Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Теккерей Уильям Мейкпис

Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи (книга 1)

Уильям Мейкпис Теккерей

Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи,

составленное Артуром Пенденнисом, эсквайром (книга 2)

Перевод Р. Померанцевой

Роман

Книга вторая

^TГлава XXXIX^U

Среди художников

Без сомнения, на склоне лет Клайв Ньюком будет вспоминать свою жизнь в Риме, как один из счастливейших периодов, подаренных ему судьбой. Простота тамошней студенческой жизни, величавая и проникновенная красота окружающей обстановки, увлекательность занятий, приятное общество друзей, вдохновленных радостью общего труда, работа, размышления а после - отдых и дружеская пирушка сделали бы всякого молодого живописца счастливейшим из смертных, сознавай он только, как ему повезло. Работа начинающего художника по большей части восхитительно легка. Она не слишком утруждает мозг, а только занимает его приятными предметами. Подлинное вдохновение и творческий порыв потребны ему не часто, а именно - лишь тогда, когда молодой художник придумывает сюжет или строит композицию. Выполнение фигур и складок, умелое копирование линий, искусное штрихование карандашом, растушевка, распределение бликов и теней, подбор тонов, приятная процедура покрывания лаком и тому подобное, все это по преимуществу труд чисто физический. Подобные занятия, а также выкуривание надлежащего числа трубок и заполняют день будущего художника. Переступив его порог, вы, по всей вероятности, услышите, как он поет, работая за мольбертом. Какой юный адвокат, математик или богослов, позвольте узнать, может распевать над своими фолиантами, не отрываясь от дела? В каждом городе, где процветает искусство, имеются старички, которые в жизни не брали карандаша в руки, но почитают труд и общество живописца столь усладительными, что днюют и ночуют в мастерских, переходя от одного поколения художников к другому; они с превеликим удовольствием сидят и смотрят, как Джек рисует своего пиффераро или Том набрасывает углем контуры будущей картины, и много лет спустя, когда Джек уже обосновался на Ньюмен-стрит, а Том сделался членом Королевской Академии, они все так же сидят в этих мастерских подле новых художников и новых картин и рассказывают молодежи, что за чудесные ребята были их знакомцы Том и Джек. Поэт бежит в какой-нибудь заброшенный уголок и в тишине придумывает рифмы, а живописец может трудиться в кругу друзей. Какая-нибудь знаменитость, глава направления, скажем, Рубенс или Орас Бернс, может работать и в то же. время слушать чтение своего секретаря; толпа восторженных учеников, затаив дыхание, следит за движениями прославленной кисти, или тут же собралась компания восхищенных придворных дам и господ, коим время от времени он бросает любезное слово; и даже самый заурядный художник, бедняк-пребедняк, может работать за мольбертом в присутствии друга или молодой улыбчивой жены, что сидит возле него с рукодельем на коленях и своей болтовней или молчаливым участием скрашивает его труд.

Среди художников всех видов и рангов, обитавших тогда в Риме, мистер Клайв сыскал себе немало друзей и знакомых. Нередко случалось, что какой-нибудь умник оказывался на поверку весьма посредственным живописцем, а талантливый художник отнюдь не лучшим советчиком и другом. Иные из них не отдавали себе отчета в своем даровании, помимо воли достигали успеха и в какой-нибудь час без труда создавали такое, чего не сделать было другим и за полжизни. Были здесь молодые скульпторы, которые вовек не прочли ни строчки Гомера и все же брались судить о героическом искусстве Древней Греции и даже его развивать. Были юные живописцы с явной природной тягой к грубому юмору, комическим куплетам и ярмарочным забавам, а подражали они не иначе, как Микеланджело, переполняя свои полотна всякими жуткими аллегориями, пифиями, фуриями, демонами смерти и войны. Были патлатые парни, решившие, что возвышенного можно достичь лишь в манере Перуджино, и писавшие святых в аляповато-ярких одеждах, падавших жесткими складками, и с нимбами из листового золота. Наш приятель свел знакомство со всеми, кто подвизался в искусстве, невзирая на их вкусы и чудачества, и как свой заходил в мастерскую каждого, начиная от степенных маэстро и сеньоров - корифеев Французской и Британской академий и кончая юными неофитами, громившими стариков за стаканом дешевого вина в \"Лепре\". Какую бесшабашную, голодную, щедрую и веселую жизнь вели многие из них! Сколько выказывали остроумия, пусть несколько странного по форме, сколько дружелюбия и сердечности при этакой-то бедности! С какой важностью упоминал Карло о своем родственнике-маркизе и закадычном друге - герцоге! С какой гневной страстью повествовал Федериго о горьких обидах, нанесенных ему отечественной академией, этой кучкой торгашей, которые ничего не смыслят в высоком искусстве и в глаза не видали настоящей живописи! А как горделиво выступал Аугусто на балу у сэра Джона, хотя кто не знает, что фрак ему одолжил Фернандо, а штиблеты Луиджи! Стоило кому-нибудь из художников заболеть, с каким великодушием и благородством стекались друзья ухаживать за ним; они поочередно дежурили при нем в кризисные ночи, а потом собирали свои скудные гроши, чтобы помочь ему встать на ноги. Макс, так любивший франтить и ездить на карнавалы, отказался от сюртука и наемной коляски, чтобы пособить Полю. А Поль, когда ему удалось сбыть картину (по протекции Пьетро, позабывшего их недавнюю ссору и рекомендовавшего его комиссионеру), отдал Максу треть своих денег; другую треть он отнес Лазаро, не имевшему за зиму ни единого заказа, его бедной жене и детям, - и сказка опять началась сначала. Я слышал от Клайва про двух благородных молодых американцев, прибывших в Европу изучать искусство; когда один из них заболел, другой взял на себя заботу о безденежном друге и из шести пенсов, которые имел в день, тратил на себя всего лишь один, а остальное отдавал больному соотечественнику.

- Хотел бы я познакомиться с этим добрым самаря-нином, сэр, промолвил, покручивая ус, наш полковник, когда мы вновь свиделись с ним и сын рассказал ему эту историю.

Джей Джей, по своему обыкновению, молча и упорно работал изо дня в день и по многу часов на дню. Когда Клайв заходил утром в мастерскую, он заставал его уже там и там же оставлял, уходя. Вечерами, когда натурный класс закрывали и Клайв отправлялся развлекаться, Джей Джей зажигал лампу и продолжал свой счастливый труд. Его же влекли шумные ужины друзей; он предпочитал оставаться дома и редко ввечеру выходил за порог, разве что во время вышеупомянутой болезни Луиджи, когда просиживал все вечера у постели товарища. Джей Джей был так же удачлив, как и талантлив; светским господам нравился скромный юноша, и он имел немало заказов. Кружок художников в \"Лепре\" считал его скуповатым, но год спустя по отъезде его из Рима Лазаро и его жена, которые продолжали там жить, рассказали о нем другое. Клайв Ньюком, узнав об их бедственном положении, дал им, что мог; но Джей Джей дал больше; и Клайв принялся с тем же пылом расхваливать его щедрость, с каким всегда говорил о его таланте. Он обладал и впрямь счастливой натурой. Работа была его главной радостью. Самоотречение давалось ему легко. Удовольствия шли то, что принято понимать под этим словом, не имели для него особой притягательной силы. Светлые чистые мысли были его повседневными друзьями; созерцание природы - главным развлечением вне дома; забавой же ему служило множество всяких тонкостей его ремесла, неустанно его занимавших; он готов был вырисовывать каждый сучочек на дубовой панели, каждый лист апельсинового дерева, и лицо его озарялось улыбкой, а сердце радовалось всякой простой удаче. Вы неизменно заставали его сосредоточенным и безмятежным, и незатейливый светильник его девственной души всегда горел ровным пламенем; его не гасили порывы страсти, после коих так легко заблудиться во мраке. Земные странники, мы лишь изредка и на короткий миг встречаем на своем пути подобное воплощение непорочности и молча склоняем перед ним голову.

В нашем распоряжении находятся собственноручные письма Клайва Ньюкома, в которых он сообщает о своем намерении прожить два года в Италии, всецело посвятив себя изучению живописи. Помимо профессиональных, были у него и другие сокровенные причины оставаться подольше вдали от родины, - он надеялся таким образом исцелить томивший его сердечный недуг. Но перемена атмосферы частенько излечивает больного даже быстрее, чем он надеялся; к тому же установлено, что юноши, движимые благим намерением углубиться в занятия, подчас не исполняют его, отвлеченные от дела какой-нибудь случайностью: развлечением, обязательством иди иной достойной внимания причиной.

Два или три месяца юный Клайв усердно трудился в Риме над своими полотнами, втайне терзаемый, вероятно, муками испытанного им разочарования; он рисовал натурщиков, писал без разбора все, что только манило его глаз по ту и по ату сторону Тибра; работал до ночи в натурном классе - словом, был образцом для всех остальных молодых живописцев. Симптомы его сердечного недуга начинали слабеть. Он стал интересоваться делами товарищей; искусство оказывало свое целительное воздействие на его израненную душу, никогда, впрочем, не терявшую жизнеспособности. Встречи художников в Греческой кофейне и на частных квартирах были веселы, оживленны и приятны. Клайв курил свою трубку, выпивал стаканчик марсалы, пел соло и весело подтягивал в общем хоре, как самый беззаботный из мальчишек. Он был коноводом в кружке художников и их общим- любимцем; а чтобы люди любили тебя, уж конечно, необходимо, чтобы и ты, со своей стороны, относился к ним с приязнью.

Помимо художников, у него, как он сообщил нам, было в Риме еще и другое общество. Каждой зимой в этой столице собирается веселая в приятная колония англичан, разумеется, не всегда одинаково родовитая, светская и любезная. В год появления там Клайва несколько очень приятных семей проводило там зиму, расселившись вокруг площади Испании - этого пристанища всех иностранцев. Недавно, просматривая путевые записки почтенного мосье де Пельница, я нашел забавное сообщение о том, что сто двадцать лет назад этот квартал, эти улицы и дворцы (сохранившиеся почти в том же виде) были, как и нынче, местом обитания знатных иностранцев. С одним или двумя из этих господ Клайв успел свести знакомство еще на родине во время охотничьего сезона; других встречал в Лондоне в недолгий период своих светских выездов. Будучи юношей весьма подвижным, а посему изящно танцующим разные польки и прочее; располагая хорошими манерами и приятной внешностью, а также щедрым кредитом в банке принца Подокна или у другого какого-нибудь банкира, мистер Ньюком стал желанным гостем в этом римско-британском обществе и его столь же охотно принимали в благородных домах, где пьют чай и танцуют галоп, как и в дымных тавернах и захолустных квартирах, где сходились его бородатые друзья художники.

Встречаясь друг с другом изо дня в день и из вечера в вечер в картинных галереях и музеях, куда толпами стекаются туристы, а также в аллеях Пинччо и на церковных богослужениях, англичане, обитающие в Риме, поневоле сближаются между собой и даже порой начинают дружить. У них имеется своя читальня, в которой вывешиваются объявления с перечнем предстоящих на неделе экскурсий, праздников и церемоний: тогда-то открыты галереи Ватикана; назавтра - день такого-то святого; в среду - вечерня с музыкой в Сикстинской капелле; в четверг папа будет благословлять животных: коней, овец и прочую тварь; и стадо англичан несется смотреть, как освящают стадо ослов. Одним словом, древняя столица цезарей и святилище католиков, поражающее великолепием и обильное церемониями, поделено на участки и приспособлено для развлечения бриттов; и мы толпою бежим на торжественную мессу в соборе святого Петра или на пасхальную иллюминацию, точь-в-точь как, заслышав колокольчик, спешим в балаган поглядеть на бушменов или на фейерверк в Воксхолле.

В одиночку любоваться фейерверком или смотреть бушменов - скучнейшее занятие! По-моему, лишь немногие отважатся на подобную одинокую вылазку, большинство же предпочтет спокойно выкурить трубочку дома. Отсюда следует, что если Клайв ходил на все упомянутые зрелища, а он ходил, то, значит, ходил он в компании, а раз он ходил в компании и даже искал ее, то надо предполагать, что некое маленькое обстоятельство, огорчавшее его в Баден-Бадене, не доставляло ему прежних душевных тревог. По правде говоря, соотечественники наши в чужих краях приятней, чем дома, - они здесь отменно гостеприимны, любезны и преисполнены желания получать удовольствие и доставлять его. По шесть раз в неделю встречаете вы в тесном римском кружке какое-нибудь семейство, которое потом в огромном Лондоне не увидите и дважды в сезон. Когда же кончается пасха и все уезжают из Рима, вы прощаетесь со знакомыми, искренне опечаленные разлукой: в Лондоне вам приходится так нещадно разбавлять нектар своей любезности, что постепенно он совсем теряет природный вкус. Когда по очереди отбыли милые семейства, с коими Клайв провел столь приятную зиму, и карета увезла адмирала Фримена, чьих миловидных дочек он застал однажды в соборе святого Петра целующими ногу святого; и по улице проплыл семейный ковчег Дика Денби, со всеми прелестными маленькими Денби, славшими ему из окошек воздушные поцелуи; и эти три грации - мисс Баллиол, с которыми он провел как-то чудесный день в катакомбах; и прочие друзья, один за другим, покинули славную столицу с любезными словами, горячими рукопожатиями и обещаньями встретиться в другой, еще более славной столице на берегах Темзы, юный Клайв упал духом. Конечно, Рим есть Рим, но любоваться им лучше в своей компании; в Греческой кофейне по-прежнему дымили художники, но одних художников и табачного дыма нашему герою было мало. Коли мистер Клайв не Микеланджело и не Бетховен и его талант не сродни нелюдимому, мрачному, исполинскому гению, сияющему; как маяк, о подножье которого в бурю с грохотом разбиваются волны, тут уж ничего не поделаешь; он таков, каким создало его небо, - смелый, честный, веселый и общительный, и конечно же людям более угрюмого нрава он не придется по вкусу.

