- Черт возьми! Для меня это все равно что китайская грамота, - сказал капитан Уэстбери. - Можешь ты прочесть, что тут написано, мальчик?

- Да, сэр, я немного знаю этот язык.

- Тогда читайте, сэр, да только, смотрите, по-английски, не то худо будет, - сказал стряпчий.

И Гарри принялся переводить:

- \"Не сказал ли один из сочинителей ваших: \"Дети Адамовы трудятся ныне, как некогда трудился он сам, у древа познания добра и зла, сотрясая ветви его в надежде достигнуть плода, а древом жизни пренебрегая\". О, слепое поколение! Ведь именно древо познания, к которому привел вас змий...\" - Тут мальчику пришлось остановиться, так как конец страницы был уничтожен огнем; и, обращаясь к стряпчему, он спросил: - Читать еще, сэр?

Стряпчий сказал:

- Мальчик не так прост, как кажется; кто знает, не смеется ли он над нами?

- А мы сейчас позовем Ученого Дика, - воскликнул, смеясь, капитан и, выглянув в окно, окликнул проходившего мимо солдата: - Эй, Дик, ступай-ка сюда, нам нужна твоя помощь!

На зов явился плотного сложения человек с широким добродушным лицом и отсалютовал своему начальнику.

- Скажите нам, Дик, что здесь написано? - обратился к нему стряпчий.

- Моя фамилия - Стиль, сэр, - сказал солдат. - Я Дик для моих друзей, но среди них я не знаю ни одного, который принадлежал бы к вашему сословию.

- Хорошо, Стиль.

- Мистер Стиль, будьте добры, сэр. Когда вы говорите с джентльменом, состоящим на службе в конной гвардии его величества, потрудитесь обходиться без фамильярностей.

- Я не знал, сэр, - сказал стряпчий.

- Откуда же вам знать! Вы, я полагаю, не слишком привыкли иметь дело с джентльменами.

- Полно болтать, прочти-ка лучше вот это, - сказал Уэстбери.

- Написано по-латыни, - сказал Дик, кинув взгляд на обгорелые листки и снова салютуя своему начальнику, - и взято из проповеди мистера Кэдворса. Тут он перевел отрывок почти слово в слово так, как это сделал Генри Эсмонд.

- Вот ты какой ученый, - сказал капитан мальчику.

- Верьте мне, он знает больше, чем говорит, - сказал стряпчий. - Я думаю, не прихватить ли нам его в карете вместе со старой Иезавелью.

- За то, что он перевел нам страничку латыни? - добродушно спросил капитан.

- Мне все равно, куда ни ехать, - сказал Гарри Эсмонд просто и искренне. - У меня никого нет.

Было, должно быть, что-то трогательное в голосе мальчика и в этом бесхитростном признании своего одиночества, ибо капитан бросил на него взгляд, исполненный ласкового сочувствия, а капрал, чья фамилия была Стиль, ласково положил ему руку на голову и произнес несколько слов по-латыни.

- Что он говорит? - спросил стряпчий.

- Да спросите вы у него самого! - воскликнул капитан.

- Я сказал, что и сам знавал в жизни горе и научился помогать в беде другим, а это не по вашей части, мистер Бумажная Душа, - сказал капрал.

- Не советую вам связываться с Ученым Диком, мистер Корбет, - сказал капитан. А Гарри Эсмонд, в ком ласковый взгляд и ласковые слова всегда встречали живой отклик, исполнился благодарности к своему неожиданному заступнику.

Меж тем заложили лошадей, и виконтессу, спустившуюся вместе с Виктуар вниз, усадили в карету. Француженка, которая обычно с утра до вечера бранилась с Гарри Эсмондом, при прощании расчувствовалась и назвала его \"ангелочком\", \"бедным малюткой\" и еще дюжиной ласковых имен.

Виконтесса протянула ему свою костлявую руку для поцелуя и призвала его вечно хранить верность дому Эсмондов.

- Если с милордом приключится недоброе, - сказала она, - его преемник не замедлит отыскаться, и у него вы найдете защиту. Узнав о моем положении, они не посмеют обратить свою месть на меня. - И она с жаром поцеловала образок, который носила на шее, а Гарри ровно ничего не понял из ее слов и лишь много времени спустя узнал, что даже тогда, на старости лет, она все еще надеялась, с благословения святых и при содействии ладанок с мощами, подарить род Эсмоидов наследником.

Гарри Эсмонд в то время был еще очень юн, и едва ли можно было ожидать, чтоб он был посвящен в политические тайны своих покровителей; поэтому офицеры задали ему лишь несколько вопросов, в на эти вопросы мальчик (который был мал ростом и казался много моложе своих лет), отвечал с осторожностью, стараясь показаться еще менее осведомленным, чем был на самом деле, чему допросчики охотно поверили. Он ни словом не обмолвился о скрытом механизме окна и о тайнике над камином; и то и другое осталось незамеченным.

Итак, миледи усадили в карету и отправили в Хекстон, дав ей в спутники камеристку и блюстителя закона, а по сторонам кареты скакали четверо вооруженных всадников, Гарри же остался в замке, одинокий и позабытый, точно никому во всем свете не было до него дела. Капитан с небольшим отрядом охранял Каслвуд; и солдаты, незлобивые весельчаки, ели баранину милорда, пили его вино и всячески благодушествовали, что и не удивительно, ибо все кругом к тому располагало.

Обед офицерам подавался в гобеленовой гостиной милорда, и бедняжка Гарри почел своею обязанностью прислуживать капитану Уэстбери, стоя за его стулом во время обеда, как стоял прежде, когда это место бывало занято милордом.

После отъезда виконтессы Ученый Дик взял Гарри Эсмонда под свое особое покровительство; испытывал его познания в древних авторах, говорил с ним по-латыни и по-французски, в каковых языках, - как заметил мальчик и великодушно признал его новый друг, - сирота был более сведущ, нежели сам Ученый Дик. Узнав, что всему этому его научил иезуит, чью доброту и Прочие достоинства Гарри никогда не уставал превозносить, Дик, - к немалому удивлению мальчика, который, как многие дети, растущие без сверстников, был не по годам развит и сообразителен, - обнаружил недюженные познания в богословии и умение разбираться во всех вопросах, составлявших предмет расхождения между обеими церквами; и они с Гарри часами вели ученые споры, в исходе которых мальчик неизменно оказывался побежденным аргументами необыкновенного капрала.

