассказывал, что чувствую особенные вещи.

Арес молча кивнул. Он и сам чувствовал особенные карты.

– Так было с купленной у тебя флягой. Так было с запиской. У вещей с историей совершенно уникальная энергетика. Я могу определить дату создания того или иного предмета почти безошибочно. С погрешностью в несколько лет, если дело касается последнего столетия, и с погрешностью в несколько десятилетий, если вещь совсем древняя.

– Полезное умение, – сказал Арес. – Завидую.

– Не стоит. С некоторых пор вместе с информацией о предмете я получаю ещё и информацию о человеке, который последним держал его в руках. Поверь, иногда такое лучше не знать. Особенно, если человек умер насильственной смертью. Спектр ощущений незабываемый…

Стэф замолчал, словно вспоминал последнюю особенную вещь, которую держал в руках. А может, и в самом деле вспоминал.

– И? – не выдержал Арес.

– Девушка, написавшая ту записку, была одновременно жива и мертва, – в голосе Стэфа звучала растерянность.

– Это как?

– Сложно объяснить. Я чувствовал её смерть.

– Как она умерла? – По хребту потянуло холодом. Арес помимо воли обернулся. Но в дверном проёме не было ни живых, ни мёртвых. Никого.

– Она утонула.

– Утонула… – Теперь холодом сковало не только хребет, но и ноги. Словно Арес сунул их в бак с колотым льдом.

Стэф кивнул и продолжил:

– Да, я чувствовал её агонию. Но в то же время я точно знал, что записка была написана недавно. От силы пару месяцев назад.

– Ты хочешь сказать, что эта твоя Стеша умерла всего пару месяцев назад? – Арес пошевелил пальцами на ногах, пытаясь восстановить в них кровообращение.

– Я хочу сказать, что от записки шло тепло.

– То есть она не умерла?

– Выходит так.

– Но при этом ты видел её смерть?

– Чувствовал.

– Может быть, это была клиническая смерть? – Кончики пальцев закололо сотней иголочек, а ледяной панцирь, сковавший позвоночник, начал медленно таять. – Она утонула, но как-то не до конца?..

– Что-то вроде того. И мне стало любопытно.

– А потом ты понял, что эта история и эта девушка имеют отношение к твоему деду?

– А потом я понял, что должен её отыскать.

– И мы попёрлись на Змеиную заводь.

– Именно так. – Стэф говорил и рылся в карманах куртки. – И я решил провести эксперимент. Я написал записку, сунул её в ту самую флягу, а флягу зашвырнул в воду.

– Ещё одно послание в бутылке, – пробормотал Арес.

– Ну, что-то вроде того.

– А что ты написал, если не секрет?

– Не важно, что я написал. Важно другое. Утром следующего дня, как раз когда явился Командор, я получил ответ.

– Охренеть… – Лёд не просто растаял, лёд испарился, оставляя жар во всём Аресовом теле.

В книгах Угву многое было непонятно, но он рьяно демонстрировал, что читает. Далеко не все понимал он и в разговорах Хозяина с друзьями, но все равно слушал и запоминал, что мир не должен оставаться равнодушным к убийству чернокожих в Шарпвилле; что над Россией сбит самолет-разведчик — и поделом американцам; что де Голль делает глупости в Алжире; что ООН никогда не избавится от Чомбе[13] в Катанге. То и дело Хозяин вставал, поднимал руку с бокалом и повышал голос. «За храброго чернокожего американца, принятого в Университет Миссисипи!» «За Цейлон и первую в мире женщину-премьера!» «За Кубу, победившую американцев в их же игре!» Угву нравилось слушать перезвон бокалов и пивных бутылок.

– Тебе ответила… она? Стеша?

– Да.

По выходным собиралось больше гостей, чем по будням, и, когда Угву приносил им выпить, Хозяин иногда представлял его — ясное дело, по-английски: «Угву помогает мне по хозяйству. Очень смышленый парень». Угву молча откупоривал пиво и кока-колу, а гордость теплой волной разливалась по всему телу от кончиков пальцев. Особенно льстило ему, когда Хозяин представлял его иностранцам — скажем, мистеру Джонсону с Карибского моря, который заикался, или профессору Леману, гнусавому белому американцу с глазами пронзительно-зелеными, как молодая листва. В первый раз его увидев, Угву оробел — он думал, глаза цвета травы бывают только у злых духов.