Итак, Клайв и его товарищ трудились на совесть с ноября и до конца апреля, когда наступила пасха, а с ней и блистательные торжества, коими римская церковь отмечает этот святой праздник. К этому времени альбомы Клайва были полны рисунков. Руины времен империи и средневековья; поселяне и волынщики; босоногие монахи с тонзурами; волосатые капуцины и столь же заросшие завсегдатаи из Греческой кофейни; живописцы, съехавшиеся сюда со всего света; кардиналы, их странные экипажи и свита; сам его святейшество (то был папа Григорий XVI); английские денди, гуляющие по Пинччо, и живописные римляне, члены местного охотничьего общества, - все это рисовал наш юноша и все это впоследствии вызывало восхищение его друзей. У Джей Джея было мало набросков, однако он написал две прелестные небольшие картины и продал их за такую хорошую цену, что служащие в банке принца Полониа обходились с ним весьма почтительно. У него имелось еще несколько заказов, и поскольку он достаточно поработал, то счел для себя возможным сопутствовать мистеру Клайву в увеселительной поездке в Неаполь, каковую тот полагал необходимой после своих грандиозных трудов. Последний, со своей стороны, не закончил ни одной картины, хотя начал не меньше дюжины, и оставил стоять лицом к стене; зато, как мы знаем, он делал эскизы, курил, обедал и танцевал. Итак, легонькая бричка была снова заложена и оба наши приятеля пустились в дальнейшее путешествие, провожаемые дружескими возгласами целой толпы братьев художников, собравшихся по этому поводу на торжественный завтрак в уютной гостинице близ Латернских ворот. Как они швыряли в воздух шапки и кричали - каждый на своем языке: \"Lebe wohl!\" {Прощай! (нем.).}, \"Adieu!\" и \"Помоги тебе бог, дружище!\". Клайв был среди этих артистов героем дня и баловнем всей их развеселой компании. Его рисунки они дружно признавали отличными, и общее суждение было таково, что он может все, только захоти!

Итак, пообещав скоро вернуться, они оставили великий город, который любят все, хоть однажды в нем побывавшие, и позднее тепло вспоминают, как родной дом. Друзья пролетели через Кампанью и восхитительные холмы Альбано, пронеслись по мрачным Понтийским болотам, остановились на ночлег в Террачине (совсем, кстати, не похожей на Террачину из \"Фра-Дьяволо\" в Ковент-Гарденской опере, что с огорчением отметил Джей Джей) и назавтра, промчавшись галопом мимо сотни старинных городов, которые понемногу обращаются в руины на живописных берегах Средиземного моря, и поднявшись к полудню на холм, увидали Везувий, чей величественный силуэт синел в туманной дали, увенчанный, точно флагом, легким дымком, тающим в безоблачной небе. И около пяти вечера (что удается тем, кто выезжает из Террачины с рассветом в сулит форейторам хорошие чаевые) наши путники прибыли в древний город, окруженный крепостной стеной и рвом, над блестящей водой которого изогнулись подъемные мосты,

- Вот и Капуя, - сказал Джей Джей, и Клайв разразился смехом, вспомнив свою Капую, которую он оставил тому назад несколько месяцев, а теперь казалось, что лет. Из Капуи в Неаполь ведет прекрасная прямая дорога, и наши путешественники добрались к ужину до этого города; и если они остановились там в гостинице \"Виктория\", то им было так уютно, как может только мечтаться джентльменам их профессии.

Местный пейзаж совершенно очаровал Клайва: когда он пробудился, глазам его предстало великолепное море, а вдали волшебный остров Капри, где среди аметистовых скал могли бы резвиться сирены; берег был унизан белыми домиками селений, сверкавшими как жемчужины над лиловой водой; а над этой ослепительной панорамой вздымался Везувий, и у вершины его играли облака; все вокруг было разубрано пышной зеленью - этим весенним подарком щедрой природы. Неаполь и его окрестности до того понравились Клайву, что в письме, отправленном через два дня после приезда, он сообщил мне о своем намерении остаться здесь навсегда и даже приглашал заглянуть в изумительную квартиру, которую приглядел себе в одном из соседних палаццо. Он был до того очарован красотой этих мест, что даже почитал отрадой скончаться здесь и быть похоронену, так восхитительно было кладбище, где вечным сном спали неаполитанцы.

Однако судьбе было неугодно, чтобы Клайв Ньюком остался до конца дней своих в Неаполе. Его римский банкир переправил ему несколько писем, каковые частью прибыли туда по его отъезде, частью же лежали \"до востребования\", и хотя имя адресата было весьма четко написано на них, почтовые чиновники, по своему обыкновению, не потрудились разглядеть его, когда Клайв посылал за своей корреспонденцией.

На одно из этих писем Клайв так и набросился. Оно пролежало на римской почте с октября месяца, хотя Клайв сто раз справлялся, нет ли ему писем. Это было то самое ответное письмецо Этель, о котором мы упоминали в предыдущей главе. В письмеце этом содержалось немногое - ничего, конечно, такого, что из-за девичьего плеча не могла бы прочитать Добродетель или бабушка. Это было простое и милое, чуточку грустное послание, где в скупых словах описывалась болезнь сэра Брайена и его нынешнее самочувствие; сообщалось, что лорд Кью быстро поправляется, - словно Клайв должен был знать о приключившемся с ним несчастье; далее в нем говорилось о сестрицах, братцах и о родителе Клайва, а кончалось оно сердечным пожеланием кузену счастья от искренне преданной ему Этель.

- А ты хвастался, что все кончено. Значит, не кончено, видишь, говорил друг и советчик Клайва. - Иначе, почему бы ты кинулся читать это письмо прежде других, Клайв! - Джей Джей внимательно всматривался в напряженное лицо Клайва, пока тот читал записку молодой девушки.

- Но откуда ты знаешь, от кого это письмо? - удивился Клайв.

- Ее имя написано на твоем лице, - отвечал его приятель, - пожалуй, я даже знаю, о чем в нем говорится. Право, Клайв, у тебя предательская физиономия!

- Да нет, все кончено. Только, видишь ли, когда человеку довелось пережить такое, - продолжал Клайв, заметно помрачнев, - ему очень... очень хочется получить весточку от Элис Грей и узнать, как ей живется, так-то, ДРУГ)- и он, как в былые времена, затянул: - \"Она другого любит, мне не видать ее!..\" - и, допев куплет до конца, рассмеялся. - Да-да, - говорил он, - это очень милая, бонтонная записочка; в ней изысканные выражения, Джей Джей, и очень правильные чувства. Каждое маленькое t перечеркнуто, и у каждого маленького i над головой точка. Просто образцовое упражнение, знаешь ли, за которое прилежный ученик, как рассказывается в старом учебнике чистописания, получает пирожное. Впрочем, ты, возможно, не по такой книжке учился, Джей Джей? А меня мой славный старик учил грамоте еще по своему букварю. Ах, стыд-то какой: от девицы письмо прочел, а отцовское ждет. Милый мой старик! - И он взял письмо со словами: - Прошу прощения, сэр. Всего пятиминутный разговор с мисс Ньюком, нельзя же было отказать ей - долг вежливости, сами понимаете! Между нами ничего нет. Это только этикет, клянусь вам честью и совестью! - Он поцеловал отцовское письмо и, еще раз воскликнув \"Милый мой старик!\", приступил к чтению следующего послания:

\"Твои письма, дорогой мой мальчик, доставляют мне несказанную радость: я читаю их и мне кажется, будто я слышу твой голос. Я не могу не признать, что нынешний _непринужденный стиль_ много лучше, чем _старомодная_ манера наших дней, когда мы адресовались к родителю со словами \"досточтимый батюшка\" или даже \"досточтимый сударь\", как то писали иные _педанты_, учившиеся со мной еще в заведении мистера Лорда в Тутинге, куда я ходил до школы Серых Монахов, хотя я отнюдь не уверен, что отцов чтили в те дни больше, нежели нынче. Я знаю одного отца, который предпочитает доверие почтению, и ты можешь величать меня, как тебе заблагорассудится, лишь бы ты доверял мне.

Твои письма доставили удовольствие не мне одному. На прошлой неделе я захватил с собой в Калькутту письмо за номером третьим, присланное из Баден-Бадена от пятнадцатого сентября, и не выдержал - показал его кое-кому на обеде у генерал-губернатора. Рисунок твой, изображающий старую русскую княгиню и ее мальчугана за картами, - просто блистателен. Полковник Бакмастер, личный секретарь лорда Бэгуига знал ее когда-то и утверждает, что сходство - поразительное. Твой рассказ об азартных играх и о том, как ты избавился от этого пристрастия, я прочел нескольким молодым знакомым. Боюсь, что негодники еще до завтрака садятся за кости и коньяк. То, что ты пишешь о юном Ридли, принимаю cum grano {С оговоркой (лат.).}. Его рисунки, по-моему, очень милы, но по сравнению с _некоторыми другими_... Однако молчу, а то как бы их автор не заважничал. Я расцеловал строки, приписанные в твоем письме милочкой Этель. С нынешней почтой я отправляю ей подробное письмо.

Если Поль де Флорак хоть сколько-нибудь похож на свою матушку, вы и должны были очень понравиться друг другу, Я знал его мать еще в юности, задолго до твоего рождения. Скитаясь уже сорок лет по свету, я не встречал женщины, которую счел бы равной ей по красоте и добронравию. Твоя кузина Этель напоминает мне ее; она столь же хороша, хотя и не так _обаятельна_. Да, это та седеющая дама с бледным лицом и усталыми глазами, которую ты видал в Париже. Пройдет еще сорок лет, настанет ваш черед, молодые люди, и головы ваши полысеют, как моя, или покроются сединой, как у мадам де Флорак, и вы склоните их над могилами, где мы будем спать вечным сном. Как я понял из твоего письма, молодой Поль находится в затруднительных обстоятельствах. Если он продолжает испытывать нужду, прошу тебя - будь его банкиром, а я _буду твоим_. Никто из ее детей не должен нуждаться, покуда у меня сыщется лишняя гинея. Не стану скрывать, сэр: когда-то она была мне дороже любого сокровища, - ведь это из-за нее с разбитым сердцем я уехал юношей в Индию. Так вот, если когда-нибудь и с тобой случится такая беда, помни, мой мальчик, что ты не _единственный_, кто это пережил.

Бинни пишет мне, что прихварывает; надеюсь, что вы с ним регулярно переписываетесь. Но что побудило меня заговорить о нем после воспоминаний о моей несчастной любви? Может, тайная мысль о маленькой Рози Маккензи? Она прелестная девочка, и Джеймс оставит ей хорошее наследство. Verbum sat {Сказанного довольно (лат.).}. Я хотел бы видеть тебя женатым, но не приведи бог, чтобы ты женился на куче золотых мохуров.

Упомянутые мохуры вызвали в моей памяти другое дело. Знаешь, я чуть было не потерял пятьдесят тысяч рупий, которые лежали у одного здешнего агента. И кто бы ты думал предупредил меня относительно него? Наш друг Раммун Лал, недавно побывавший в Англии и плывший со мной вместе из Саутгемптона. Он оказался удивительно тактичным и проницательным человеком. Я прежде был худого мнения о честности туземцев и обходился с ними свысока, как, помнится, обошелся и с этим господином, повстречав его на Брайенстоун-еквер у твоего дяди Ньюкома. Я чуть было не сгорел со стыда, когда он спас мои деньги; и я отдал их ему в рост. Если я последую его совету, то капитал мой, по его словам, за год утроится и станет приносить огромный процент. Он пользуется большим уважением в здешнем финансовом мире, держит в Барракпуре роскошный дом и контору и раздает деньги по-царски. Он предлагает нам учредить банк, доходы от которого будут так велики, а устройство (судя по всему) столь несложно, что, кажется, я соблазнюсь и возьму несколько акций. Nous verrons {Там увидим (франц.).}. Некоторые мои друзья прямо рвутся участвовать в этом деле. Но будь покоен, я не поступлю опрометчиво, не получив _надежного совета_.

То, что ты берешь деньги с моего счета, меня не пугает. Бери себе, сколько хочешь. Что касается рисования, ты ведь знаешь, я признаю его только как вид отдыха; однако пожелай ты стать хоть ткачом, как мой дед, я и тогда бы не возразил ни слова. Не ограничивай себя в деньгах и в честных развлечениях. На что и деньги, как не затем, чтобы радовать ими тех, кого любишь? Я и копить бы не стал, кабы ты не тратил. Итак, зная не хуже меня, каково состояние наших дел, трать себе деньги любым честным способом. Мне бы хотелось, чтобы ты прожил в Италии не целый год, а чтобы вернулся домой и навестил честного Джеймса Бинни. Как там без меня наш старый бивуак на Фицрой-сквер? Постарайся на обратном пути завернуть в Париж и навестить ее сиятельство мадам де Флорак, чтобы передать ей нежный поклон от твоего родителя. Не передаю поклона Брайену: я пишу ему письмо с той же почтой. Adieu, mon fils! Je t\'embrasse {Прощай, мой мальчик! Обнимаю тебя (франц.).}.

Остаюсь всегда любящим тебя отцом. Т. Н.\"

- Ну не молодчина ли мой старик?! - В этом вопросе друзья были абсолютно единодушны все три года. Мистер Джей Джей заметил еще, как Клайв, прочитав отцовское письмо, вторично пробежал глазами послание мисс Этель и спрятал его в боковой карман, а потом весь день ходил пасмурный и всячески поносил статуи в музее, куда они отправились в тот день.

- Откровенно говоря, - ворчал Клайв, - все это лишь второсортная дрянь! Ну что за нелепый ублюдок этот верзила Геркулес Фарнезский! Во всей галерее только и есть одна стоящая вещь!

То был знаменитый фрагмент статуи Психеи. С улыбкой слушал Джей Джей, какие похвалы расточал его друг этой фигуре - стройному стану, изящному изгибу шеи - всему гордому девственному облику; эта Психея имеет известное сходство с Дианой из Лувра, а Диана из Лувра, как вам ведомо, напоминала собой некую молодую особу.

- Откровенно говоря, - продолжал Клайв, закинув голову и созерцая огромные мускулистые ноги неуклюжего, гротескного носильщика, которого Гликон Афинский лепил, несомненно, уже в дни упадка искусства, - она просто не могла написать иначе, не правда ли? Письмо очень доброе и ласковое. Она вот пишет, что всегда будет рада получить от меня весточку. Надеется, что я скоро вернусь и привезу с собой несколько хороших полотен, раз уж я взялся за это дело. Она не высокого мнения о живописцах, Джей Джей, - ну да пусть, ведь мы-то знаем себе цену, мой благородный друг! Наверно... наверно, сейчас уже все совершилось, и мне надо будет адресовать свои письма ее сиятельству графине Кью.

Служитель музея привык к тому, что его мраморный великан вызывает восторг и удивление посетителей, однако он и не помышлял, что Геркулес способен возбуждать такие страсти; а вот этот молодой иностранец с минуту молча взирал на статую, потом со стоном провел рукой по лицу и побрел прочь от могучего исполина, который в свое время тоже немало натерпелся от женщин.

- Отец хочет, чтобы я съездил повидать мадам де Флорак и нашего друга Джеймса, - проговорил Клайв, когда они спускались по улице, ведущей к \"Толедо\".