- Я не простой солдат, - говаривал Дик, и этому нетрудно было поверить, судя по его знаниям, отличным манерам и многим другим качествам. - Я принадлежу к одному из самых древних родов королевства; я обучался в знаменитой школе и знаменитом университете. Первые свои познания в латыни я получил близ Смитфилда в Лондоне, где вы поджаривали наших мучеников.

- А вы наших вешали, - возражал Гарри. - И уж если говорить о преследованиях, мистер Холт рассказывал мне, что еще прошлый год одного эдинбургского студента, восемнадцати лет от роду, повесили как еретика, хоть он и отрекся от своей ереси и принес публичное покаяние.

- Что верно, то верно: немало было гонений и с той и с другой стороны, но это вы первые подали нам пример.

- Неправда! Язычники - вот от кого это идет! - воскликнул мальчик и подкрепил свои слова длинным перечнем имен святых, начиная от первомучеников: под тем-то сам собой угас огонь, у того-то кипящее масло застыло в котле, над третьим палач трижды заносил свой топор, а святая голова все держалась на плечах. - А где у вашей церкви мученики, ради которых свершались бы подобные чудеса?

- Положим, - сказал капрал, - чудеса первых трех столетий христианства принадлежат моей церкви столько же, сколько и вашей, мистер папист, - тут он едва заметно улыбнулся и продолжал, как-то странно поглядев на Гарри: - А кроме того, скажу тебе, мой маленький начетчик, иногда, раздумывая над этими чудесами, я приходил к мысли, что не так уж они совершенны: ведь при третьем или четвертом ударе голова все-таки скатывалась с плеч, и масло тоже в конце концов закипало, если не сегодня, так завтра. Но как бы то ни было, а в наши дни римская церковь утратила уже и эти сомнительные преимущества. Ливень не пролился над костром Ридлея, и ангел не явился отвести лезвие топора от Кэмпиона. И у иезуита Саутвелла и у протестанта Симпсона одинаково вывернули на дыбе все суставы. Всегда и всюду найдется множество людей, готовых умереть за веру. Я читал у господина Рико в его истории турок, что тысячи последователей Магомета стремятся к смерти в бою, точно к вратам рая; во владениях же Великого Могола люди каждый год сотнями бросаются под колесницы идолов, а вдовы, как известно, отдают себя на сожжение вместе с трупами мужей. Умереть за веру нетрудно, мистер Гарри: во все века и у всех народов это бывало, - куда труднее жить так, чтоб быть ее достойным, это я по себе знаю, - прибавил он со вздохом. - Увы! - продолжал он затем. - Я слишком слаб, чтоб убедить тебя примером собственной жизни, малыш, хотя умереть за религию было бы для меня величайшим счастьем, но есть у меня сердечный друг в колледже святой Магдалины в Оксфорде; вот будь он здесь, ему ничего бы не стоило убедить тебя, потому что Джо Аддисон, я полагаю, стоит целой коллегии иезуитов; и не только по своей учености, но, что много важнее, и по своим делам. В той самой проповеди доктора Кэдворса, которую цитировал твой патер и которая прошла мученический искус на жаровне (тут Дик вставил, улыбаясь: Было время, когда и я собирался надеть сутану, но устыдился своей грешной жизни и вместо того облекся в этот жалкий красный мундир), - в этой проповеди сказано: \"Чистая совесть - лучшее зеркало небес\", - и вот лицо моего друга так ясно, точно в нем и впрямь отражается небо; как бы я хотел, Гарри, чтобы ты увидел его!

- Он, верно, сделал вам много добра? - простодушно спросил мальчик.

- Мог бы сделать, - ответил Дик, - во всяком случае, он научил меня видеть и ценить хорошее. Я сам виноват - deteriora sequor {Следую плохому (лат.).}.

- Мне кажется, что вы очень хороший человек, - сказал Гарри.

- Увы, это только кажется, - возразил капрал, и, как выяснилось вскоре, бедный Дик был прав; ибо в тот же вечер, после ужина в зале, куда обычно подавали еду джентльменам из отряда Уэстбери и где они с утра до ночи играли в кости, курили табак, пели и ругались, потягивая каслвудский эль, Гарри Эсмонд нашел Ученого Дика в самом плачевном состоянии опьянения. Он пытался произнести проповедь, перемежая ее икотой, после чего собутыльники со смехом стали упрашивать его спеть гимн, но Дик, внезапно рассвирепев, поклялся, что проткнет насквозь негодяя, осмелившегося оскорбить его религию, и направился было за своей шпагой, которая висела на стене, но у самой стены растянулся во весь рост и сказал Гарри, подбежавшему, чтобы помочь ему: - Эх, маленький папист, был бы здесь Джозеф Аддисон!

Хотя в королевской лейб-гвардии все солдаты были дворяне, однако Гарри Эсмонду они казались невежественными и грубыми мужланами, исключая бравого капрала Стиля - Ученого Дика, капитана Уэстбери и лейтенанта Трэнта, которые всегда были добры к мальчику. Отряд стоял в Каслвуде несколько недель, а может быть, и месяцев, и Гарри время от времени узнавал от офицеров о том, каково приходится миледи в Хекстонском замке, и о разных подробностях, касающихся ее заключения. Известно, что король Вильгельм с большой терпимостью относился к тем из дворян, кто остался верен старому королю; и едва ли найдется другой монарх, который, узурпировав корону, как говорили его враги (сейчас я нахожу, что он взял ее по праву), пролил бы так мало крови. Что до женщин, замешанных в заговоре, то за наименее опасными был установлен надзор, прочих же он приказал заточить. Леди Каслвуд отвели в Хекстонском замке лучшие комнаты и предоставили садик тюремщика для прогулок; и хотя она многократно высказывала пожелание взойти на эшафот, подобно Марии, королеве шотландской, никто и не помышлял о том, чтобы отрубить ее размалеванную старую голову, и ей не предназначалось иной кары, кроме заключения в надежном месте.