Стэф вытащил из кармана сложенный вчетверо листок бумаги, развернул, протянул Аресу. На листке тем же аккуратным, уже знакомым почерком было написано «Я в болотном домике».

– Я спросил, где мне её искать. И вот что она ответила, – сказал Стэф и потёр гладко выбритый подбородок.

Очень скоро Угву запомнил самых частых гостей и стал приносить их любимые напитки, не дожидаясь приказа Хозяина. Индус доктор Патель всегда пил пиво «Голден Гинеа» с кока-колой. Хозяин называл его Док. Когда Угву приносил орех кола, Хозяин, прежде чем благословить орех на игбо, каждый раз говорил: «Знаете, Док, орех кола по-английски не понимает». Доктор Патель неизменно хохотал от души, откидываясь на спинку дивана и дрыгая коротенькими ножками, будто впервые слышал шутку. Но когда Хозяин, расколов орех, пускал по кругу блюдце, доктор Патель всегда брал дольку и прятал в карман; при Угву он ни разу не съел орех.

– Болотный домик. – Арес снова повертел головой. – Это же он, правда?

Захаживал долговязый профессор Эзека; голос у него был очень сиплый, почти шепот. Свой бокал он всегда подносил к свету, проверяя, хорошо ли Угву его вымыл. Он то приходил с бутылкой джина, то просил чаю и разглядывал сахарницу и банку сгущенки, бормоча: «Свойства бактерий поистине удивительны».

– Надеюсь, да. – Стэф кивнул.

Был еще Океома, заходил чаще всех и засиживался дольше остальных. На вид самый молодой из гостей, он всегда носил шорты, а его густые волосы с косым пробором были еще длиннее, чем у Хозяина, только спутанные, будто их редко касалась расческа. Океома пил фанту. Иногда он читал вслух свои стихи, держа в руках кипу листов, и Угву сквозь щелку в кухонной двери видел, как все слушают с неподвижными лицами, боясь дохнуть. Потом Хозяин, хлопая, восклицал: «Голос поколения!» — и аплодисменты продолжались, пока Океома не обрывал их резко: «Хватит!»

– Ты из-за этого так рвался сюда? Ты рассчитывал найти тут её?

– Да.

Наконец, была мисс Адебайо; она пила бренди, как Хозяин, и вовсе не походила на сотрудницу университета, какими представлял их Угву. О сотрудницах университета ему рассказывала тетушка. Уж она-то знала, ведь днем работала уборщицей на факультете естественных наук, а по вечерам — официанткой в университетском клубе, и еще преподаватели иногда приглашали ее убирать в своих домах. Тетушка говорила, что женщины из университета держат на полках снимки студенческих лет из Ибадана, Англии и Америки, на завтрак едят недоваренные яйца, носят парики с прямыми волосами и длинные платья по щиколотку. Она рассказывала, как однажды на вечеринку в университетский клуб приехала пара на красивом «пежо-404» — мужчина в модном кремовом костюме и женщина в зеленом платье. Все залюбовались, когда они вылезли из машины и пошли рука об руку, но тут с головы женщины ветром сдуло парик. И все увидели, что она лысая. «А все потому, — говорила тетушка, — что расправляют волосы раскаленными расческами. Вот и остаются без волос».

– Спустя почти сто лет после… исчезновения?

– Да.

Угву представлял лысую женщину красавицей со вздернутым носиком, а не с приплюснутым, как у всех. Воображал хрупкость неземную, мысленно видел женщину, у которой смех, голос, дыхание — все нежнее цыплячьего пуха. Но совсем иные женщины встречались ему в гостях у Хозяина, на улице и в магазинах. Почти все носили парики (только некоторые заплетали волосы в косички) и вовсе не походили на хрупкие тростинки. Все шумные, горластые, а самая шумная — мисс Адебайо. По фамилии можно было и так догадаться, что она не игбо, а однажды Угву встретил ее со служанкой на рынке, и обе тараторили на йоруба. Мисс Адебайо предложила подвезти Угву до университетского городка, но Угву поблагодарил и сказал, что возьмет такси, ему надо еще много чего купить. На самом-то деле все нужное он уже купил, просто не хотел ехать с ней в машине, ему не нравилось, что в гостиной она всегда пытается перекричать Хозяина, вызвать на спор. Угву всякий раз сдерживался, чтобы не крикнуть ей из кухни: «Заткнись!» — особенно когда она называла Хозяина софистом. Угву не знал, что значит софист, но все равно огорчался. Не нравились Угву и ее взгляды в сторону Хозяина. Даже если говорил кто-то другой, она все равно смотрела на Хозяина. Как-то раз Океома разбил бокал, и Угву зашел убрать осколки. Уходить он не спешил — слушать разговоры лучше в гостиной, чем на кухне, тем более что профессора Эзеку из кухни и вовсе не слышно.