Джей Джей продел руку под руку товарища, которую тот глубоко засунул в карман своего бархатного пальто.

- Тебе нельзя возвращаться, покуда не будет известно, что там все кончено, Клайв, - прошептал Джей Джей.

- Разумеется, старина, - отвечал его приятель, покачивая головой и выпуская изо рта клубы табачного дыма.

Вскоре по приезде друзья, разумеется, отправились в Помпею, каковую мы не обязаны описывать, поскольку пишем не картины Италии, а хронику жизни Клайва Ньюкома, эсквайра, и его досточтимого семейства. Прежде, чем им отправиться в это путешествие, наш молодой герой прочел восхитительную повесть сэра Бульвера Литтона, ставшую чем-то вроде истории Помпеи, а также описание Плиния, приведенное в путеводителе. Восхищенный мастерством, с каким английский романист как бы иллюстрировал своей книгой эти места, словно помпейские дома были картинами, к которым он сочинил текст, шутник Клайв, постоянно упражнявшийся в своем любимом искусстве карикатуры, предложил сочинить пародийную историю с теми же персонажами и местом действия.

- Главной у нас будет, - говорил он, - маменька Плиния, которую историк описал как даму редкой тучности; вот она спешит с места катастрофы в сопровождении рабов, прикрывающих подушками ее пышные формы от раскаленных осколков. Да, старая миссис Плиний и будет моей героиней! - заключил Клайв. Этот рисунок на темно-серой бумаге, у края подштрихованной красным, по сей день сохранился в альбоме Клайва.

И вот, когда они там смеялись, болтали, дивились на окружающие их чудеса и передразнивали гнусавую речь сопровождавшего их чичероне или останавливались в молчании, поддавшись воздействию этого необычного места, как бы озаренного печальной улыбкой, - Им неожиданно повстречалась другая группа англичан, состоящая из двух молодых людей и пожилой дамы.

- Ба! Клайв! - воскликнул один из встречных.

- Милый лорд Кью! - вскричал наш герой; они кинулись жать друг другу руки и при этом оба покраснели.

Лорд Кью обитал со своими родными в Неаполе в соседнем отеле на Кьяфа, и в тот же вечер, по возвращении с помпейской экскурсии, оба живописца были приглашены на чашку чая этими дружелюбными людьми. Джей Джей, извинившись, остался дома и рисовал до ночи. А Клайв пошел и приятно провел вечер в разговорах, заполненных всевозможными планами совместных путешествий и увеселительных прогулок. Молодые люди задумали посетить Пестум, Капри, Сицилию. А может, еще поехать на Мальту и на Восток? - предложил лорд Кью.

Леди Уолем всполошилась. Ведь Кью уже ездил на Восток. Клайв тоже был смущен и взволнован. Как может Кью собираться на Восток или в какое-то еще длительное путешествие, когда... когда другие насущные дела требуют его возвращения домой? Нет, ему не следует ехать на Восток, прямо сказала матушка лорда Кью; Кью обещал провести все лето с нею в Кастелламаре, и мистер Ньюком тоже пусть приезжает и пишет там с них портреты - со всех подряд. Она готова устроить картинную галерею из всех Кью, лишь бы сын сидел дома, пока его будут рисовать.

Леди Уолем рано отправилась на покой, вырвав у Клайва обещание, что он приедет в Кастелламаре; Джордж Барнс тоже ушел, чтобы облачиться в вечерний костюм и ехать с визитами, как то подобает молодому дипломату. В Неаполе эти дипломатические обязанности исполняются только по окончании оперы; и светская жизнь приходится здесь на те часы, когда во всем мире уже спят.

Клайв просидел с Кью до часа ночи, после чего возвратился к себе в гостиницу. Ни одна из восхитительных поездок в Пестум, Сицилию и прочее не состоялась. Клайв так и не поехал на Восток, а портрет лорда Кью писал в то лето в Кастелламаре не кто иной, как Джей Джей. Наутро Клайв отправился в посольство за паспортом, и пароход, отплывавший в тот день на Марсель, взял на борт мистера Ньюкома. Лорд Кью с братом и Джей Джей махали ему с берега шляпами, когда судно отвалило от пристани.

Судно шло, стремительно рассекая лазурную гладь моря, а Клайву все казалось, что оно движется слишком медленно. Джей Джей со вздохом возвратился к своим альбомам и мольбертам. А второй служитель прекрасной музы, очевидно, узнал нечто такое, что побудило его оставить свою возвышенную подругу ради другой, куда более земной и капризной.

^TГлава XL,^U

в которой мы возвращаемся на Рима на Пэл-Мэл

Прекрасным июльским утром, когда даже в Лемб-Корте светило солнце и два джентльмена, совместно обитавшие здесь в квартире на четвертом этаже, были, по обыкновению, заняты своими трубками, рукописями и чтением очередного номера \"Таймс\", они узрели еще один солнечный луч, ворвавшийся к ним в образе юного Клай-ва, бронзового от загара, с пожелтевшими от солнца бородой и усами и веселыми ясными глазами, видеть которые всегда было радостью для нас обоих.

- Ты ли это, Клайв, дружище?! Ты ли это, о Вениамин?! - воскликнули Пенденнис и Уорингтон. Клайв успел полностью завоевать сердце последнего, так что будь я способен ревновать к такому прекрасному человеку, я бы непременно почувствовал себя уязвленным. Клайв покраснел от радости, что снова нас видит. Пиджен, прислуживавший нам мальчишка, ликуя, ввел его в комнаты, а уборщица Фланаган с сияющей улыбкой выбежала из спальни, чтобы поскорее увидеть и поздравить с прибытием всеобщего любимца.

Не прошло и двух минут, как журналы, гранки и рецензируемые книги, сваленные в кресле, переместились в стоящее рядом ведерко из-под угля, а вместо них там расположился Клайв с сигарой в зубах, и притом так уютно, будто и вовсе не уезжал отсюда. Когда он воротился? Вчера вечером. Обитает опять в своей старой квартире на Шарлотт-стрпт; нынче утром завтракал на Фицрой-сквер; Джеймс Бинни при виде него чуть было не запел от счастья. Отец попросил в письме, чтобы он поехал домой и повидал Джеймса Бинни. Хорошенькая мисс Рози здорова, спасибо. А миссис Мак? То-то, небось, возрадовалась при виде него!

- Признайтесь по совести, сэр, уж конечно, вдова облобызала вас по случаю приезда! - Клайв через всю комнату швыряет в голову вопрошающего неразрезанный номер \"Пэл-Мэл\", но при этом так мило краснеет, что у меня почти не остается сомнений в правильности моего предположения.

Экая жалость, что он не поспел на великосветскую свадьбу, а то мог бы проводить к алтарю своего милого кузена Барнса, Ньюкома и расписаться в книге свидетелей наряду с другими сановными лицами! Мы описали ему эту церемонию и сообщили, как с недавних нор преуспел в жизни его, а теперь и наш друг Флорак, ставший директором крупной Англо-французской железнодорожной компании, а также принцем де Монконтур. Затем Клайв рассказал нам о том, как прошла для него зима; о веселых днях, проведенных им в Риме, и удалых друзьях, обретенных там. Не намерен ли он изумить мир каким-нибудь шедевром? Не намерен, нет. Чем больше он работает, тем больше почему-то недоволен своими произведениями; а вот у Джей Джея дела идут великолепно, скоро он поразит весь мир! Тут мы с гордым удовлетворением открыли тот самый номер нашей газеты, которым юноша запустил в нас, и показали ему отличную статью Ф. Бейхема, эсквайра, где сей маститый критик на все лады расхваливал картину, присланную Джей Джеем на родину.

Итак, он опять был с нами - точно мы лишь вчера расстались. Лондонцам всегда так кажется - ведь им просто недосуг грустить по уехавшему соседу. Люди уезжают на Мыс Доброй Надежды или в действующую армию, отправляются в кругосветное путешествие или в Индию и возвращаются с женой и несколькими детьми, а нам представляется, будто они только вчера отбыли, до того все мы поглощены своими трудами, расистами, житейской борьбой; до того эгоистичными делает нас жизнь, но, однако, не бессердечными. Мы рады видеть старого друга, хотя и не плакали, расставаясь с ним. Мы смиренно признаемся себе, что, случись судьбе отозвать нас отсюда, о нас бы плакали ничуть не больше.

Поболтавши немного, мистер Клайв объявил, что торопится в Сити, куда я отправился вместе с ним. Его свидание с господами Джолли и Бейнзом в конторе на Фог-Корт, очевидно, было весьма приятным: когда Клайв вышел из приемной, лицо его так и сияло.

- Не нужно ли тебе денег, дружище? - спросил он. - Мой милый старик перевел на меня изрядную сумму, и мистер Бейнз сообщил мне, что его супруга и дочки будут счастливы видеть меня за обедом. Он утверждает, что мой родитель благополучно избег разорения в одном из индийских банков и на редкость удачно поместил деньги в другой. Любезен донельзя. Да и все прочие в Лондоне необычно любезны и дружелюбны. Право, все до единого!

Усевшись в наемную карету, возможно, только что доставившую в Сити какого-нибудь другого капиталиста, мы двинулись в Вест-Энд, где мистеру Клайву предстояло важное дело с его портными. Он с непринужденным видом оплатил значившийся за ним долг, правда, слегка вспыхнул, вынимая из кармана свою новенькую чековую книжку, первый листок из которой он и вручил восхищенному мастеру. От магазина мистера Б. рукой подать до мистера Трюфитта. Мой юный друг внял совету зайти к парикмахеру и оставить у него значительную часть своих ниспадающих кудрей и желтой бороды, вывезенных им из Рима. Уговорить его расстаться с усами не удалось; это украшение привилегия художников и кавалерийских офицеров. Да и почему бы нашему юноше не франтить, не носить пышных усов, не заботиться о своей внешности, не получать радостей и не греться на солнышке, пока оно светит? Еще придет зима, и на склоне лет будет достаточно времени для камелька, фланели, сапог на пробковой стельке и седин.

Засим мы отправились в расположенную на Джермин-стрит гостиницу навестить нашего друга Флорака, обитавшего там в роскошных апартаментах. Гигант в пудреном парике с гербами на пуговицах в виде каких-то диковинных корон, лениво восседавший в вестибюле, понес наши визитные карточки его высочеству. Когда распахнулись двери, ведущие в бельэтаж, до нас долетел радостный возглас, и наш титулованный друг в роскошном персидском халате выбежал из комнаты, стремглав спустился по лестнице и кинулся целовать Клайва к почтительному изумлению ливрейного титана.

- Пойдемте, друзья, - вскричал наш милый француз, - я представлю вас госпоже... моей супруге!

Мы вошли в гостиную, где сидела благоприличная сухонькая дама лет шестидесяти, и были по всей форме представлены ее высочеству мадам де Монконтур, урожденной Хигг из Манчестера. Она довольно церемонно приветствовала нас, хотя отнюдь не казалась злой; впрочем, мало какая женщина могла долго хмуриться, глядя на красавца Клайва, чье открытое лицо сияло улыбкой.

- Я слыхала про вас не только от его высочества, - сказала эта дама, слегка покраснев. - Ваш дядюшка частенько мне про вас рассказывал, мистер Клайв, и про вашего доброго батюшку тоже.

- C\'est son Directeur {Это ее духовник (франц.).}, - шепнул мне Флорак. Я стал ломать себе голову, который из глав банкирского дома Ньюкомов взял на себя эту миссию.

- Теперь, когда вы прибыли в Англию, - продолжала леди, чей ланкаширский акцент мы не будем копировать из уважения к ее высокому титулу. - Теперь, когда вы прибыли в Англию, надеюсь, мы будем вас часто видеть. Не здесь, в этой шумной гостинице, которая мне несносна, а в деревне. Наш дом всего в трех милях от Ньюкома, - он не такой роскошный, как у вашего дяди, однако мы надеемся частенько видеть вас там, ну... и вашего друга мистера Пенденниса, если ему случится завернуть в те места. - Должен признаться, что приглашенье мистеру Пенденнису было высказано принцессой без того пыла, с каким она предлагала свое гостеприимство Клайву.

- А не встретим ли мы вас нынче у дядюшки Хобсона? - продолжала эта леди, вновь обращаясь к Клайву. - Его супруга - совершенно обворожительная и в высшей степени образованная женщина; она была так приветлива и любезна с нами, мы сегодня у них обедаем. Барнс с женой проводят медовый месяц в Ньюкоме. Леди Клара прелестное милое созданье, а ее папенька и маменька, право же, - чудесные люди! Какая жалость, что сэр Брайен не мог присутствовать на свадьбе! Там был чуть ли не весь Лондон. Сэр Гарвей Диггс говорит, что бедный баронет поправляется очень медленно. Все мы ходим под богом, мистер Ньюком! Печально думать, как он немощен средь этого великолепия и богатства, - все это ему уже не в радость! Но будем надеяться на лучшее, на то, что здоровье к нему вернется!

В таких и подобных разговорах, в коих бедняга Флорак принимал весьма малое участие (он стал грустным и безмолвным в обществе своей престарелой супруги), протек наш визит; мистер Пенденнис, предоставленный самому себе, имел полную возможность сделать некоторые наблюдения относительно особы, удостоившей его знакомством.

На столе лежали два аккуратных пакетика с надписью \"Принцессе де Монконтур\", конверт, адресованный той же даме, рецепт за номером 9396 на какое-то снадобье и еще листик бумаги, испещренный кабалистическими знаками и снабженный подписью очень модного тогда медика сэра Гарвея Диггса, из чего я заключил, что принцесса де Монконтур была или почитала себя особой слабого здоровья. Возле телесных лекарств лежали те, что предназначались для врачевания души - стопка хорошеньких книжечек, переплетенных под старину и по большей части набранных антиквой, со множеством рисунков в готическом стиле, изображавших благолепных монахов со склоненной набок головой, детей в длинных накрахмаленных ночных сорочках, девиц с лилиями в руке и прочее такое, из чего следовало заключить, что владелица сих томиков теперь не столь враждебна к Риму, как в прежние времена, и что она в духовном смысле переселилась из Клепема в Найтсбридж, подобно тому, как многие богатые купеческие семьи проделали это перемещение на деле. Длинная полоса, вышиваемая готическим узором, еще отчетливей выдавала нынешние вкусы хозяйки; и гость, изучавший на досуге эти предметы, пока им никто не занимался, с трудом удержался от смеха, когда правильность его догадок подкрепило вторичное появление великана-лакея, громогласно возвестившего: \"Мистер Ханимен!\" - предваряя тем приход означенного священнослужителя.