И случилось так, что в пору несчастья она нашла друзей в тех, кого в дни благоденствия почитала за злейших врагов. Полковник Фрэнсис Эсмонд, кузен милорда и ее милости, женившийся на дочери винчестерского декана, со времени отъезда короля Иакова из Англии жил неподалеку от города Хекстона; прослышав о беде, постигшей его родственницу, и будучи на дружеской ноге с полковником Брайсом, начальником хекстонского гарнизона, а также и с многими влиятельными духовными особами, он посетил миледи виконтессу в тюрьме и выразил готовность служить дочери своего дяди всем, что только в его силах. Вместе с ним явились навестить узницу его супруга и маленькая дочка, и последняя своей необычайной красотой и детским очарованием сразу же расположила к себе старую виконтессу; что же до ее матери, то обе леди, как видно, не более любили друг друга, чем прежде. Есть оскорбления, которых женщина никогда не простит другой женщине; именно такую неизгладимую обиду нанесла супруга Фрэнсиса Эсмонда нынешней леди Каслвуд, выйдя замуж за ее кузена. Но так как в настоящее время виконтесса была унижена и несчастна, супруга Фрэнсиса могла пойти на временное перемирие со своим давнишним врагом и даже явить сострадание к отвергнутой возлюбленной своего мужа. Поэтому маленькой Беатрисе - так звали девочку - часто дозволялось навещать заключенную виконтессу, которая, поскольку дело касалось девочки и ее отца, решилась смягчить свой гнев против младшей ветви рода Эсмондов. В это самое время найдены были письма полковника, о которых говорилось выше, и содержание их стало известно Королевскому совету, вследствие чего положение Фрэнсиса Эсмонда значительно упрочилось: всякие сомнения в его верности новому правительству исчезли, и таким образом он более чем когда-либо мог быть полезен своей родственнице.

Тогда-то произошло событие, благодаря которому эта леди получила свободу. Каслвудский замок приобрел нового владельца, а безродный сирота Гарри Эсмонд - нового великодушного покровителя и друга. Какова бы ни была тайна, которую хотел поведать мальчику лорд Каслвуд, тому так и не пришлось ее услышать, ибо после памятного вечера, когда милорд вместе с патером Холтом уехал из замка, Гарри его больше никогда не видел.

Вот в немногих словах описание того, что случилось с милордом. Найдя лошадей в установленном месте, милорд и патер Холт направились в Чаттерис, где нашли себе временный приют у одного из духовных сыновей патера Холта. Но так как за ними по горячему следу велась погоня и за поимку каждого из них назначено было изрядное вознаграждение, они сочли за благо разлучиться, и священник укрылся в известном ему надежном месте, тогда как милорд через Бристоль направился в Ирландию, где в то время находился король Иаков с двором и армией. От прибытия милорда последняя не много выиграла; ибо у него не было ничего, кроме шпаги да нескольких монет в кармане, но король, невзирая на его плачевное состояние, принял его милостиво, утвердил во вновь пожалованном титуле маркиза, дал ему полк и обещал в будущем еще более высокое назначение. Но ни титулом, ни назначением ему уже не суждено было воспользоваться. В роковом сражении на Бойне милорд был ранен, бежал с поля (правда, много позднее своего государя, показавшего ему в этом пример), прятался некоторое время в болотистой местности близ города Трима и, более ослабев от простуды и лихорадки, причиненных болотной сыростью, нежели от раны, полученной в бою, тихо скончался. Да будет ему земля пухом! Пишущий эти строки должен прислушиваться лишь к голосу милосердия, хотя Томас Каслвуд повинен в двух тяжких прегрешениях перед ним и его близкими: одно из них он, быть может, искупил бы, если б богу угодно было продлить его жизнь; другое - бессилен был исправить, хоть должно надеяться, что власть более высокая, нежели власть священнослужителя, отпустила ему и этот грех. Однако в земном отпущении грехов ему не было отказано, ибо письмо, извещавшее миледи о постигшем ее бедствии, написано было неким тримским священником.

Но в те времена письма шли медленно, и посланию доброго пастыря понадобилось более двух месяцев, чтобы прибыть из Ирландии в Англию, а прибыв наконец, оно не застало миледи под родным кровом; она в это время пользовалась гостеприимством короля в Хекстонском замке, и письмо попало в руки офицера, который командовал стоявшим в Каслвуде отрядом.

Гарри Эсмонд хорошо помнит, как Локвуд принес это письмо на лужайку в парке, где капитан Уэстбери и лейтенант Трэпт играли в шары, а юный Эсмонд в беседке читал книгу, время от времени отрываясь, чтоб поглядеть на игру.

- Важные известия для Фрэнка Эсмонда, - сказал капитан Уэстбери. Гарри, ты когда-нибудь видел полковника Эсмонда? - И капитан Уэстбери пытливо посмотрел на мальчика, ожидая его ответа.

Гарри сказал, что видел его один только раз, в Хекстоне на балу.

- И он ничего не говорил тебе?

- Того, что он сказал, я не стану повторять, - ответил Гарри. Ибо ему шел уже тринадцатый год; он знал позорную тайну своего рождения и не чувствовал любви к человеку, который, как следовало предполагать, запятнал честь его матери и его собственную.

- Ты любил лорда Каслвуда?

- Об этом я скажу, когда узнаю свою мать, сэр, - отвечал мальчик, и глаза его наполнились слезами.

- Кое-что случилось с лордом Каслвудом, - сказал капитан Уэстбери очень серьезным тоном, - случилось то, что рано или поздно ожидает каждого из нас. Он умер от раны, которую получил в Воинской битве, сражаясь за короля Иакова.

- Я рад, что мой господин сражался за правое дело, - сказал мальчик.

- Да, лучше встретить смерть в открытом бою, нежели принять ее на Тауэр-Хилле, как будет с некоторыми из его друзей, - продолжал мистер Уэстбери. - Надеюсь, он упомянул тебя в своем завещании или иным образом позаботился о тебе. В письме сказано, что он поручает unicum filium suum dilectissimum {Единственного своего возлюбленного сына (лат.).} своей супруге. Надеюсь, это не все, что он тебе оставил.