– А нашёл ещё одну записку?

— Необходим всеафриканский отклик на события в Южной Африке… — говорил профессор Эзека.

– Да. Но ещё вчера эта записка определённо была старше той, которую я достал из фляги.

Хозяин перебил его:

– А сегодня? – Арес уже знал ответ.

— Знаете ли, панафриканизм — на самом деле выдумка европейцев.

– А сегодня она новее.

— Вы уходите от темы. — Профессор Эзека с обычным самодовольством покачал головой.

– Из-за вот этого дописанного слова?

— Может быть, и выдумка европейцев, — вмешалась мисс Адебайо, — но по большому счету все мы — одна раса.

– Да. И вчера здесь были какие-то высохшие цветы, а сегодня их нет. – Стэф смотрел на гранёный стакан, стоящий на подоконнике.

— По какому такому счету? — переспросил Хозяин. — По большому счету белого человека! Неужели не видно, что все мы разные и только для белых мы на одно лицо?

– Цветы? – повторил Арес удивлённо. – Цветы в партизанском укрытии?

Угву замечал, что Хозяин легко срывался на крик, а после третьей рюмки бренди начинал размахивать руками и мало-помалу съезжал на самый краешек кресла. По ночам, когда Хозяин уже спал, Угву садился в его кресло и, подражая ему, беседовал с воображаемыми гостями, тщательно выговаривал слова «деколонизация» и «всеафриканский» и тоже ерзал в кресле, пока не оказывался на самом краю.

– Странно, правда? – Стэф усмехнулся.

— Разумеется, все мы похожи в одном — нас притесняют белые, — сухо сказала мисс Адебайо. — И панафриканизм — самый разумный ответ.

– Как минимум необычно. И ты точно помнишь, что вчера цветы были, а сегодня исчезли? Ты уверен? Тебе не показалось?

— Да-да, конечно, но я о том, что африканец по-настоящему отождествляет себя лишь со своим племенем, — ответил Хозяин. — Я нигериец, потому что белые создали Нигерию и назвали меня нигерийцем. Я черный, поскольку белые делят людей на расы, чтобы подчеркнуть свое отличие от нас. Но прежде всего я — игбо, ведь наш народ существовал и до прихода белых.

– Да, я уверен. И цветы – ещё одно, хоть и косвенное, доказательство, что Стеша была в этом домике.

Профессор Эзека, сидевший нога на ногу, хмыкнул, покачал головой.

– А почему она такая… – Арес замолчал, пытаясь правильно сформулировать свою мысль. – Почему эта твоя Стеша такая немногословная? Не могла, что ли, написать полноценное письмо?

— Но лишь благодаря белым вы осознали себя как игбо. Национальная идея игбо появилась, чтобы противостоять господству белых. Поймите, племя сегодня — точно такой же продукт колониализма, как государство и раса. — Сняв левую ногу с правой, профессор Эзека забросил правую на левую.

— Национальная идея игбо существовала задолго до белых! — закричал Хозяин. — Расспросите старейшин в родной деревне о вашей истории!

Стэф пожал плечами.

— Вся беда в том, что Оденигбо — националист до мозга костей, надо его утихомирить, — сказала мисс Адебайо. И изумила Угву до крайности: вскочила со смехом, подошла к Хозяину и зажала ему рот рукой. И простояла, как показалось Угву, целую вечность, прилепив ладонь к губам Хозяина. Угву представил, как на ее пальцах остается слюна Хозяина вперемешку с бренди. Ошеломленный, он собрал осколки бокала. А Хозяин сидел как ни в чем не бывало, покачивая головой, будто находил эту сцену очень забавной.