- C\'est le Directeur. Venez fumer dans ma chambre, Pen {Это духовник. Пойдемте ко мне, Пен, покурим (франц.).}, - пробурчал Флорак, когда в комнату скользящей походкой вошел Ханимен с чарующей улыбкой на лице; он слегка покраснел, когда увидел своего племянника Клайва, сидевшего возле принцессы. Так это он - тот дядюшка, который рассказывал мадам де Флорак про Клайва и его батюшку! По видимости, Чарльз процветал. Он протянул своему милому племяннику для пожатия обе руки в Новеньких сиреневых лайковых перчатках; едва он появился, Флорак с мистером Пенденнисом улизнули из комнаты, так что никаких точных сведений о состоявшейся нежной встрече мы сообщить не можем;

Когда я выходил из гостиницы, перед крыльцом дожидалась коричневая карета, запряженная парой красивых лошадей; на сбруе и дверцах всюду стояли княжеские коронки, изящней которых вы, наверно, не видели, и под каждой монограмма, загадочная, как клинопись на ассирийской колеснице мистера Лейарда, и я предположил, что ее высочество собирается подышать свежим воздухом.

Находясь в Сити, Клайв и не подумал заглянуть в банк к своим родственникам. Впрочем, там заправлял теперь один мистер Хобсон, поскольку мистер Барнс находился в Ньюкоме, а баронету, очевидно, не суждено уже было появиться в приемной их фирмы. И тем не менее семейный долг призывал нашего юношу навестить дам, и потому, движимый исключительно этим чувством, он в первый же день поспешил на Парк-Лейн.

- Семейство в отъезде, почитай неделю, с того дня, как справили свадьбу, - сообщил Клайву лакей, ездивший с ними в Баден-Баден, открыв гостю дверь и признавши его. - Сэр Брайен, спасибо, сэр, чувствует себя лучше. Все отбыли в Брайтон. Только мисс Ньюком в Лондоне, живет у своей бабушки на Куин-стрит в Мэйфэре, сэр.

Лакированные двери закрылись за Джимсом; бронзовые рожи на дверных молотках привычно скалили Клайву зубы, и он разочарованно спустился по голым ступеням. Не станем скрывать, что он тут же пошел в клуб и заглянул в адрес-календарь, чтоб узнать номер дома леди Кью на Куин-стрит. Но графиня в тот сезон снимала меблированный дом и потому среди обитателей Куин-стрит ее благородное имя не значилось.

Миссис Хобсон не оказалось дома; вернее сказать, Томасу было велено не впускать посторонних по таким-то дням и до такого-то часа; так что тетушка Хобсон повидала Клайва, а он ее нет. Право, не знаю, очень ли он сожалел об этой неудаче. Итак, все положенные визиты были им сделаны, и он отправился обедать к Джеймсу Бинни, после каковой трапезы поспешил на пирушку, устроенную в честь него в тот вечер его холостыми друзьями.

Глаза Джеймса Бинни засияли радостью, когда он увидел Клайва; послушный отцовскому предписанию, молодой человек поспешил на Фицрой-сквер, едва водворившись в своем старом жилище, которое оставалось за ним во время его отсутствия. Резная мебель и прочие старые вещи, портрет отца, грустно глядевшего с холста, по-чужому встретили Клайва в день его прибытия. Не удивительно, что он рад был бежать из этого заброшенного места, населенного сотней гнетущих воспоминаний, в гостеприимный дом по соседству на Фицрой-сквер, к своему другу и опекуну.

Здоровье Джеймса ничуть не улучшилось за те десять месяцев, что Клайв отсутствовал. После того падения он уже не мог больше как следует ходить и совершать свои обычные моционы. Ездить верхом он был так же непривычен, как покойный мистер Гиббон, на которого наш шотландский друг был немного похож лицом и к философии которого питал великое почтение. Полковник отсутствовал, и Джеймс теперь вел свои споры за кларетом с мистером Ханименом: он обрушивал на священника знаменитую пятнадцатую и шестнадцатую главы \"Упадка и разрушения\" и тем совершенно побивал противника. Подобно многим скептикам, Джеймс был очень упрям и со своей стороны полагал, что почти все богослужители не больше верят в творимые ими обряды, чем римские авгуры. Конечно, в этих спорах бедняга Ханимен отступал под натиском Джеймса, сдавая позицию за позицией, однако едва кончалось сражение, подбирал растерянную в бою амуницию и, приведя ее в порядок, вновь нацеплял на себя.

Охромев после падения и вынужденный много времени проводить дома, где общество неких дам отнюдь не всегда было для него занимательно, Джеймс Бинни стал искать удовольствие в гастрономии, тем больше предаваясь этой слабости, чем меньше позволяло здоровье. Хитрец Клайв тотчас заметил, насколько исправнее стала работать провиантская служба с отъезда его родителя, но молчал и с благодарностью поедал все, что ему подавали. Он не сразу поделился с нами своим убеждением, что миссис Мак ужасно угнетает славного джентльмена; что он изнемогает от ее забот; спасается в кабинет, чтобы подремать в кресле; только и доволен, когда является кто-нибудь из вдовушкиных друзей или она уезжает со двора; так и кажется, что без нее он свободнее дышит и веселей попивает свое винцо, избавившись наконец от ее несносной опеки.

Смею утверждать, что тяжкие жизненные испытания - еще не самое страшное; вы лишились капитала - не велика беда, потеряли жену - но сколько мужчин переносили это и вновь преспокойно женились? Все это ничто перед необходимостью изо дня в день мириться с чем-то для вас неприятным. Есть ли наказание более тягостное для привыкшего к холостяцкой жизни мужчины, чем обязанность сидеть каждый день насупротив глупой хорошенькой женщины; быть вынужденным отвечать на ее замечания о погоде, о хозяйстве и, бог знает, о чем еще; пристойно улыбаться, когда она настроена пошутить (смеяться этим шуткам, право же, самая трудная работа), и приспосабливать свои беседы к ее разумению, зная, что всякое слово, употребленное в переносном смысле, останется непонятным вашей прелестной кулинарке. Женщины чувствуют себя превосходно в этой жеманно-улыбчивой атмосфере. Их жизнь - лицемерие. Какая добрая женщина не посмеется анекдотам и шуточкам своего мужа или родителя, даже если он рассказывает их ежедневно за обедом, завтраком и ужином. Льстивость в самой их натуре: кого-нибудь задабривать, улещивать, мило дурачить - таково занятие любой женщины. Грош ей цена, если она от этого уклоняется. Мужчины, те лишены способности терпеть и притворяться - от скуки они изнывают и гибнут, либо, утешения ради, бегут в клуб или в кабак. Соблюдая всю возможную деликатность и избегая невежливых слов в отношении этой прелестной дамы, скажу все же, что миссис Маккензи, пребывая сама в наилучшем настроении, понемногу изводила своего сводного брата, Джеймса Бинни, эсквайра; что она была для него чем-то вроде лихорадки, каковая отравляет воздух, сковывает члены, прогоняет сон; что, когда она изо дня в день изливала на голубчика Джеймса за завтраком целые потоки своих банальностей, голубчик Джеймс постепенно впадал в тоску. И никто, однако, не понимал, в чем причина его хандры. Он приглашал старых врачей, своих соклубников. Пичкал себя маком, мандрагорой и каломелевыми пилюлями, но дела бедняги шли все хуже и хуже. Если он хочет ехать в Брайтон или Челтнем, пожалуйста! Какие бы ни предстояли ей визиты, а душечке Рози развлечения милая крошка, когда же ей радоваться-то жизни, как не сейчас, дражайшая миссис Ньюком? - нет, ничто не заставит ее и помыслить о том, чтоб оставить на произвол судьбы своего бедного братца.

Миссис Маккензи считала себя женщиной возвышенных убеждений; миссис Ньюком тоже была о ней высокого мнения. Эти две особы в последнее время очень сдружились: капитанская вдова была исполнена искреннего почтения к супруге банкира и почитала ее одной из самых выдающихся и образованных женщин на свете. А уж если миссис Мак была о ком-нибудь хорошего мнения, она не держала этого в секрете. Миссис Ньюком, в свою очередь, считала миссис Маккензи женщиной очень рассудительной, приятной и благовоспитанной, - быть может, не вполне образованной, но нельзя же от человека требовать всего!

- Ну ясное дело, дорогая, - отзывался простоватый Хобсон, - не всякой же быть такой умницей, как ты, Мария. Иначе бы женщины забрали себе волю.

Мария, по своему обыкновению, возблагодарила господа, создавшего ее столь добродетельной и умной, и милостиво допустила миссис и мисс Маккензи в круг почитателей своей несравненной добродетели и таланта. Мистер Ньюком прихватывал иногда малютку Рози и ее маменьку куда-нибудь на прием. А если прием устраивали на Брайенстоун-сквер, этих дам обычно звали к чаю.

Когда, на следующий день по приезде, послушный своему долгу Клайв явился обедать к мистеру Джеймсу, дамы были просто в восторге и ужасно радовались встрече с ним, однако все же собирались ехать на вечер к его тетушке. За обедом они только и говорили, что о принце и принцессе. Их высочества должны обедать на Брайенстоун-сквер. Ее высочество заказала у ювелира такие-то и такие-то вещи... Ее высочество, конечно, будет поважнее какой-нибудь графской дочки, леди Анны Ньюком, к примеру.

- О, господи, и что не придушили этих высочеств в Тауэре, - проворчал Джеймс Бинни. - С тех пор, как вы свели с ними знакомство, я только про них и слышу.

Клайв, как и следовало благоразумному человеку, не обмолвился и словом относительно принца и принцессы, с коими, как мы знаем, он имея честь видеться в то утро. Но после обеда Рози обежала вокруг стола и шепнула что-то своей маменьке, после чего маменька обняла ее за шею, расцеловала и назвала \"умничкой\".

- Знаете, Клайв, что говорит эта милочка? - спросила миссис Мак, не выпуская ручку своей милочки. - И как это мне самой не пришло в голову!

- Что же такое она сказала, миссис Маккензи? - осведомился Клайв с улыбкой.

- Почему бы, мол, и вам с нами не поехать к тетушке? Мы уверены, миссис Ньюком была бы счастлива вас видеть.

- Ну зачем ты сказала, скверная мамочка! - вскричала Рози, зажимая матери рот своей маленькой ручкой. - Скверная она, правда, дядюшка Джеймс? За этой выходкой последовало множество поцелуев, один из которых достался и дядюшке Джеймсу к превеликой его отраде; а когда Рози уходила одеваться, маменька воскликнула:

- И всегда-то эта малышка думает о других - всегда!

Клайв сказал, что охотнее посидит с мистером Бинни и выкурит с ним сигару, если это не возбраняется. Лицо Джеймса вытянулось.

- Но мы уже давно отказались от этого обычая, Клайв, душечка! произнесла миссис Маккензи, покидая столовую.

- Зато мы перешли на хороший кларет, мой мальчик! - шепнул дядя Джеймс. - Давай, Клайв, откупорим еще бутылочку и выпьем за здоровье и скорое возвращение нашего милого полковника, да поможет ему бог! Кажется, Том вовремя разделался с банком Уинтера, - спасибо нашему другу Раммуну Лалу! и вошел в отличное дело с этим Бунделкундским банком. На Гановер-сквер очень одобрительно отзываются о нем, и я читал в \"Хуркару\", что о их акции уже превысили номинал.

Клайв ничего не слышал о Бунделкундском банке, если не считать нескольких слов в отцовском письме, врученном ему нынче в Сити.

- Отец перевел мне сюда на редкость щедрую сумму, сэр. - И вот они налили еще по бокалу и осушили их за здравие полковника.

Тут опять заходят Рози и ее маменька показать свои очаровательные розовые платья перед отъездом к миссис Ньюком, а потом Клайв закуривает в сенях сигару и покидает Фицрой-сквер, - можете себе представить, как ликовали собравшиеся в \"Пристанище\", когда в клубах табачного дыма появилось лицо нашего юного друга.

^TГлава XLI^U

Старая песня

Вскоре в Лондон вернулись многие из римских знакомых Клайва, юноша стал снова встречаться с ними, и у него образовался свой круг, свои связи. Он счел возможным завести пару хороших лошадей и появлялся в Парке среди других молодых денди. С мосье де Монконтуром они были в тесной дружбе; с лордом Фаремом, купившим у Джей Джея картину, считались приятелями; сам майор Пенденнис объявил его милым юношей, прибавив, что - как ему довелось узнать - к Клайву весьма расположены в некоторых высоких сферах.

Спустя несколько дней Клайв отправился в Брайтон навестить леди Анну и сэра Брайена, а также добрую тетушку Ханимен, у которой квартировал баронет; и, наверно, так или иначе, сумел узнать, где в Мэйфэре проживает теперь леди Кью.

Однако он не застал графиню, когда туда явился; не оказалось ее дома и на второй день, и от Этель не последовало никакой записочки. В Парке она не каталась, как в прежние времена. А Клайв, хотя и пользовался расположением в некоторых сферах, не был вхож в тот большой свет, где бы мог повстречать ее в любой вечер на одном из тех приемов, куда \"все ходят\". Ежедневно он читал ее имя в газетах в списке гостей на балу у леди Z либо на министерском рауте у леди N. Поначалу он боялся говорить о своих сердечных делах и никому их не поверял.

И вот, облаченный в щегольской костюлг, он разъезжал верхом по Куин-стрит, Мэйфэр, не пропускал ни одного катания в Парке; даже посещал богослужения в соседних церквах и сделался завсегдатаем оперы - занятие пустое и малоподходящее для юноши подобного нрава. Наконец один знаток человеческой природы, подметивши его состояние, резонно предположил, что он, без сомнения, влюблен, и мягко попенял ему, в ответ на что Клайв, только и мечтавший открыть кому-то душу, поведал обо всем, что здесь рассказывалось: как он старался излечиться от этой страсти и был уверен, что достиг успеха; но когда в Неаполе услыхал от Кью, что помолвка последнего с мисс Ньюком расторгнута, обнаружил, что погасшее было пламя разгорелось с новой силой. Ему нетер-пелось ее увидеть. Ofl покинул Неаполь, едва узнал, что она свободна. И вот уже десять дней он в Лондоне, но даже мельком ни разу ее не видел.

- Эта миссис Маккензи так меня допекает, что я прямо не знаю, куда деваться, - говорил бедный Клайв. - Бедняжку Рози заставляют дважды на дню писать мне разные записки. Она доброе милое созданье, эта крошка Рози, и я действительно когда-то подумывал, что... Впрочем, пустое!.. Мне теперь не до этого - несчастней меня, наверно, не сыщешь, Пен! - Дело в том, что в наперсники был временно возведен мистер Пенденнис, пока Джей Джей находился в отпуске.