Гарри сказал, что не знает. Он полагался на волю неба и судьбы, но только вдруг почувствовал себя еще более одиноким, чем когда-либо в жизни; и ночью, лежа без сна в маленькой комнатке, которую занимал по-прежнему, долго размышлял, мучимый стыдом и горем, о своей странной и печальной участи, - о человеке, который и был его отцом и не был, о безвестной матери, быть может, погубленной этим самым человеком, которого лишь про себя, с краской стыда на щеках, Гарри мог называть именем отца и которого не мог ни любить, ни почитать. И сердце у него больно сжалось при мысли о том, что, кроме патера Холта да еще двух-трех солдат - недавних знакомцев, - нет у него друзей в необъятном мире, где он остался теперь совсем один. Душа мальчика полна была нежности, и в неприютной темноте своей маленькой комнатки он томился о ком-нибудь, на кого мог бы излить ее. Генри Эсмонд не забыл и, должно быть, никогда не забудет все то, о чем он думал и плакал в ту долгую ночь, под мерный бой башенных часов. Кто он и что он? Зачем он здесь? \"Быть может, думал он, - отправиться в Трим, найти того священника, узнать, что говорил ему на смертном одре мой отец? Найдется ли на свете другой ребенок, такой же заброшенный и одинокий, как я? Встать, уйти отсюда, убежать в Ирландию?\" В подобных мыслях и слезах мальчик провел всю ночь, покуда наконец не заснул, вволю наплакавшись.

Наутро все джентльмены из гвардейского отряда узнали о случившемся, и каждый старался быть особенно ласковым с Гарри, более же всех его друг, ученый Дик, который рассказал ему о смерти своего отца, скончавшегося в Дублине, когда Дику не было еще и пяти лет.

- Это было мое первое горе, - говорил Дик. - Помню, я вошел в комнату, где лежало тело, а рядом, горько плача, сидела моя мать. В руке у меня была ракетка для игры в волан, и я принялся колотить ею по гробу и звать отца; но мать схватила меня на руки и, заливаясь слезами, сказала, что отец не может меня услышать и что он больше не будет теперь играть со мной, потому что скоро его зароют в землю, откуда он никогда уже к нам не вернется. И с тех пор, - ласково заключил Дик, - я всегда жалею детей; оттого я и тебя так полюбил, бедный ты мой сиротка. И если когда-нибудь тебе понадобится друг, вспомни о Ричарде Стиле.

Гарри Эсмонд поблагодарил его от всей души. Но что мог сделать для него капрал Стиль? Взять его конюхом в отряд? Хотя герб Генри и пересекала черная полоса, все же это был благородный герб. На совете двух друзей было решено, что Гарри останется на месте и подчинится судьбе; итак, Эсмонд остался в Каслвуде и с немалой тревогой ожидал новых перемен в своей участи, каковы бы они ни были.

Глава VII

Я остаюсь в Каслвуде одиноким сиротой и встречаю добрых покровителей

Во время пребывания в Каслвуде гвардейского отряда бравый капрал Дик оставался неразлучным товарищем одинокого, всеми забытого мальчика; они вместе читали, вместе играли в шары, а если другие солдаты или офицеры, которым вино развязывало язык, пускались при юном Эсмонде в откровенные разговоры о своих любовных успехах и похождениях (что было в обычае в те времена, когда ни мужчины, ни женщины не отличались чрезмерною скромностью), Дик, прежде сам охотно смешивший всю компанию, спешил положить конец этим шуткам, помня, что maxima debetur pue ris reverentia {К мальчикам нужно вниманье великое (лат.).}, и однажды едва не отдубасил солдата по прозвищу \"Том Увалень\", которому вдруг вздумалось задать Гарри какой-то непристойный вопрос.

Кроме того, Дик, найдя, что мальчик не по летам отзывчив, а также отличается удивительной скромностью и сдержанностью, поведал ему о своей любви к дочери виноторговца из Вестминстера, которую, под именем Сахариссы, Дик воспел во многих стихах собственного сочинения и без которой, по его словам, не мыслжл далее жить. В этом он клялся не менее тысячи раз на дню, хотя Гарри с улыбкой замечая, что жертва несчастной любви здоровьем и аппетитом не уступает самому бесчувственному солдату в отряде, - и заставил Гарри дать обет молчания, который тот свято соблюдая, пока не открыл, что среди однополчан Дика не было ни одного, кому он не поверил бы своей тайны и не читал бы своих стихов. И справедливость требует признать, что, не переставая вздыхать о Лондоне и Сахариссе, Дик находил и в сельской тишине кое-какие утешения, ибо из деревни Каслвуд приходила в замок девушка, которая стирала ему белье, покуда он жил там, и горько плакала, узнав, что он уехал, к тому же не заплатив ей по счету; впрочем, последнее зло Гаррж Эсмонд поспешил исправить, отдав девушке серебряную монету, подаренную ему Ученым Диком, когда отряд получил приказ покинуть Каслвуд и друзья, после многих объятий и пожеланий счастья, расстались. Ученый Дик сказал при этом, что никогда не забудет своего юного друга; и он сдержал свое слово. Гарри с грустью проводил добрых солдат и, оставшись в опустелом Каслвуде, с немалой тревогой (ибо заботы и одиночество сделали его чувствительным не по годам) ожидал приезда новых лорда и леди и тех перемен, которые это событие внесет в его судьбу. Он уже больше двенадцати лет прожил на свете и за все эти годы знал только двух друзей: бесшабашного капрала да еще патера Холта; он был наделен от природы горячим и нежным сердцем, которое жаждало привязаться к кому-нибудь и, казалось, не знало покоя, пока не находило друга, который бы его приветил.