– Наверное, не могла. Может, у неё заканчивался грифель в карандаше. А может, есть какой-то лимит. Я этого не знаю. Но теперь я точно знаю другое: в этом месте можно утонуть и одновременно выжить. – Он посмотрел на Ареса тяжёлым, полным уверенности и надежды взглядом.

С той поры мисс Адебайо стала совсем невыносимой и все больше походила на летучую мышь: острая мордочка и цветные платья, хлопающие вокруг нее крыльями. Угву подносил ей бокал в последнюю очередь, а когда она звонила в дверь, не спешил открывать, долго и тщательно вытирая руки кухонным полотенцем. Он боялся, что мисс Адебайо выйдет за Хозяина замуж, приведет в дом горничную йоруба, уничтожит его грядку с зеленью и станет указывать, что готовить. Боялся, пока не услышал разговор Хозяина с Океомой.

– Аграфена?.. – Во рту враз пересохло. – Ты думаешь, она может быть ещё жива?..

— Домой она сегодня явно не торопилась, — говорил Океома. — Nwoke m,[14] так ты точно не хочешь с ней переспать?

Стэф кивнул, а когда заговорил, голос его звучал всё сильнее, всё увереннее:

— Не болтай чепухи.

– Немцы искали на болоте вход в Шамбалу. Коренные жители уверены, что на болоте живёт загадочная Марь. Тебе пришёл в голову Солярис. Мы с тобой видели достаточно, чтобы понимать, насколько тут всё сложно устроено. Аграфена и Стеша – очень особенные девочки. У них в генах зашит какой-то особый код, позволяющий открывать двери, в которые обычным людям никогда не войти. Так?

— Не бойся, в Лондоне никто не узнает.

— Послушай…

– Так! – Арес только сейчас осознал, что всё это время забывал дышать, и сделал глубокий вдох.

— Знаю, она не в твоем вкусе. И вообще ума не приложу, что женщины в тебе находят.

– Что мы знаем из истории? – продолжил Стэф. – Их, таких необычных, было всего несколько: Серафим, баба Марфа, её внучки Стефания и Катерина.

Океома засмеялся, и у Угву отлегло от сердца. Он не хотел, чтобы мисс Адебайо — или другая женщина — водворилась в доме и нарушила привычный ход их жизни. Иногда по вечерам, когда гости расходились раньше обычного, Угву устраивался на полу в гостиной и слушал рассказы Хозяина. Говорил Хозяин обычно о чем-то мудреном, словно из-за бренди забывал, что Угву — не один из его гостей. Но Угву было все равно, лишь бы слушать его густой голос, плавную речь, пересыпанную английскими словами, смотреть, как поблескивают толстые стекла очков.

– Ещё Феликс Фишер.

Угву служил уже четыре месяца, когда однажды Хозяин объявил:

– Нет, Фишер был самым обыкновенным. Просто знал чуть больше остальных. Думаем дальше. Стеша и Серафим сгинули на болоте. Баба Марфа и Катя какое-то время жили в доме у Змеиной заводи, а потом тоже пропали.

— На выходные ко мне приезжает особенная гостья. Особенная. В доме должна быть чистота. Все блюда я закажу в университетском клубе.

– Переехали?

— Но, сэр, я и сам могу приготовить, — вскинулся Угву, почуяв неладное.

– Девочка, вероятно. А вот старуха… – Стэф с сомнением покачал головой. – Она бы ни за что не уехала из того дома.

— Она вернулась из Лондона, друг мой, и любит рис, приготовленный по-особому. Кажется, жареный. Вряд ли у тебя получится как надо. — Хозяин направился к двери.

– Почему?

— Получится, сэр, — горячо заверил Угву, хотя впервые услышал про жареный рис. — Можно я приготовлю рис, а вы принесете курицу из университетского клуба?

– Потому что она до последнего верила, что её старшая внучка не могла погибнуть на болоте. Думаю, она ждала её возвращения до самой своей смерти.

— Вот оно, искусство переговоров! — произнес по-английски Хозяин. — Ладно уж, готовь рис.

– Ну, допустим. А что стало с Катериной? – спросил Арес. – Ты выяснил?

— Да, сэр.