Эта роль обычно была по вкусу нашему летописцу, особенно на короткий срок. Думается, почти каждый влюбленный - будь то мужчина или женщина представляет собой известный интерес, по крайней мере ненадолго. Если вы узнаете, что на вечере, куда вас изволили пригласить, будет несколько влюбленных пар, - разве сборище это не станет для вас много интересней? Вот по анфиладе комнат идет Огастус Томпкинс, пробираясь через толпу гостей к тому дальнему углу, где чинно сидит мисс Хопкинс, которую обхаживает этот дурак Бамкинс, уверенный, что его ухмылка просто неотразима. Вот сидит мисс Фанни - рассеянно слушает пространные комплименты пастора и через силу улыбается тому вздору, который несет капитан. Но вдруг лицо ее озаряется радостью, а в глазах, устремленных на болтливого капитана и галантного священника, нетрудно прочесть восхищение. И все потому, что появился Огастус; глаза их встретились лишь на полсекунды, но для мисс Фанни этого достаточно. Так продолжайте же свою болтовню, капитан! Я внимаю вашим банальностям, достопочтенный сэр! Весь мир переменился для мисс Фанни за истекшие две минуты. Наступил тот миг, из-за которого она томилась и нервничала, которого ждала весь день! Наблюдателю, коему доступно понимание этих маленьких тайн, по-другому открывается жизнь, нежели заурядному зеваке, пришедшему лишь затем, чтобы поесть мороженого и поглазеть на дам и туалеты. Только в двух случаях светская жизнь в Лондоне не вовсе нестерпима - если вы сами становитесь актером в этой чувствительной комедии или являетесь ее заинтересованным наблюдателем; а чем весь вечер праздно глазеть на людей, так не лучше ли провести время дома в любимом кресле, пусть даже в обществе скучнейшей книги?

Словом, я не только стал поверенным Клайва в этом деле, но даже черпал удовольствие в том, чтобы вызнавать у него все подробности, а точнее поощрял его изливать передо мной душу. Так мне сделалась известна большая часть вышеизложенных событий, - к примеру, злоключения Джека Белсайза, о которых лишь частично знали в Лондоне, куда он вернулся теперь, чтобы примириться с отцом после смерти своего старшего брата. Так я приобщился к делам и тайнам лорда Кью, - надеюсь, что на пользу читателю и к вящей выгоде повествования. Сколько ночей до рассвета мерил шагами бедняга Клайв мою или свою комнату, сообщая мне свою историю, свои радости и печали, вспоминая со свойственным ему пылом слова и поступки Этель, восхищаясь ее красотой и негодуя на ее жестокость.

Едва новый наперсник услышал имя пассии своего друга, как тут же попытался (отдадим должное мистеру Пенденнису) выплеснуть на пламя, сжигавшее Клайва, ушат холодной воды - да разве этим погасить столь великий пожар?

- Мисс Ньюком?! Да знаешь ли ты, милый Клайв, по ком вздыхаешь? спросил наперсник. - Мисс Ньюком в последние три месяца сделалась первейшей столичной львицей, царицей красоты, фавориткой на скачках, лучшей розой в цветнике Белгрэйвии. Она затмила всех девиц этого сезона, а красавиц прошлых лет посрамила полностью и отодвинула в тень. Мисс Блэккеп, дочь леди Бланш Блэккеп, была (тебе, возможно, это неведомо), по убеждению ее маменьки, первейшей красавицей прошлого сезона; и почиталось чуть ли не подлостью со стороны юного маркиза Фаринтоша покинуть столицу, не предложивши ей переменить фамилию. В этом году Фаринтош и смотреть не станет на мисс Блэккеп. Какое там! Уж он-то всех застает дома (ну вот ты морщишься, страждущая душа!), когда заезжает с визитом на Куин-стрит. Да, и леди Кью, одна из умнейших женщин в Англии, часами будет слушать разглагольствования лорда Фаринтоша, хотя на всем Роттен-роу в Хайд-парке не встретишь другого такого болвана. Мисс Блэккеп может спокойно взойти на горы, как дочь Иеффая, ибо со стороны Фаринтоша ей больше ничего не угрожает. Еще, дружище, пожалуй, ты этого не знаешь, имеются леди Изольда и леди Эрменгильда, прелестные двойняшки, дочери леди Рекстро, появление которых произвело такую сенсацию на первом - на первом иль на втором? - нет, на втором завтраке у леди Обуа. За кого только их не прочили! Капитан Крэкторп, говорят, был без ума от обеих. Еще мистер Бастингтон, а также сэр Джон Фобсби, молодой баронет с огромными землями на Севере... Толковали даже, будто епископ Виндзорский был очарован одной из них, да только предпочел не свататься, так как ее величество, подобно блаженной памяти королеве Елизавете, как утверждают, против того, чтобы епископы вступали в брак. Но где теперь Бастингтон? Где Крэкторп? Где Фобсби - молодой баронет из северных графств? Поверь, дружище, когда нынче обе эти девицы входят в залу, их замечают не больше, чем тебя или меня. Мисс Ньюком увела их обожателей: Фобсби, как слышно, уже сватался к ней. А что до той стычки между лордом Бастингтоном и капитаном Крэкторпом из Королевской Зеленой лейб-гвардии, так действительной ее причиной послужил намек Бастингтона на то, что мисс Ньюком поступила не лучшим образом, покинувши лорда Кью. Знаешь, Клайв, что сделает с этой девушкой старая леди Кью? Выдаст ее замуж за лучшего жениха в столице. Если сыщется партия повыгоднее лорда Фаринтоша, наступит и его черед не заставать леди Кью дома. Есть сейчас какой-нибудь молодой неженатый пэр, побогаче Фаринтоша? Я что-то не помню. И почему у нас не публикуют списка молодых баронетов и других титулованных мужчин с указанием их имени, положения в обществе и предполагаемого состояния. Я пекусь не о матронах из Мэйфэра - те знают этот список назубок и тайком перебирают его на досуге - а о светских молодых людях, дабы они понимали, каковы их реальные шансы и кто пользуется перед ними естественным преимуществом. Дай припомнить: есть еще юный лорд Гонт, он наследник огромного состояния и завидный жених, ибо, как ты знаешь, отец его сидит в сумасшедшем доме, но пока ему всего десять лет - нет, едва ли он годится в соперники Фаринтошу.

На твоем лице изумление, бедный мой мальчик. Наверно, думаешь, как это жестоко с моей стороны толковать про куплю-продажу и утверждать, будто в эту самую минуту твою возлюбленную прогуливают по Мэйфэрскому рынку, чтобы отдать тому, кто больше предложит. Но можешь ли ты потягаться динарами с султаном Фаринтошем? Можешь ли выступить соперником ну хотя бы сэру Джону Фобсби из северных графств? То, что я говорю, - жестоко и прозаично, но разве это не правда? Вот то-то, что правда - правда любого аукциона от Черкессии до Виргинии. Да знаешь ли ты, что девушки Черкессии гордятся своим воспитанием и своей продажной стоимостью. А ты покупаешь себе новое платье, коня за пятьдесят фунтов, прикалываешь к лацкану розу за пенни, ездишь под ее окнами и думаешь выиграть этот приз? Ах ты глупыш! Розовый бутончик! Набивай кошелек. Лошадь за пятьдесят фунтов, - да ведь и мясник ездит на такой же! Набивай кошелек. Что там юное сердце, полное любви, мужества, чести! Набивай кошелек, - кроме денег, никакие ценности здесь не в ходу, по крайней мере, пока за прилавком сидит старая леди Кью.

Такими увещаньями, одновременно шутливыми и серьезными, наперсник Клайва пытался подать ему добрый совет в его сердечных печалях, но совет этот был принят точно так же, как все советы в подобных случаях.

После того, как он трижды заходил и однажды писал к мисс Ньюком, от молодой леди прибыла записочка такого содержания:

\"Милый Клайв!

Мы весьма сожалеем, что отсутствовали, когда Вы заезжали. Будем дома завтра днем. Леди Кью просит Вас на завтрак и надеется, что Вы придете повидать нас.

Всегда Ваша

Э. Н.\"

И Клайв пошел, бедняга! Он имел удовольствие пожать ручку Этель и палец леди Кью, скушать баранью котлетку в присутствии своей любимой, побеседовать с леди Кью о состоянии римского искусства и описать ей последние творения Гибсона и Макдональда. Визит этот длился всего полчаса. Ни на минуту не удалось Клайву остаться наедине со своей кузиной. В три часа было объявлено, что экипаж леди Кью подан, и наш юный друг простился, а уходя, успел заметить, как у крыльца высадился из кареты достославный маркиз Фаринтош, он же граф Россмонт, и вошел в дом леди Кью в сопровождении слуги, несшего целую охапку цветов с Ковентгарден-ского рынка.

Случилось так, что милейшая леди Фарем давала в эти дни бал, и муж ее, повстречав Клайва в Парке, пригласил его к ним. Мистер Пенденнис тоже сподобился получить пригласительную карточку. А посему Клайв заехал за мной в клуб Бэя, и мы вместе отправились на бал.

Хозяйка дома, с улыбкой встречавшая гостей, особенно радушно приветствовала своего юного знакомца из Рима.

- Вы не в родстве ли с мисс Ньюком - дочерью леди Анны? Ах, вы - кузен! Она нынче у нас будет.

Скорей всего, леди Фарем не заметила, как вздрогнул и покраснел Клайв при этом известии, ведь ее милости приходилось заниматься целой толпой гостей. Клайв обнаружил в зале дюжину своих римских знакомых, женщин молодых и на возрасте, хорошеньких и неказистых, одинаково просиявших, едва они увидели его милое лицо. Особняк блистал роскошью; дамы были в ослепительных туалетах; и вообще праздник был восхитителен, хотя и казался мне скучноватым, пока не началась та игра, которую я описывал на предыдущих страницах (в аллегорической истории мистера Томпкинса и мисс Хопкинс), и не приехала леди Кью с внучкой.

Эта старая леди, с годами все более походившая на злую сказочную фею, которую не пригласили на крестины принцессы, имела перед волшебницей то преимущество, что была повсюду звана, хотя и оставалось загадкой, как она в свои лета, не будучи феей, ухитрялась побывать в таком множестве мест. За феей по мраморной лестнице поднялся достославный Фаринтош со свойственным его особе бессмысленным взглядом. Этель, казалось, принесла с собой всю охапку цветов, презентованную ей маркизом. Высокородный Бастингтон (надо ли сообщать читателю, что виконт Бастингтон - единственный наследник всего семейства Подбери), а также баронет из северных графств и отважный Крэкторп - одним словом, первейшие кавалеры столицы собрались вокруг юной красавицы, образуя ее свиту; можете не сомневаться, что и маленький Дик Хитчен, которого вы встретите повсюду, тоже был возле нее со своими дежурными комплиментами и улыбкой. До прибытия Этель в зале царили девицы Рекстро, упиваясь своим превосходством, но едва она появилась - бедняжки совершенно стушевались и теперь довольствовались беседой и вниманием армейских драгун и других второсортных кавалеров из второразрядных клубов; одна из них даже пошла танцевать с судейским, правда, он был родня какому-то герцогу и рассчитывал на протекцию у лорда-канцлера.

Клайв клялся, что, еще не видя Этель, уже почувствовал ее присутствие. Впрочем, ведь леди Фарем предупредила его, что будет мисс Ньюком. Этель, напротив, не ожидая этой встречи и не располагая предвидением любви, выказала удивление, узрев кузена: брови ее вскинулись, в глазах засветилась радость. Пока бабушка пребывала в другой комнате, она поманила к себе Клайва и, отпустив Крэкторпа, Фобсби, Фаринтоша и Бастингтона, всю эту влюбленную молодежь, окружавшую ее подобострастной толпой, дала аудиенцию мистеру Клайву с величавостью наследной принцессы.

Она и в самом деле была властительницей сих мест. Самая остроумная и красивая, она княжила здесь по праву собственного совершенства и общего признания! Клайв чувствовал ее превосходство и собственную незначительность; он приблизился к ней, как к какому-то высшему существу. Очевидно, ей приятно было показать ему, как она отсылает прочь этих грандов и блистательных крэк-торпов, надменно объявляя им, что желает говорить с кузеном - тем красивым юношей со светлыми усами.

- Вы здесь многих знаете? Или это ваш первый выход в свет? Хотите я представлю вас каким-нибудь хорошеньким барышням, чтобы вам было с кем танцевать? Какая прелестная бутоньерка!

- И это все, что вы хотели мне сказать? - спросил несколько обескураженный Клайв.

- А о чем же еще говорить на балу? Наши речи должны соответствовать месту. Если бы я сказала капитану Крэкторпу, что у него прелестная бутоньерка, он был бы просто в восторге. А вы... очевидно, выше этого.

- Я, как вы изволили заметить, новичок в вашем обществе, а потому, знаете ли, не привык к... своеобразию здешних блестящих разговоров, промолвил Клайв.

- Как! Вы уже уходите, мы же почти год. с вами не виделись! - вскричала Этель своим обычным голосом. - Простите, сэр Джон Фобсби, я не могу сейчас с вами танцевать. Я только что встретила кузена, которого не видела целый год, и мне хочется поговорить с ним.

- Не моя вина, что мы не увиделись раньше. Я ппсал вам, что получил ваше письмо лишь месяц назад. И на второе мое письмо из Рима вы так и не ответили. Ваше письмо долго лежало на почте и было переслано мне в Неаполь.

- Куда? - переспросила Этель,

- Я встретил там лорда Кью.

Этель, сияя улыбками, посылала воздушные поцелуи двойняшкам, проходившим мимо со своей маменькой.

- Значит, вы встретили - здравствуйте, здравствуйте! - лорда Кью?

- И, повидавшись с ним, тут же примчался в Англию, - закончил Клайв.

Этель строго посмотрела на него,

- Как мне вас понимать,, Клайв?. Вы примчались в Англию, потому что в Неаполе было слишком жарко и потому что соскучились по своим близким,, n\'est-ce pas {Не правда ли? (франц.).}? Мама так рада была вас видеть. Она ведь любит вас как родного сына.

- Как этого ангела Барнса? Быть не может! - воскликнул с горечью Кяайв.

Этель еще раз поглядела на него. Ей сейчас ужасно хотелось обходиться с Клайвом, как с младшим - этаким не очень еще самостоятельным братцем лет тринадцати. Однако в его облике и манерах было что-то, не допускавшее такого обращения.

- Почему вы не приехали месяцем раньше - посмотрели бы на свадьбу. Все было так мило. Съехался весь свет. Клара и даже Барнс выглядели просто очаровательно.