Безотчетное влечение, побудившее Генри Эсмонда восторженно преклониться перед прелестной женщиной, чья ласковость и красота так тронули его, когда она светлым видением предстала перед ним впервые, перешло вскоре в глубокую привязанность и страстное чувство благодарности, переполнившее сердце мальчика, не избалованного лаской, - если не считать доброго патера Холта. О, dea certe, думал, он, вспоминая строчки из \"Энеиды\", которую читал ему мистер Холт. Каждый взгляд, каждое движение этого прекрасного существа казались мальчику исполненными ангельской кротости и лучезарной доброты она была одинаково хороша и в движении и в покое; звук ее голоса, даже когда она произносила самые обыденные слова, доставлял ему наслаждение почти болезненное. Нельзя назвать любовью это чувство, которое двенадцатилетний ребенок, почти слуга в доме, испытывал к своей госпоже; пожалуй, лучше всего будет сказать, что он боготворил ее. Ловить ее взгляд, угадывать ее желания и бросаться исполнять их, раньше чем они высказаны, глядеть на нее, следовать за нею, обожать ее стало назначением всей его жизни. А между тем, как нередко бывает, кумир имел своих кумиров и даже не подозревал о чувствах своего незаметного маленького поклонника. У миледи было три кумира: первым и главным из всех, верховным божеством, Юпитером, был ее супруг, покровитель Гарри, добрый виконт Каслвуд. Каждое его желание было для нее законом. Когда у него болела голова, ее трясла лихорадка. Когда он хмурился, она трепетала. Когда он шутил, она улыбалась и таяла от восторга. Когда он отправлялся на охоту, она садилась у окна с малюткой сыном, который весело щебетал у нее на коленях, и смотрела ему вслед или стерегла его возвращение. Она стряпала для него лакомые блюда; приправляла пряностями вино; поджаривала хлеб к завтраку; следила за тем, чтобы в доме было тихо, когда он засыпал в своем кресле, и ловила его первый взгляд, когда он просыпался. Если сам милорд немало гордился своей красотой, то миледи превозносила ее до небес. Когда он прогуливался по парку, она шла с ним рядом, повиснув у него на локте, своими маленькими белыми ручками сжимая его большую руку; глаза ее никогда не уставали глядеть на него и удивляться совершенству его черт. Ее малютка сын был его сыном, и у него был взгляд отца и его вьющиеся каштановые волосы. Ее дочь Беатриса была его дочерью, у нее были его глаза - есть ли в мире другие, равные им по красоте? Все в доме делалось для его довольства и покоя. Она любила, когда мелкопоместная знать со всей округи съезжалась к нему на поклон, сама же ни от кого не требовала восхищения; кто хотел быть хорош с миледи, должен был восхищаться ее супругом. Равнодушная к нарядам, она могла до дыр доносить какое-нибудь платье лишь потому, что однажды он похвалил его; и какую-нибудь ленточку или брошь, подаренную им, предпочитала самым дорогим своим украшениям.

Каждый год милорд шесть недель проводили Лондоне; недостаток средств не позволял всей семье появляться при дворе с приличествующей пышностью, и поэтому он отправлялся туда один. Лишь когда его карета скрывалась из виду, тень печали омрачала лицо миледи; зато какая была радость, когда он возвращался! Сколько приготовлений к его приезду! Любящая жена даже в его отсутствие не позволяла отодвигать его кресло от огня, и для нее не было большей радости, чем усадить в это кресло обоих детей и любоваться ими. За столом никто не садился на его место, но ко всякой трапезе ставился на стол его серебряный кубок, как и в те дни, когда милорд бывал дома.

Во время отсутствия милорда и в те нередкие утра, когда сон или головная боль удерживали его в постели, прекрасная молодая леди Каслвуд собирала в зале всех слуг и домочадцев и, опустившись рядом с дочерью на колени, читала утреннюю молитву; и что за прелестное это было зрелище! Эсмонду надолго запомнился ее облик и голос, когда она стояла так, благоговейно преклонив колени перед священной книгой, и солнце, падая на золотистые волосы, окружало ее голову сиянием. Слуги, человек десять или двенадцать, стояли на коленях против своей госпожи. Гарри Эсмонд первое время не принимал участия в этих молебствиях и лишь слушал из-за двери, но доктор Тэшер объяснил ему, что молитвы, которые тут читаются, освящены церковью, единой для всех веков, и так как мальчик постоянно стремился быть как можно ближе к своей госпоже и готов был считать правильным все, что она ни делала, то в конце концов он стал вместе с другими преклонять колени по утрам; и не прошло и двух лет, как миледи окончательно завершила его обращение. В самом деле, мальчик так горячо любил свою наставницу, что на все пошел бы по ее приказу, и никогда не уставал слушать ее ласковую речь и бесхитростные пояснения к тексту, который она читала ему голосом, столь проникновенным и исполненным такой нежной и подкупающей кротости, что против него трудно было устоять. Эти дружеские споры и близость, которую они за собой влекли, заставили мальчика еще нежнее привязаться к своей госпоже. То была самая счастливая пора его жизни. Молодая мать, сама становясь ребенком, читала, училась и играла вместе с дочерью и сыном и вместе с сиротой, которого она взяла под свое покровительство. Строя планы будущего - а какая любящая женщина этого не делает? - она никогда не забывала Гарри Эсмонда; а он, в свою очередь, со всей страстностью и порывистостью, свойственными его природе, тысячи раз клялся, что никакая сила не разлучит его с милой госпожей, и лишь мечтал о каком-нибудь случае, который помог бы ему доказать свою преданность. Сейчас, на закате жизни, припоминая те хлопотливые и радостные дни, он не без чувства благодарности думает о том, что сдержал свой юношеский обет. Подобная жизнь столь несложна, что ее летопись за долгие годы уместилась бы в нескольких строках, но редки те люди, которым предначертано в покое и благоденствии пройти весь свой жизненный путь, и тихому счастью, о котором мы только что говорили, должен был вскоре наступить конец.

По мере того как Эсмонд становился старше и наблюдательнее, в нем естественным образом росло желание читать и думать о многом, что выходило за пределы интересов семейного круга, куда великодушные родичи приняли его как своего. Он читал не только те книги, которые им угодно было давать ему; не раз в их обществе чувствовал себя одиноким и целые ночи проводил в занятиях, быть может, бесплодных, но таких, которых они не могли разделить с ним. Его милая госпожа, всегда ревниво настороженная в своих привязанностях, угадывала его мысли: она стала поговаривать о том, что близок час, когда он захочет покинуть домашний уют; и на все его пылкие возражения лишь, вздыхая, покачивала головой. Когда в жизни должно свершиться роковое веление судьбы, этому всегда предшествуют тайные предчувствия и вещие предзнаменования. Еще все тихо в природе, а мы уже знаем, что надвигается гроза. Ничто еще не омрачало радости тех дней, а из обитателей каслвудского дома, по крайней мере, двое чувствовали уже, что счастью близится конец, и с тревогой ждали появления тучи, которая должна была смутить их покой.