– Выясняю. Мои люди ищут её или её потомков. И как только найдут, мы с тобой узнаем об этом первыми.

В тот день Угву вымыл полы и вычистил туалет, как всегда, старательно, но Хозяин сказал, что в доме грязно, сбегал еще за одной банкой порошка для ванны и спросил сердито, почему грязь между плитками. Угву вновь принялся драить. С него градом катил пот, рука заныла от усердия. В субботу, стоя у плиты, он злился: никогда еще Хозяин не жаловался на его работу. А всему виной гостья — такая, видите ли, особенная, что он, Угву, недостоин для нее стряпать. Подумаешь, только что из Лондона!

– Ладно, с этим понятно! – Аресу не терпелось перейти к самому важному, самому волнующему. – Что с Аграфеной?!

– Я думаю, где-то здесь, – Стэф огляделся, – проходит граница между мирами или измерениями. Где-то здесь есть проход или дверь.

Когда в дверь позвонили, Угву выругался про себя: чтоб ты дерьма объелась! Раздался громкий голос Хозяина, по-детски радостный, потом — тишина, и Угву представил Хозяина в обнимку с той уродиной. Но, услышав ее голос, застыл как вкопанный. Он-то думал, что Хозяин говорит по-английски лучше всех, что с ним никто не сравнится — ни профессор Эзека, которого почти не слышно, ни Океома, говоривший на английском с интонациями и паузами игбо, ни Патель, бубнивший под нос. Даже белому профессору Леману далеко было до Хозяина. Английский в устах Хозяина звучал как музыка, но то, что исходило из уст гостьи, было чудом. Язык высшей пробы, блестящий, благородный; так говорят дикторы по радио — плавно и отчетливо. Она будто нарезала острым ножом ямс: каждое слово, как каждый ломтик, — само совершенство.

– Где?

— Угву! — позвал Хозяин. — Принеси кока-колу!

– Мне кажется, под водой. Перед исчезновением они обе оказались в воде.

Угву вошел в гостиную. От гостьи пахло кокосом.

Угву поздоровался еле слышно, не поднимая глаз.

– Аграфену в воду загнали эти твари! – Арес не мог больше сидеть. Надежда заставляла его рваться в бой. Оставаться на месте не было никаких сил! – Вспомни, как действовали псы! Они не нападали, хотя могли порвать нас в клочья.

— Kedu?[15] — спросила она.

– Они просто изолировали Аграфену и заставили её сесть в лодку.

— Хорошо, мэм.

Стэф тоже вскочил на ноги, не говоря ни слова, ринулся вон из домика. Арес ринулся следом.

Угву так и не взглянул на нее. Пока он откупоривал бутылку, Хозяин что-то сказал, и гостья засмеялась. Угву приготовился налить ей в бокал холодной кока — колы, но она прикоснулась к его руке:

Почерневшая от времени, но всё ещё крепкая лодка стояла, уткнувшись острым носом в поросший осокой берег. Та самая лодка…

— Rapuba, не беспокойся, я сама.

Ладонь ее была чуть влажная.

– Это она? – спросил Арес, присаживаясь на корточки перед лодкой и проводя ладонью по её отполированному почти до лакового блеска чёрному боку. – А вдруг это не лодка, а лифт? Ну, типа между мирами или измерениями?

— Да, мэм.

— Твой хозяин рассказывал, как чудесно ты за ним ухаживаешь, Угву. — Ее игбо звучал мягче, чем английский, и Угву был разочарован, услыхав, как непринужденно лилась ее речь. Уж лучше бы она изъяснялась на игбо с трудом; Угву не ожидал, что безукоризненный игбо может соседствовать со столь же безупречным английским.

– Не попробуем, не узнаем!

— Да, мэм, — промямлил он, по-прежнему глядя в пол.

Стэф оттолкнул лодку от берега и забрался внутрь. Арес запрыгнул следом, нашарил на дне вёсла, пристроил их в уключины, сделал широкий гребок. Лодка не тронулась с места. Арес сделал ещё один гребок. Ничего не изменилось.

— Чем ты нас угостишь, друг мой? — спросил Хозяин, хотя и так знал. Голос у него был такой сладкий, что аж противно.

– Дай-ка я! – Стэф уселся на его место и взялся за весла.