- О, это, наверно, было бесподобно! - подхватил Клайв. - Трогательное зрелище, я уверен. Бедняга Чарльз Белсайз не мог присутствовать, потому что скончался его брат и он...

- И что?.. Договаривайте, мистер Ньюком! - воскликнула барышня в сильном гневе; ее розовые ноздри трепетали. - Вот уж не думала, что, повстречавшись после стольких месяцев разлуки, вам захочется меня оскорбить... да-да, оскорбить упоминанием этого имени.

- Покорнейше прошу прощения, - оказал Клайв, отвешивая церемонный поклон. - Избави бог, чтобы я хотел вас как-нибудь обидеть, Этель! Нынче, как вы изволили заметить, мой первый выход в свет. Поэтому я и говорю о вещах и людях, коих мне, наверно, не следовало касаться. Мне ведь надлежало говорить о бутоньерках, не так ли? Это, как вы изволили заметить, самая подходящая тема для разговора. Значит и о родственниках лучше было не упоминать. Ведь мистер Белсайз благодаря этому браку сподобился стать вам как бы родней, и даже я в какой-то мере могу теперь хвастаться родством с ним. Экая честь для меня!

- Бог мой, что все это значит! - вскричала мисс Этель, удивленная и, возможно, встревоженная. Клайв и сам едва ли понимал. Все время, пока он разговаривал с ней, в нем нарастало раздражение; он подавлял в себе гнев, охвативший его при виде толпившихся вкруг нее молодых людей; все в нем возмущалось против собственной унизительной покорности, и он злился на самого себя за то восторженное нетерпение, с который кинулся на первый ее зов.

- Это значит, Этель... - произнес он, решаясь все высказать, - что, если кто-то проделывает тысячу миль, чтобы повидать вас и пожать вам руку, ее надо протягивать поласковее, чем это сделали вы; что, когда день за днем в вашу дверь стучится родственник, его надо постараться принять; при встрече держаться с ним как со старым другом, а не так, как держались вы, когда леди Кью соизволила впустить меня; и не так, как вы обходитесь с этими дураками, что толпятся вкруг вас от нечего делать! - выпалил Клайв в великой ярости, скрестив на груди руки и окидывая свирепым взглядом ни в чем не повинных молодых франтов; он продолжал смотреть на них так, точно сейчас взял бы да и столкнул их лбами. - Кажется, я отнимаю мисс Ньюком у ее поклонников?

- Об этом не мне судить, - ответила она мягко. Поклонники действительно отступили. Но она видела, что он злится, и это доставляло ей удовольствие.

- Тот молодой человек, что подходил к вам, - продолжал Клайв, - сэр Джон, кажется...

- Вы недовольны, что я его отослала? - спросила Этель, протягивая ему руку. - Слышите, музыка! Давайте повальсируем. Неужто же вы не знаете, что стучались не в мою дверь? - произнесла она и заглянула ему в лицо просто и ласково, как в былые дни. Она победительницей закружилась с ним по зале, затмевая остальных красавиц; она хорошела с каждым туром вальса - румянец заливал ее щеки, глаза сверкали все ярче. Лишь когда смолкла музыка, она села на место, тяжело дыша и сияя улыбкой, - вот такой же мне запомнилась Тальони после своего триумфального pas seul {Сольного номера (франц.).} (господи, это было тысячу лет назад!). Этель кивком поблагодарила Клайва. Казалось, между ними наступило полное примирение. Как раз под конец вальса в залу вошла леди Кью; увидев кавалера Этель, она нахмурилась. Но в ответ на ее упреки, внучка только пожала своими прекрасными плечиками, глянула так, точно хотела сказать: \"Je le veux\" {Мне так угодно (франц.).}, - и, подав бабушке руку, с покровительственным видом увела ее прочь.

Наперсник Клайва с превеликим любопытством наблюдал происходившую между ними сцену и вальс, коим было отпраздновано их примирение. Признаюсь вам, что это лукавое юное создание уже несколько месяцев было предметом моих наблюдений, и я любовался ею, как любуются в зоологическом саду красивой пантерой с горящими глазами, лоснящейся шкурой и грациозными линиями тела, такой стремительной и ловкой в прыжке.

Сказать по чести, я не видывал более ослепительной юной кокетки, чем была мисс Ньюком во второй свой сезон. В первый год, будучи невестою лорда Кью, она, очевидно, вела себя сдержанней и спокойней. К тому же в тот год мисс Ньюком выезжала с маменькой, которой, за исключением отдельных маленьких капризов, всегда была послушна и неизменно готова повиноваться. Когда же в качестве дуэньи при ней оказалась графиня Кью, для девушки, очевидно, стало просто забавой изводить старуху, и она пускалась танцевать с самыми младшими сыновьями, лишь бы позлить бабушку. Вот почему бедняжка юный Кабли (который имел две сотни содержания в год плюс еще восемьдесят в казначействе с ежегодной прибавкой в пять фунтов) всерьез решил, будто Этель в него влюбилась, и совещался с другими молодыми клерками на Даунинг-стрит, достанет ли двухсот восьмидесяти фунтов, а годом позже - двухсот восьмидесяти пяти, чтобы вести дом. Юный Тэнди из Темпла, младший сын лорда Скибберина (того, что какое-то время поддерживал в парламенте ирландских католиков) тоже был сражен в самое сердце и не раз среди ночи, когда мы брели с ним после бала в другой конец города, развлекал меня излияниями восторга и пылких чувств к мисс Ньюком.

- Если вы так влюблены \" нее, почему не сватаетесь? - спросил я у мистера Тэнди.

- Ишь что выдумали! К ней свататься все равно что к русской царевне! вскричал юный Тэнди. - Она красива, обворожительна, остроумна. А глаза никогда таких не видел! Они сводят меня с ума, да-да! - воскликнул Тэнди, хлопая себя по жилету, когда мы проходили под аркой Темпл-Бара. - Только ведь такой отчаянной кокетки свет не видывал со времен Клеопатры Египетской!

Нечто подобное думалось и мне, когда я наблюдал за тем, что происходило между Клайвом и Этель, признаюсь, не без некоторого восхищения девушкой, которая крутила кузеном, как хотела. По окончании вальса я поздравил его с успехом. Заграничные балы сделали из него заправского танцора.

- А что до твоей дамы - смотреть на нее просто наслаждение, - продолжал я. - Очень люблю наблюдать, как танцует мисс Ньюком. После Тальони никто не доставлял мне большего удовольствия. Взгляни, как она выходит, вскинув головку и выставив вперед ножку. Ну, и счастливчик этот лорд Бастингтон!

- Ты злишься, потому что она тебя не заметила, - проворчал Клайв. Помнишь, сам говорил, что она не заметила тебя или просто забыла. Твое тщеславие уязвлено, вот ты и трунишь.

- Может ли мисс Ньюком помнить всех представленных ей мужчин, - отвечал его собеседник. - Прошлый год она разговаривала со мной, потому что хотела узнать о тебе. А вот нынче что-то не разговаривает, - видно, ты ее больше не занимаешь.

- Да ну тебя к черту, Пен! - вскричал Клайв, как школьник, которого задирают.

- Она притворяется, будто не смотрит на нас и всецело поглощена беседой с душкой Бастингтоном. Воображаю этот восхитительный обмен благородными мыслями! В действительности же она следит за нами и знает, что мы сейчас говорим о ней. Если ты когда-нибудь женишься на ней (что, конечно, было бы величайшей глупостью, Клайв), я потеряю в тебе друга. Ты непременно расскажешь ей, какого я о ней мнения, и она велит тебе раздружиться со мной. - Клайв в мрачном раздумье слушал то, что продолжал говорить его собеседник: - Да, она кокетка. Это у нее в природе. Она старается покорить каждого, кто к ней подойдет. Она должна отдышаться от вальса и вот притворяется, будто слушает этого беднягу Бастингтона; он тоже малость запыхался, но пыжится изо всех сил, чтобы только быть ей приятным. С каким обворожительным видом она его слушает! Глаза стали даже какие-то лучезарные.

- Что, что?.. - переспросил Клайв, встрепенувшись.

Я не понял, от чего он встрепенулся, да и не стал ломать над этим голову, полагая, что юноша, наверно, витал в любовных грезах. А вечер шел своим чередом, и Клайв не покинул бала, покуда не уехала мисс Ньюком с графиней Кью. Я не видел, чтобы кузен и куаииа в тот вечер еще как-нибудь общались. Помнится, капитан Крэкторп проводил барышню до кареты; сэру Джону Фобсби выпало счастье вести под руку старую графиню и тащить ее розовую сумку с шалями, накидками и прочими вещами, украшенную графской короной и монограммами ее сиятельства. Возможно, Клайв сделал шаг, чтобы подойти к ним, но мисс Ньюком предостерегающе подняла пальчик, и он остался на месте.

Клайв и двое его друзей из Лемб-Корта условились отправиться в следующую субботу обедать в Гринвич, однако утром упомянутого дня пришла от него записка, извещавшая нас, что он должен навестить свою тетку мисс Ханимен и потому просит его извинить. Суббота - день отдыха у джентльменов нашей профессии. Мы уже успели пригласить Ф. Бейхема, эсквайра, в надежде хорошенько повеселиться и не желали лишаться удовольствия из-за отсутствия нашего юного римлянина. Итак, мы втроем отправились пораньше на станцию у Лондонского моста с намерением погулять до обеда в Гринвичском парке. И должно же было так случиться, что как раз в это время к платформе на Брайтон подкатила коляска графини Кью, и из нее вышла мисс Этель в сопровождении служанки.

Но еще удивительнее оказалось то, что, когда мисс Ньюком с горничной появились на станции, там уже находился мистер Клайв. Что же может быть естественней и похвальней его желания съездить повидать тетушку Ханимен? И что необычного в том, что мисс Этель захотелось провести субботу и воскресенье с больным отцом и отдохнуть хорошенько денек-другой после пяти утомительных вечеров, на каждый из которых, по нашему подсчету, приходилось по два, приема и одному балу. И то, что они вместе отправились в Брайтон, барышня под опекой своей femme de chambre {Горничной (франц.).}, - ни у кого, согласитесь, не должно было вызвать никаких нареканий.

Разумеется, было бы нелепо утверждать, что летописцу известно все на свете, даже то, о чем шептались между собой, двое влюбленных в вагоне первого класса; солидные историки те претендуют на такую осведомленность, описывая тайные сборища заговорщиков, совещания с глазу на глаз между монархами и их министрами и даже сокровенные мысли и побуждения упомянутых особ, быть может, неведомые нам самим. Все, за что данный писатель может поручиться своей репутацией правдивого человека, это - что в такой-то день состоялось свидание таких-то лиц, каковое имело такие-то последствия. Услышав об этой встрече и отлично зная своих героев, автор, конечно, мог довольно точно представить себе все между ними произошедшее. Вы же не станете подозревать меня в том, что я подкупил горничную или что два конторщика, которые ехали в одном вагоне с нашими молодыми людьми и вряд ли могли что-нибудь слышать, пересказали мне их беседу? Если бы Клайв и Этель ехали вдвоем в купе, я бы даже смелее поведал вам, что там было, но с ними ехали еще молодые конторщики, безбожно курившие всю дорогу.

- Так вот, - начала шляпка, придвинувшись к цилиндру, - признайтесь, сэр, правда ли, что в Риме выбыли ужасно влюблены в девиц Фримен, а потом чрезмерно внимательны к третьей мисс Баллиол? Ведь вы же рисовали ее портрет? Ну вот видите! Все художники притворяются, что обожают рыжих девиц, потому что их рисовали Тициан и Рафаэль. А Форнарина тоже рыжая? Смотрите, мы уже в Кройдоне!

- Форнарина, - отвечал шляпке цилиндр, - если картина в галерее Боргезе точно передает оригинал или хотя бы близка к нему, была женщиной некрасивой, с наглыми глазами, грубо очерченным ртом и красновато-коричневой кожей. Она, право, так дурна собой, что, на мой взгляд, наверно, такой и была в действительности, - ведь мужчины обычно влюбляются в плод своей фантазии, а точнее сказать: каждая женщина прекрасна в глазах своего любовника. Знаете, какова, должно быть, была древняя Елена?

- Не знаю, я ничего про нее не слышала. Кто она такая, ваша Елена? спросила шляпка. Она и в самом деле ничего этого не знала.

- Долго рассказывать, к тому же история эта произошла так давно, что не стоит и вспоминать о ней, - отвечал Клайв.

- Вы оттого и толкуете про Елену, что хотите избежать разговора о мисс Фримен! - воскликнула молодая особа. - То есть, о мисс Баллиол.

- Мы будем говорить о ком вам угодно. Так какую из них мы начнем разбирать по косточкам? - осведомился Клайв. Дело в том, что сидеть с ней в одном вагоне - быть взаправду с ней, смотреть в эти удивительные ясные глаза, видеть, как шевелятся нежные губки, слышать ее нежный голос и звенящий смех, располагать этими полутора часами назло всем светским дуэньям, бабушкам и условностям, назло самому будущему, было для юноши настоящим счастьем, и оно переполняло его душу и все существо таким острым ощущением радости, что стоит ли удивляться его оживленности и шутливому настроению?

- Значит, вы узнавали о моих делах? - спросил он. Господи помилуй, они уже прикатили в Рейгет! Вот

Гэттон-парк проносится перед ними как на крыльях ветра.

- Я про многое слышала, - отвечает шляпка, потряхивая благоуханными локонами.

- Почему же вы не ответили на мое второе письмо?

- Мы были в ужасном смущении. Нельзя же отвечать на все письма молодых людей. Я даже сомневалась, отвечать ли на записку, полученную с Шарлотт-стрит, Фицрой-сквер, - промолвила шляпка. - Нет, Клайв, не надо нам писать друг другу, - продолжала девушка уже с грустью, - разве что редко-редко. И то, что я сегодня встретила вас здесь, право, чистая случайность. Когда я на вечере у леди Фарем обмолвилась, что поеду нынче в Брайтон навестить папеньку, я и думать не думала, что встречу вас в поезде. Но раз уж вы здесь, - ничего не поделаешь. Так вот, я не стану скрывать: существуют препятствия.

- Какие же еще?! - вырвалось у Клайва.