От Гарри не могло укрыться, что, как ни старалась миледи угождать своему супругу, как ни восхищалась им, милорду скоро прискучила эта мирная жизнь, и нежные узы, которыми хотела бы связать его жена, стали тяготить его, а под конец и раздражать. Подобно тому, как Великий Лама, до смерти устав изображать божество, зевает в своем храме, принимая почести, воздаваемые ему бонзами, не один семейный божок, пресытившись назойливым поклонением домашних, вздыхает о прежней свободной жизни и был бы радехонек сойти с пьедестала, который воздвигли ему домочадцы в надежде, что он вечно будет сидеть на нем, принимая их служение, окруженный цветами, гимнами, фимиамом и лестью. Так, после нескольких лет брачной жизни, заскучал и добрый лорд Каслвуд; превыспренние восторги и истинно божеские почести, которыми окружала его главная жрица - жена, сперва стали навевать на него сон, а затем и гнать его из дому, ибо должно сознаться, что милорд был любитель повеселиться и в натуре его было весьма мало царственного или божественного, сколько бы ни упорствовала в своем благоговении его любящая супруга; а кроме прочего, за эту любовь он должен был платить монетой, которой лица подобного склада не очень склонны расплачиваться; короче сказать, если милорд мог похвалиться самой любящей из жен, то в то же время она была и самой ревнивой и требовательной. И вот милорд стал тяготиться этой ревностью; затем он преступил ее запреты; затем, без сомнения, пошли жалобы и взаимные упреки, затем, быть может, обещания исправиться, которые остались невыполненными, затем укоры, не менее горькие оттого, что они были безмолвны, и лишь грустные взгляды и слезы на глазах выдавали их. Затем, должно быть, супруги вступили в ту полосу супружеской жизни, не слишком редкую, когда женщине становится ясно, что бог ее медового месяца - уже не бог вовсе, но лишь простой смертный, такой же, как и мы с вами, - она заглядывает в свое сердце, и что же: vacuae sedes et inania arcana {Обитель пуста, и в святилище нет ничего (лат.).}. A если она от природы наделена самобытным умом и недюжинной проницательностью и к тому же освободилась ныне от наваждения и колдовских чар, которые заставляли ее в простом смертном видеть бога, - что может быть дальше? Они живут вместе, вместе обедают, по-прежнему зовут друг друга \"милый\" и \"душенька\", но муж остается сам по себе, и жена - сама по себе; мечта любви прошла, как все проходит в этой жизни, как проходит ведро и ненастье, горе и радость.

Весьма возможно, что леди Каслвуд перестала боготворить своего мужа еще задолго до того, как поднялась с колен и решилась освободить домашних от служения созданному ею культу. Справедливость требует признать, что милорд никогда не искал этих почестей, он смеялся, шутил, пил вино; когда бывал в сердцах, бранился, чересчур уж непринужденно для того, кто мнит себя высшим существом, и делал все, чтобы разрушить дух богопочитания, которым жене угодно было окружить его. И юный Эсмонд, не греша чрезмерным самомнением, мог убедиться, что умом превосходит своего покровителя, который, впрочем, никогда не относился к мальчику свысока, как и ни к кому иному из своих домочадцев, только разве, будучи чем-либо недоволен, выражал свой гнев бранью, порой довольно безудержной; и который, напротив, даже портил \"пастора Гарри\", как он звал юного Эсмонда, постоянно превознося его достоинства и удивляясь его учености.

Можно счесть неблагодарным человека, который, столько добра видев от своего покровителя, решается говорить о старших иначе, как в самом почтительном тоне; но у автора этих строк есть теперь свое потомство, воспитанное им в духе, чуждом тому рабскому повиновению, которым, по нынешним понятиям, дети обязаны родителям и которое под личиною долга зачастую скрывает равнодушие, презрение или возмущение; и, не желая показаться внукам ни на дюйм выше того, каким его создала природа, он постарается говорить о своих былых знакомцах без гнева, но со всей справедливостью, насколько он сам может судить, ничего не преуменьшая и ничего по злобе не преувеличивая.

Итак, покуда в мире все шло согласно желаниям лорда Каслвуда, он не терял своего благодушия и, будучи от природы легкого и веселого нрава, любил пошутить, особенно с низшими, и радовался, собирая с них дань смеха. Всеми искусствами, где требовалась телесная ловкость и сила, владел он в совершенстве: без промаха стрелял, бил птицу на лету, объезжал лошадей, скакал на скорость, метал кольцо, мастерски играл во всевозможные игры.

Его умение во всем этом и впрямь было велико, но сам он полагал его непревзойденным, а потому не раз попадал впросак при покупке лошадей, считая, что знает в них толк лучше любого жокея; пускался играть в кегли или на бильярде с мошенниками, которые очищали его карманы; и из всякого путешествия в Лондон возвращался много беднее, чем был при отъезде, как то выяснилось из состояния его дел, когда внезапное несчастье положило конец его жизненному пути.

Он был большой охотник наряжаться и не меньше часов уделял ежедневно своему туалету, чем какая-нибудь перезрелая кокетка. Десятая часть дня уходила у него на чистку зубов, помажение вьющихся каштановых волос, которые, вопреки моде того времени, он не любил прятать под париком (сейчас нашим волосам возвращена свобода, но зато вошли в употребление помада и пудра. Когда же наконец будет отменен этот чудовищный поголовный налог нашего века и люди получат право сохранять тот цвет волос, которым их наградила природа: черный, рыжий или седой?); и так как ему нравилось, когда и его супруга была хорошо одета, миледи не щадила усилий, чтобы угодить ему; впрочем, она согласилась бы не только сделать любую прическу, но и вовсе отрубить себе голову, если б он ее попросил об этом.

Юному Эсмонду, прислуживавшему их милостям в качестве пажа, приходилось изо дня в день, кто бы ни приезжал в замок, слышать одни и те же шумные рассказы милорда, внимая которым миледи никогда не забывала улыбнуться или потупить взор, а доктор Тэшер - разразиться в нужную минуту хохотом или воскликнуть: \"Помилуйте, милорд, вспомните мой сан!\" - но таким тоном, что этот слабый протест лишь подзадоривал милорда. Рассказы лорда Каслвуда крепчали постепенно и становились особенно забористыми к концу обеда - с элем между блюдами и бутылочкой на закуску, причем миледи после первого же бокала за церковь и короля спешила спастись бегством, предоставляя джентльменам провозглашать остальные тосты без нее.

И так как Гарри Эсмонд был ее пажом, то и его обязанности за столом на этом кончались. \"Милорд долго пробыл в армии, среди солдат, - часто говорила она мальчику, - а там вольности в обычае. Вы же получили совсем иное воспитание; и я надеюсь, к тому времени, как вы станете взрослым, все это изменится; но не подумайте, что я сколько-нибудь виню милорда, - ведь он один из самых добродетельных и благочестивых людей во всем королевстве\". И весьма возможно, что она в самом деле верила в то, что говорила. Как подумаешь, чего толькой иной раз не натворит мужчина, а женщина все продолжает считать его ангелом!

И так как Эсмонд сделал истину своим девизом, должно признать здесь, что и у его ангела, его любимой госпожи, был недостаток, темным пятном омрачавший ее совершенства. Кроткая и неизменно снисходительная к другому полу, она была до крайности ревнива к своему, и наилучшим доказательством наличия у нее этого порока служит то, что, охотно приписывая себе тысячу недостатков, вовсе ей не свойственных, в этом одном она никогда не соглашалась признаться. Между тем если появлялась в Каслвуде женщина хотя бы со слабыми признаками красоты, можно было заранее быть уверенным, что она отыщет в ней какой-нибудь недостаток, и не раз милорд, раскатисто смеясь, по своему обыкновению, поддразнивал ее этой слабостью. Хорошеньким служанкам, ищущим места, незачем было наведываться в Каслвуд. Домоправительница была старуха; камеристка миледи - рябая от оспы и косая на один глаз; судомойка и горничные - простые деревенские девки, и леди Каслвуд была добра к ним, как и ко всем вообще кругом; но стоило ей увидеть перед собой хорошенькую женщину, как она становилась холодной, замкнутой и надменной. Окрестные леди знали за ней этот недостаток; и хотя все мужчины восхищались ею, их жены и дочери жаловались на ее холодность и высокомерие и находили, что во времена леди Иезавель (так называли вдовствующую виконтессу) в Каслвуде было веселее, чем теперь. Лишь немногие из них держали сторону миледи. Старая леди Бленкинсоп, которая бывала при дворе во времена короля Иакова Первого, всегда становилась на ее защиту, равно как и старая миссис Крукшенк, дочь епископа Крукшенка из Хекстона; обе они и еще несколько им подобных в один голос провозгласили миледи сущим ангелом; но красивые женщины не разделяли этого взгляда, общее же мнение округи было таково, что милорд под башмаком у своей жены.

Когда Гарри Эсмонду было четырнадцать лет, он подрался во второй раз в своей жизни; его противник, Брайан Хокшоу, сын сэра Джона Хокшоу из Брэмблбрука, высказал мнение, что миледи ревнива и тиранит своего супруга, и тем вызвал неистовый гнев Гарри, который тут же набросился на него с такой яростью, что его противнику, хоть он и был двумя годами старше и головою выше Эсмонда, худо бы пришлось, если б доктор Тэшер, выйдя из столовой, не прервал потасовки.

Брайан Хокшоу поднялся на ноги, пытаясь унять лившуюся из носа кровь; он был ошеломлен неожиданной яростью этого нападения, пред которым, впрочем, не устоял бы и более сильный человек.

- Ах ты, нищий ублюдок, - сказал он. - Я тебя убью за это! - И при его росте он мог бы это сделать.

- Ублюдок я или не ублюдок, - возразил тот, скрежеща зубами, - у меня найдется пара шпаг, и если вы желаете, как мужчина, встретиться со мной сегодня вечером в парке...

Но тут вмешательство доктора положило конец беседе юных рыцарей. Весьма вероятно, что, несмотря на свой рост, Хокшоу не слишком стремился продолжать бой со столь яростным противником.

Глава VIII

После дней благоденствия приходит беда

С тех пор как леди Мэри Уортли Монтэгью привезла из Турции обычай прививать оспу (который многие почитают опасным новшеством, находя, что не к чему по своей охоте лезть в огонь), оспа, этот страшный бич мира, как будто меньше прежнего свирепствует в наших краях; но я помню, как в дни моей юности сотни молодых и красивых людей преждевременно сходили в могилу или же вставали с постели, чудовищно обезображенные болезнью. Немало прелестных щечек оставили свои розы на подушке, куда уложил их обладательниц страшный, иссушающий недуг. В те времена эпидемия, войдя в деревню, покидала ее, истребив половину жителей; нетрудно представить себе, что весть о ее приближении приводила в трепет не только самых красивых, но даже и самых сильных, и кто только мог спешил бегством спастись от опасности. Однажды в году 1694-м (недаром для меня навсегда остался памятным этот год) в Каслвудский замок прибежал в полном смятении доктор Тэшер и сказал, что болезнь объявилась в доме деревенского кузнеца и что одна из девушек там захворала оспой.

Кузнец, кроме кузни, где подковывали лошадей, держал таверну, куда заходили выпить их хозяева, и посетители, сидя за кружкой эля на скамейке у дверей, смотрели, как работают в кузне. В этой таверне была прехорошенькая служанка по имени Нэнси Сиврайт, бойкая, свежая девушка, щеки которой рдели, как мальвы в палисаднике таверны. В ту пору Гарри Эсмонду минуло уже шестнадцать лет, и как-то так случилось, что хорошенькое личико Нэнси Сиврайт то и дело попадалось ему на глаза, когда он бывал в деревне; если не было у него никакой надобности до кузнеца, он заходил в \"Три Замка\" выпить кружку эля или придумывал другой предлог повидать красотку Нэнси. При этом у Гарри и в мыслях не было ничего дурного; да и у нее, бедняжки, тоже; но так уж выходило, что они постоянно встречались - то на улице, то у ручья, то у изгороди палисадника, то близ замка Каслвуд. \"Господи, да это мистер Генри!\" - \"Как поживаете, Нэнси?\" - слышалось там что ни день. Сколь удивительна эта магнетическая сила, издалека притягивающая двух людей друг к другу! Сейчас я краснею, вспоминая бедную Нэнси, ее алый корсаж, густо-пунцовые щеки и холстинковую юбку, и все хитрости и уловки, на которые я пускался, и длинные тирады, которые сочинял про себя, лишь изредка, впрочем, отваживаясь произносить их в присутствии своей скромной очаровательницы, чьи познания не шли дальше того, как нужно доить корову, - недаром она широко раскрывала от удивления свои черные глаза, когда я обращался к ней с какой-либо пышной речью, заимствованной у Овидия или Уоллера. Бедняжка Нэнси! Из мглы давно прошедших лет возникает передо мной твое честное лицо крестьянской девушки; и твой милый голос я помню так хорошо, точно лишь вчера слышал его.