- Ах, вы, глупый мальчик! Никаких других, кроме тех, что всегда были и будут. Когда мы расстались, то есть, когда вы оставили нас в Баден-Бадене, вы знали, что это к лучшему. Вам предстояло много занятий, и вы не могли без конца тратить время на... детишек и больных людей. У каждого человека свое дело, и у вас тоже - вы сами его выбрали. Мы с вами в столь близком родстве, что можем... можем любить друг друга почти как брат с сестрой. Что бы сказал Барнс, услышав мои слова! Какая бы судьба ни ждала вас и вашего батюшку, я не могу относиться к вам иначе, чем... ну сами знаете! И так всегда будет, всегда! Существуют такие чувства, против которых, надеюсь, бессильно время, хоть я, не взыщите, никогда больше не стану говорить о них. Ни вам, ни мне не изменить наших обстоятельств, так пусть каждый из нас будет достоин своей роли. Вы станете хорошим художником, а я... - кто знает, что будет со мной? Я знаю лишь то, что предстоит мне сегодня. Сегодня я еду повидаться с родителями и буду до самого понедельника так счастлива, как только возможно.

- А я вот знаю, чего бы я сейчас хотел, - вымолвил Клайв; поезд со свистом ворвался в туннель.

- Чего? - спросила в темноте шляпка. Паровоз ревел так громко, что, отвечая, он вынужден был придвинуть свою голову совсем близко.

- Я бы хотел, чтобы этот туннель обрушился прямо на нас или чтоб мы вот так ехали вечно.

Тут вагон сильно тряхнуло, и служанка вскрикнула, а возможно, и мисс Этель тоже. Висевшая на потолке лампа светила так тускло, что в вагоне было почти совсем темно. Неудивительно, что горничная испугалась! Но вот снова ворвались потоки дневного света, и неумолимое солнце в мгновение ока положило конец всем мечтаниям бедного Клайва, чтобы вот так ехать и ехать вечно.

Как жаль, что это был курьерский поезд! Но допустим, он был бы просто пассажирский - и тогда он в конце концов добрался бы до места. Они приехали, и кондуктор объявил: \"Ваши билеты!\" Клайв протянул три их билета - его, Этель и горничной. Конечно, не спорю, ради такой поездки стоило отказаться от Гринвича. В Брайтоне мисс Этель встречал мистер Куц с коляской. Прощаясь, девушка ответила Клайву на рукопожатие.

- Могу я зайти повидать вас? - спросил он.

- Можете... чтоб повидать маму.

- А где вы остановились?

Господи, да ведь они же остановились у мисс Ханимен! Клайв расхохотался. Так ведь он тоже туда! Разумеется, у тетушки Ханимен не найдется для него места: ее дом переполнен другими Ньюкомами. Да, поистине, их встреча была любопытнейшим совпадением; однако леди Анна предпочла ни словом не упомянуть бабушке об этом происшествии. Сам я затрудняюсь сказать, как лучше им было поступить в сложившихся обстоятельствах: тут возможно множество вариантов. Раз что они сюда добрались - ехать ли им и дальше вместе? Скажем, они держат путь в один и тот же дом в Брайтоне - надлежит ли им ехать в одном экипаже (с Куном и горничной, разумеется)? Скажем, они случайно встретились на станции - надлежит ли им ехать в разных вагонах? Пусть мне ответит любой джентльмен и отец семейства, как бы он поступил, если бы в ту пору, когда он был по уши влюблен в свою нынешнюю супругу, миссис Браун, он повстречал ее с горничной в почтовой карете и рядом с ней имелось бы свободное место?

^TГлава XLII^U

Оскорбленная невинность

\"От Клайва Ньюкома, эсквайра, подполковнику Hьюкому, кавалеру ордена Бани второй степени.

Брайтон, 12 июня, 18..

Дорогой батюшка!

Поскольку погода в Неаполе стала слишком жаркой и Вы пожелали, чтобы я вернулся в Англию и повидал мистера Бинни, я так и поступил и вот уже три недели как нахожусь здесь и пишу Вам из гостиной тетушки Ханимен в Брайтоне, где Вы в последний раз обедали перед своим отплытием в Индию. Зайдя на Фог-Корт, я получил там ваш щедрый денежный перевод и часть этой суммы потратил на покупку отличной скаковой лошади, верхом на которой катаюсь по Парку вместе с другими молодыми франтами. Флорак в Англии, но не нуждается в Вашей помощи. Подумать только, теперь он принц; де Монконтур - таков второй титул светлейшего семейства Д\'Иври, - а старый граф де Флорак стал нынче герцогом Д\'Иври, ввиду кончины другого престарелого господина. Думается, супруга покойного герцога укоротила его дни. Ну и женщина! Это она подстроила дуэль лорда Кью с одним французом, из-за чего возникли всевозможные неприятности и семейные ссоры, о коих Вы сейчас узнаете.

Прежде всего, как следствие этой дуэли, а также несходства характеров, помолвка между лордом Кью и Э. Н. расторгнута. Я встретил в Неаполе лорда Кью с матушкой и братом, спокойными и приятными людьми, которые пришлись бы Вам очень по нраву. Ранение и последующая болезнь сильно изменили Кью. Он стал _несравненно серьезнее_, чем прежде; и без всякой иронии утверждает, что его прошлая жизнь теперь кажется ему бессмысленной, даже преступной, и он мечтает переменить ее. Он распродал своих лошадей и вполне остепенился. Стал настоящим трезвенником и смиренником.

Во время нашего свиданья он поведал мне, что произошло между ним и Этель, о которой говорил _весьма сердечно и великодушно_, хотя и признавался, что, по глубокому его убеждению, в супружестве им все равно не было бы счастья. Полагаю, дорогой мой батюшка, Вы поймете, что, помимо желания увидать мистера Бинни, имелась и еще одна причина, которая заставила меня поспешить в Англию. Надо ли говорить, что никогда в жизни, надеюсь, не будет у меня от Вас тайн. И если я не распространялся о том предмете, каковой в последние десять месяцев доставлял мне ужасно много беспокойства, то лишь потому, что не было проку толковать об этом и Вас только попусту огорчил бы рассказ о моих горестях и печалях.

Так вот, когда в сентябре прошлого года мы жили в Баден-Бадене и вместе с Этель писали Вам письма, для Вас, без сомнения, не было тайной, какие чувства я испытывал к моей прелестной кузине, обладающей множеством недостатков, за которые я люблю ее еще больше, чем за ее достоинства. Я действительно был страстно влюблен и, узнав, что она помолвлена с лордом Кью, сделал то, что однажды, по Вашему признанию, сделали и Вы, когда неприятель превосходил Вас силой, - я бежал. Два или три месяца мне было очень тяжело. Однако в Риме я постепенно успокоился, ко мне вернулся мой природный аппетит, и под конец сезона я чувствовал себя вполне счастливым в обществе девиц Баллиол и девиц Фримен. Когда же в Неаполе я узнал от Кью о случившемся, чувство мое проснулось с новой силой, и я, как дурак, без промедления помчался в Лондон, чтобы только заглянуть в ясные очи Э. Н.

Сейчас она здесь, в этом доме, обитает наверху вместе с одной моей теткой, тогда как другая сдает им комнаты. По возвращении в Лондон я видел ее лишь несколько раз - сэр Брайен и леди Анна проводят сезон вне столицы, и Этель ездит на дюжину балов в неделю в сопутствии старой леди Кью, которая не жалует ни Вас, ни меня. Услышав, как Этель говорила, что собирается в Брайтон к родителям, я набрался смелости и подстерег ее на вокзале (конечно же, я не сказал ей, что три часа просидел в зале ожидания), и мы совершили путешествие вместе; она была добра и прекрасна, и хотя я знаю, что она для меня так же недостижима, как принцесса крови, я не в силах совладать с собой и продолжаю мечтать, надеяться и томиться. Тетушка Ханимен, должно быть, разгадала мои чувства, ибо при встрече устроила мне взбучку. Дядюшка Чарльз, по-видимому, опять процветает. Я встретил его во всем блеске у мадам де Монконтур, этой добродушной женщины, говорящей с сильным ланкаширским акцентом, что, конечно, Флораку невдомек. Уорингтон и Пенденнис, разумеется, тоже шлют Вам привет. Пен изрядно самонадеян, хотя в действительности гораздо добрее, чем кажется. У Фреда Бейхема дела идут хорошо, и он преуспевает на свой таинственный лад.

Мистер Бинни выглядит так себе; а миссис Мак (я знаю, Вы не терпите, чтобы даму критиковали за глаза, и потому не скажу ничего дурного), забрала в руки дядюшку Джеймса и, по-моему, весьма ему в тягость. Рози мила и добродушна, как всегда, и выучила две новые песенки; но поскольку сердце мое, как Вы знаете, принадлежит другой, я чувствую себя как-то неловко в присутствии Рози и ее маменьки - будто я в чем-то виноват. Они теперь в большой дружбе с обитателями Брайенстоун-сквер, и миссис Мак по всякому поводу ссылается на \"умнейшую из женщин - миссис Хобсон\", каковое мнение о своей особе наша родственница, очевидно, разделяет.

Прощайте же, дорогой мой батюшка, я исписал весь лист. Как бы мне хотелось взять Вас под руку, побродить с Вами по молу и рассказать Вам еще многое, многое. Впрочем, и без того Вы знаете уже достаточно, а также и то, что я остаюсь навечно любящим Вас сыном

К. Н.\"

В самом деле, когда мистер Клайв по прибытии в Стейн-Гарденз вышел из экипажа и высадил оттуда мисс Этель, мисс Ханимен была, конечно, рада-радешенька племяннику и приветствовала его легким объятием, долженствовавшим выразить ее удовольствие по поводу его приезда. Однако на следующий день, в воскресенье, когда Клайв с самой чарующей улыбкой на лице прибыл из своей гостиницы к завтраку, мисс Ханимен почти не разговаривала с ним на протяжении всей трапезы, весьма надменно поглядывала на него из-под воскресного чепца и принимала его рассказы об Италии с недружелюбным видом и словами: \"Вот как? Скажите!\" Когда же завтрак окончился и тетушка вымыла свою фарфоровую чашку, она вдруг так и накинулась на Клайва, точно взъерошенная, сердитая наседка, возомнившая, будто кто-то угрожает ее выводку. Она забила на Клайва крыльями и проклохтала:

- Не в этом доме, Клайв! Не в этом доме, прошу вас понять!

Клайв с удивлением взглянул на нее и промолвил:

- Ну конечно, тетушка. Я никогда не делаю этого в доме, я знаю, что вы этого не любите. Я как раз собирался отойти для этого в сад. - Молодой человек полагал, что речь идет о курении и приписывал тетушкин гнев табаку.

- Вы отлично знаете, что я имею в виду, сэр! И не пытайтесь провести меня этим дурачеством. Обедаем мы нынче в половине второго. Можете приходить или не приходить, как вам заблагорассудится! - И старушка выбежала из комнаты.

Бедняга Клайв стоял и в печальном недоумении вертел в пальцах сигару, покуда в комнату не вошла служанка мисс Ханимен, Ханна, которая, напротив, ухмылялась и глядела весьма хитро.

- Бога ради, Ханна, что все это значит? - спросил мистер Клайв. Отчего негодует моя тетушка, а ты ухмыляешься, старая ты чеширская кошка!

- Ладно вам притворяться, мистер Клайв! - ответила Ханна, стряхивая крошки со скатерти.

- Притворяться?! Это в каком же смысле?

- Еще скажете, ничего не было, мистер Клайв?! - воскликнула служанка мисс Ханимен, ухмыляясь самым добродушным образом, - да я такой раскрасавицы барышня больше и не видывала, я так и сказала моей хозяйке. Мисс Марта, говорю я, - ведь то-то будет парочка!\" Только хозяйка страшно осерчала, право слово. Она спокон веков такого не терпит.

- Чего не терпит, старая ты гусыня! - вскричал Клайв, который вот уже двадцать лет как величая Ханну этим шутливым прозвищем.

- Да чтобы молодой джентльмен с барышней целовались на чугунке, объяснила Ханна и показала на потолок, давая понять, о ком идет речь. - Она, точно, прехорошенькая милочка! Я так и сказала мисс Марте.

Так по-разному приняли старая госпожа и ее служанка новости, услышанные ими накануне вечером.

А новости заключались в том, что горничная мисс Ньюком, беззаботная деревенская девчонка, не научившаяся еще даже держать язык за зубами, хихикая от радости объявила горничной леди Анны, которая распивала чаи с миссис Хикс, что мистер Клайв поцеловал мисс Этель в туннеле и что, наверное, они поженятся. Это известие Ханна Хикс доставила своей госпоже, чье сердитое обращение с Клайвом на другой день станет вам теперь вполне понятным.

Клайв не зная, гневаться ему или смеяться. Он клялся, что столь же повинен в намерении поцеловать мисс Этель, как в желании обнять королеву Елизавету. Ему неприятно было сознавать, что там наверху ходит его ничего не подозревающая кузина, предаваясь своим девичьим грезам, тогда как здесь, внизу, о ней ведутся подобные разговоры. Как будет он смотреть в глаза ей, или ее маменьке, или даже ее горничной теперь, когда ему известна эта гадкая сплетня?

- Ты, конечно, сказала, Ханна, что все это вздор?

- И не подумала даже! - ответила старая приятельница мистера Клайва. Конечно, я их маленько осадила. Ведь, когда эта маленькая балаболка сказала нам про вас, она думала, между вами все слажено, потому что видала летось, как шли дела в заграничных краях, а ей миссис Пинкот на это и говорит: \"Попридержи свой глупый язык, балаболка! - говорит. - Чтобы мисс Этель да вышла за художника, - говорит, - когда она отказалась стать графиней, говорит, - и может в любой день сделаться маркизой и будет ею! За художника, ну и ну! - говорит миссис Пинкот. - Диву я даюсь твоей дерзости, балаболка!\" Тут, мой дружок, я уж разозлилась, - продолжала заступница Клайва, - и говорю им: \"Хотела бы я взглянуть, - говорю, - для какой такой барышни на целом свете не хорош наш юный барин. А разлюбезный его батюшка, полковник, говорю я, - ничем не хуже вашего старого господина там наверху, - говорю, который только и кушает овсяную кашку да разное докторское варево, так-то, миссис Пинкот, - говорю я, - чтобы не сойти мне с места!\" - говорю. В точности так и сказала, душечка мистер Клайв. А тогда миссис Пинкот и говорит: - \"Миссис Хикс, - говорит, - не знаете вы светской жизни!\" говорит. Не знаю, мол, светской жизни, ха-ха-ха! - И наша провинциальная леди с большим искусством передразнила манеры своей столичной товарки.

Тут в гостиную воротилась мисс Ханимен в воскресном чепце, белоснежном тугом воротничке и кашмировой шали, заколотой индийской брошью, в руках она несла Библию и молитвенник, то и другое в аккуратных переплетах, обтянутых коричневым шелком.

- Кончишь ты здесь болтать, празднолюбица! - закричала она на служанку с величайшей суровостью. - А вы, сударь, коли хотите курить свои сигары, отправляйтесь на набережную, где собирается чернь! - добавила она, сверкнув на Клайва глазами.

- Теперь мне все понятно, - промолвил Клайв, желая смягчить ее гнев. Милая моя, добрая тетушка, это глупейшая ошибка! Клянусь честью, мисс Этель так же невинна, как вы.

- Невинна или нет, только дом этот не предназначен для свиданий, Клайв! И пока здесь живет сэр Брайен Ньюком, вам сюда являться не следует, сэр. Хоть я /и не одобряю путешествий по воскресеньям, сдается мне - лучшее, что вы можете сделать, это сесть в поезд и возвратиться в Лондон.

Вот, молодые люди, читающие эти поучительные страницы, теперь вы видите, насколько неосмотрительно ездить в одном вагоне с кузинами; ибо вам, у которых и в помине нет дурных мыслей, могут приписать бог знает что; вы-то думаете, что умеете уладить свои незатейливые сердечные дела, а между тем Джиме и Бетси уже, возможно, перемывают вам косточки в людской, и вы оказываетесь целиком во власти своей прислуги. Если чтение сих строк заставит встревожиться хоть одну юную парочку, значит, благородная цель моя достигнута и я писал не напрасно.

Клайв совсем было собрался уходить, невиновный и все же страшно расстроенный упреками тетки (от смущения он даже забыл закурить огромную сигару, которую держал в зубах), как вдруг он услышал на лестнице полдюжины детских голосов, повторявших его имя, и полдюжины маленьких Ньюкомов сбежало к нему вниз; один обхватил его колени, другой уцепился за полу сюртука, третий тянул за руку и звал идти с ними гулять по берегу.

И вот Клайв пошел на прогулку с малышами и тут повстречал свою старую приятельницу, мисс Канн, и отправился вместе с ней и старшими детьми в церковь, а по выходе оттуда самым что ни на есть непринужденным образом приветствовал леди Анну и Этель, которые тоже были на богослужении.

Когда он беседовал с ними, из храма вышла мисс Ханимен, вся шуршащая и величественная в своей знаменитой броши и кашмировой шали. Добродушная леди Анна подарила и ее улыбкой и приветствием. Тем временем Клайв подошел к сестре своей матушки и предложил ей руку.

- Милая мисс Ханимен, будьте столь добры, отпустите его к нам обедать. Он был так любезен, что проводил вчера Этель, - сказала леди Анна.

- Хм!.. Извольте, сударыня, - отвечала мисс Ханимен, вскинув голову и вытянув шею в крахмальном воротничке. Клайв не знал, смеяться ему или нет, а лицо его залилось ярким румянцем. Что до Этель, то она ни о чем не догадывалась и сохраняла полнейшее спокойствие. И вот, шурша своим черным шелковым платьем, Марта Ханимен молча пошла об руку с племянником по берегу моря, шумно катившего свои волны. Мысли об ухаживании, о поцелуях, о помолвках и свадьбах доводили эту престарелую деву до белого каления; и в жизни, и в помыслах своих она всегда была далека от всего этого и только сердилась, как сердятся бездетные женщины, когда матери семейства толкуют при них о своих малышах. Мисс Канн, та была старой девой иного типа - она обожала все чувствительное, из чего я склонен заключить... но, позвольте, чья это история - мисс Канн или Ньюкомов?

В жилище мисс Ханимен, куда пришли все эти Ньюкомы, для них было уже разложено множество маленьких ножей и вилок. Этель была холодна и задумчива; леди Анна, по своему обычаю, весьма любезна. Вскоре, опираясь на руку камердинера, вошел сэр Брайен, у которого был тот особый аккуратненький вид, какой бывает у больных, когда их только что выбрили и причесали слуги, чтобы они предстали перед гостями. Он был разговорчив, хотя в голосе его слышалась перемена; он говорил по преимуществу о вещах, происходивших сорок лет назад, особливо про батюшку Клайва в его бытность юношей, чем немало заинтересовал Этель и ее кузена.

- Вывернул меня из колясочки... бедовый был... все читал Ормову \"Историю Индии\"... хотел жениться на француженке. И как это миссис Ньюком ничего не завещала Тому? Странное дело, ей-богу!

Последние новости, прения в парламенте и дела в Сити не занимали его. К нему подходили слегка робевшие дети и пожимали ему руку, а он рассеянно и ласково гладил их белокурые головки. Он спрашивал Клайва (в сотый раз), куда тот ездил, и сообщал, что перенес \"легкий пиступ... совсем легкий... павляется... с каждым днем... здоов, как бык... скоо вернется в паламент\". Потом он стал ворчать на Паркера, своего камердинера, по поводу задержки с обедом. Паркер вышел из комнаты и тут же вернулся, чтобы торжественно, с низким поклоном объявить, что кушать подано, после чего баронет, протянув Клайву на прощание два пальца, тут же поднялся к себе наверх. Добрейшая леди Анна принимала это так же спокойно, как и все остальное на свете. С каким странным чувством мы вспоминаем потом последнюю встречу со старым другом, его прощальный кивок, рукопожатие, его лицо и весь его облик, когда за ним закрывалась дверь или когда отъезжала кареха. Итак, на стол подали жареную баранину, и дети весело принялись за еду.

Едва дети успели отобедать, как слуга возгласили: \"Маркиз Фаринтош!\" и появился сей пар, дабы засвидетельствовать свое почтенье мисс Ньюком и ее маменьке. Он привез из столицы самые последние новости с самого последнего бала, где \"слово джентльмена, была ужасная скучища, раз не было мисс Ньюком. Право так, да-да!\".

Мисс Ньюком ответила, что, разумеется, верит ему, поскольку он ручается словом джентльмена.

- Так как вас не было, - продолжал молодой, пэр, - обе Рекстро шли нарасхват, право так, слово джентльмена. Занудное было сборище! Леди Мерриборо даже не надела нового платья. А вы что-то прячетесь нынешний год от столичного общества, леди Анна, и мы по вас скучаем. Мы-то надеялись, что вы нам устроите у себя два-три, сборища, право так, да-да! Я только вчера говорил: Тафтханту - что это леди Анна, Ньюком ничего нам не устраивает? Вы знаете Тафтханта? Он, говорят, умен и прочее, однако подлейший тип - я просто его не перевариваю!

Леди Анна ответила, что плохое здоровье сэра Брайена мешает ей выезжать и принимать, у себя в этом, сезоне.

- А вашей маменьке это не мешает выезжать, - не унимался милорд. - Коли она не посетит за вечер два-три сборища, она отдаст богу душу, слово джентльмена. Леди Кью, знаете ли, вроде той клячи, которую стоит распрячь, и она свалится.

- Что ж, благодарствую за маменьку, - ответила, леди Анна.

- Да-да, слева джентльмена. Вчера за вечер она побывала во множестве мест, я точна знаю. Обедала у Блоксамов - я там был. Потом, по ее словам, она собиралась пойти посидеть со старой миссис Крэкторп, которая сломала себе ключицу (этот Крэкторп из лейб-гвардии, ее внучек, - скотина, надеюсь, старуха, не оставит ему ни пенса). Потом она прикатила к леди Хокстоун, где а самолично слышал, как она говорила, будто успела еще побивать - ну у кого бы вы думали? - у Флауэрдейлов. Теперь ездят к этим Флауэрдейдам. Представляете? К кому у нас только не ездят, черт возьми! Они ведь, кажется, из ткачей?

- И мы тоже, милорд.

- Ах да, запамятовал! Но вы же из старого, очень старого рода.

- Ничего не поделаешь, - не без лукавства ответила мисс Ньюком. Она всерьез верила в свою родовитость.

- Вы что, верите в брадобрея? - удивился Клайв. Маркиз уставился на него с благородным любопытством, точно вопрошая: \"Какой еще брадобрей, черт возьми, да кто, черт подери, вы сами?\"

- Зачем же отрекаться от предков? - ответила мисс Этель просто. По-моему, в те далекие времена, людям приходилось заниматься... всевозможным трудом, и отнюдь не считалось зазорным быть брадобреем у Вильгельма Завоевателя.

- У Эдуарда Исповедника, - поправил ее Клайв. - Наверно, это не выдумка, потому что я видел портрет упомянутого брадобрея. Его нарисовал один мой приятель, Макколлоп, и, кажется, картина еще не продана.

Леди Анна заметила, что была бы счастлива взглянуть на нее. А лорд Фаринтош припомнил, что Макколлоп владел болотом по соседству с его собственным в Аргайлшире, однако не соизволил вступить в беседу с незнакомцем и предпочел любоваться в зеркале своей привлекательной физиономией, покуда обсуждалась эта тема.

Но Клайв не стал продолжать разговора, а, отойдя к столику, принялся рисовать брадобрея, и тогда лорд Фаринтош возобновил свою упоительную светскую беседу.

- Что за гнусные зеркала в этих брайтонских пансионах! Лицо в них получается какое-то зеленое, право так, а меня ведь зеленым никак не назовешь, не правда ли, леди Анна?

- Но поверьте, лорд Фаринтош, у вас очень нездоровый вид, - заметила мисс Ньюком весьма серьезно. - А все потому, что вы засиживаетесь заполночь, курите да еще и ездите, наверно, к этому мерзкому Плэтту...

- Разумеется, езжу! Но отчего же мерзкому - это уж слишком, право так! - вскричал благородный маркиз.

- Как хотите, только вид у вас очень нездоровый. Помните, маменька, каким цветущим был прежде лорд Фаринтош? Прямо грустно смотреть, как он сдал, - ведь это второй его сезон!

- Господи боже мой, что вы такое говорите, мисс Ньюком?! По-моему, я прекрасно выгляжу! - И сиятельный юноша пригладил рукою волосы, - Жизнь, конечно, нелегкая: каждый вечер рваться на части, сидеть чуть ли не до рассвета, а потом, знаете, эти скачки одна за другой, - хоть кого изведут! Вот что я сделаю, мисс Ньюком. Поеду в Кодлингтон, к маменьке, слово джентльмена, весь июль просижу там смирнехонько, а потом отправлюсь в Шотландию, и уж в следующем сезоне буду всем на загляденье!

- Так и поступите, лорд Фаринтош! - сказала Этель, которую донельзя забавляли как юный маркиз, так и ее кузен, сидевший за столом и с возмущением слушавший своего соперника. - Что вы там делаете, Клайв? осведомилась она.

- Рисую бог знает что... того лорда Ньюкома, что пал в битве на Босвортском поле, - ответил художник, и девушка подбежала взглянуть на рисунок.

- Но почему он у вас так похож на Панча? - удивилась молодая особа.

- А что, нехорошо смеяться над собственными предками? - спросил Клайв с серьезным видом.

- Какая потешная картинка! - воскликнула леди Анна. - Взгляните, лорд Фаринтош, ну разве не прелесть?

- Возможно. Только я, признаться, не разбираюсь в этих вещах, отозвался маркиз. - Слово джентльмена. Вот Одо Картон вечно рисует такие карикатуры, а я в них не смыслю. Вы ведь завтра возвращаетесь в город, не так ли? И будете у леди Такой-то и Сякой-то (эти аристократические фамилии он произнес совсем уже невнятно). Вы не должны допустить, чтобы мисс Блэккеп взяла над вами верх. Ни в коем случае!

- И не возьмет, будьте покойны, - сказала мисс Этель. - Могу я просить вас об услуге, лорд Фаринтош? Ведь леди Иннисхауен ваша тетка?

- Ну разумеется, тетка.

- Так вот, не будете ли вы так добры достать приглашенье на ее бал во вторник моему кузену мистеру Клайву Ньюкому. Клайв, позвольте вас представить маркизу Фаринтошу.

Юный маркиз отлично запомнил эти усы и их обладателя по прошлой встрече, хотя не счел нужным показывать, что узнал его.

- Я счастлив, мисс Ньюком, исполнить любое ваше желание, - сказал он и, обернувшись к Клайву, спросил: - По-видимому, служите в армии?

- Нет, я художник, - ответил Клайв, весь так и залившись румянцем.

- Ах вот как! Право, я не знал! - вскричал маркиз; и когда вскоре, беседуя с мисс Этель на балконе, Фаринтош разразился громким смехом, Клайв, возможно не без резона, подумал: \"Высмеивает мои усы, чтоб ему!.. С каким бы наслаждением я сбросил его сейчас на улицу!\" Однако это благое желание мистера Клайва не повлекло за собой никаких немедленных действий.

Поскольку маркиз Фаринтош, по-видимому, намерен был задержаться, а общество его изрядно-таки раздражало Клайва, последний откланялся и ушел на прогулку, утешаясь мыслью, что сможет воспользоваться вечерними часами, когда леди Анна будет занята сэром Брайеном, а потом, конечно, пойдет укладывать детей, и таким образом даст ему возможность побыть с четверть часа наедине с прелестной кузиной.

Каково же было негодование Клайва, когда, воротившись наконец к обеду, он обнаружил в гостиной развалившегося в кресле Фаринтоша, который, оказывается, тоже был зван. Надежды на tete-a-tete рухнули. Этель с леди Анной и маркизом, как то свойственно людям, болтали об общих знакомых, о том, какие предстоят нынче балы, кто собирается на ком жениться, и прочее, прочее. И поскольку лица, о которых шла речь, принадлежали к высшему свету, о коем Клайв имел лишь смутное представление, он вообразил, что кузина важничает перед ним, чувствовал себя весьма неуютно и угрюмо молчал.

У мисс Ньюком были свои недостатки, она, как, наверно, уже подметил читатель, была порядком-таки суетна, однако на этот раз, право же, никакой вины за ней не было. Если бы две кумушки в гостиной его тетки мисс Ханимен толковали о делах мистера Джонса и мистера Брауна, Клайва бы это не задело, но самолюбивые юноши частенько принимают свою оскорбленную гордость за независимость духа; к тому же для нас, представителей среднего класса, ничего нет обиднее, как слышать в беседе произносимые запросто имена сильных мира сего.

Итак, Клайв безмолвствовал и ничего не ел за обедом, к немалой тревоге Ханны, которая в детстве не раз укладывала его спать и продолжала испытывать к нему материнскую нежность. Когда же он отказался от пирога с малиной и смородиной и от заварного крема - тетушкина шедевра, - который, как она помнила, он со слезами клянчил мальчишкой, добрая женщина совсем всполошилась.

- Да что это с вами, мистер Клайв! - промолвила она. - Скушали бы кусачей! Хозяйка готовила, сами знаете, - и она поставила блюдо с пирогом обратно на стол.