Когда доктор Тэшер принес известие, что в \"Трех Замках\" появилась оспа, - говорили, что ее занес туда какой-то прохожий бродяга, - первое, что почувствовал Генри Эсмонд, была тревога за бедную Нэнси, но тут же его охватили стыд и беспокойство при мысли о том, что через него зараза могла проникнуть в семейство Каслвуд; дело в том, что мистер Гарри в этот самый день не меньше часу просидел в задней комнате таверны вместе с Нэнси Сиврайт и ее младшим братишкой, который все плакал и жаловался на головную боль и несколько раз впадал в забытье, то лежа в кресле перед огнем, то прикорнув на коленях у Нэнси или у меня.

Услышав слова доктора Тэшера, маленькая леди Беатриса вскрикнула, и милорд пробормотал: \"Помилуй меня, господи!\" Он был отважен и чужд страха смерти, но подобный конец пугал его. Он очень гордился своей белой кожей и вьющимися волосами, и возможность умереть от оспы приводила его в ужас.

- Завтра же возьмем детей и уедем с ними в Уолкот. - Так звалось небольшое поместье близ Винчестера, доставшееся милорду по наследству от матери.

- Да, это, пожалуй, самое разумное на случай, если зараза распространится, - сказал доктор Тэшер. - И ведь надо же было, чтоб началось с таверны. Половина деревни перебывала сегодня если не в таверне, так у кузнеца, что, в сущности, одно и то же. Саймонс, мой причетник, живет там, и я теперь просто боюсь взойти на амвон. Даже подумать не могу о том, чтобы очутиться рядом с Саймонсом.

- А если бы вас позвали к прихожанину, умирающему от оспы, - разве вы не пошли бы? - спросила миледи, поднимая от пяльцев свои ясные голубые глаза.

- Клянусь богом, я не пошел бы, - сказал милорд.

- Мы не паписты, и для нас исповедь и отпущение грехов больному не так у>к обязательны, - сказал пастор. - Правда, они служат ему поддержкой и утешением и могут способствовать поднятию духа больного. Но в тех случаях, когда жизнь священнослужителя особенно дорога для его паствы, он не должен рисковать ею (тем самым подвергая риску жизнь, надежды и благополучие не только мирское, но и духовное, собственного семейства) ради одного человека, да к тому же еще такого, который едва ли способен уразуметь слово божие, возвещаемое ему пастырем, как по недостатку образования, так и потому, что сознание его притуплено или помутнено болезнью. Другое дело, если б ваша милость или милорд, мой истинный друг и благодетель, имели несчастье...

- Сохрани нас бог! - вскричал милорд.

- Аминь! - подхватил доктор Тэшер. - Аминь, добрейший милорд! Ради вас я бы не задумался положить свою жизнь. - И по испуганному выражению багрового лица доктора можно было подумать, что ему сейчас же предстояло принести эту жертву.

Любовь к детям и ласковое обращение с ними были не столько добродетелью Генри Эсмонда, сколько внутренней потребностью, и он чуть ли не стыдился этого свойства, равно как и слабости, которая часто являлась его невольным следствием; в тот злополучный день бедняга не только держал на коленях своего юного друга - братишку коровницы, - но также рисовал картинки и рассказывал сказки маленькому Фрэнку Каслвуду, который после обеда забрался туда же, готовый без устали слушать рассказы Гарри и любоваться лошадками и солдатиками, выходившими из-под его пера. Судьбе угодно было, чтобы Беатриса в этот вечер отказалась от своего обычного места на коленях юного наставника, которое в другое время она охотно спешила занять. Ибо Беатриса с самого нежного возраста крайне ревниво относилась ко всякой ласке, которая выпадала на долю ее младшего брата. Она вырвалась бы даже из материнских рук, если б знала, что эти руки только что обнимали Фрэнка; дошло до того, что леди Эсмонд не решалась на глазах у дочери выказывать свою любовь к сыну и целовала одного, лишь когда поблизости не было другой. Девочка бледнела и краснела от ярости, замечая проявления взаимного понимания и привязанности между матерью и сыном; могла целый вечер молча просидеть одна в углу, если ей показалось, что мальчику досталось лучшее яблоко или больший кусок пирожного, чем ей; тотчас же бросала ленточку, если такую же дарили ему; и совсем еще крошкой, придвинув креслице к камину, у которого леди Каслвуд обычно сидела за вышиванием, на свой детский лад отпускала колкости по поводу предпочтения, оказываемого ее брату. Если милорд находился тут же, эти колкости смешили его и подзадоривали; он прикидывался, будто в самом деле больше любит Фрэнка, тискал и целовал его и покатывался со смеху при виде ярости Беатрисы. Но, по правде сказать, милорд не слишком часто оказывался свидетелем этих сцен и мало чем нарушал мирный уют, в котором его супруга коротала свои вечера. Когда наступала пора охоты, милорд целые дни проводил в поле; он не пропускал ни одной ярмарки, ни одного петушиного боя в округе и готов был проскакать двадцать миль, чтобы увидеть, как два мужлана палками дубасят друг друга по голове. Дома же он охотнее проводил время с Джеком и Томом за элем или пуншем, нежели с женой в ее гостиной, куда если и забредал, то нетвердо ступая, с налитыми кровью глазами и голосом, прерывающимся от пьяной икоты. Управление домом и хозяйством, забота о немногих арендаторах и приходской бедноте, все расчеты по имению находились в руках миледи и ее юного секретаря, Генри Эсмонда. На попечении милорда оставались конюшни, псарня и погреб, который он пополнял и опустошал с равным усердием.

Вот как случилось, что в тот самый день, когда сын кузнеца и сын пэра поочередно сидели на коленях у злосчастного Гарри Эсмонда, маленькая Беатриса, которая обычно тоже не прочь была примоститься там со своими книжками и тетрадями, увидев, что место занято ее братом, не захотела делить его с ним и, к счастью для себя, уселась одна в дальнем углу комнаты и принялась играть со своим спаниелем (к которому время от времени испытывала особый прилив нежности) и, делая вид, что ласкает собаку, то и дело поглядывала через плечо на Гарри Эсмонда, приговаривая, что Фидо любит ее и она тоже всю жизнь будет любить Фидо, и только Фидо.

Когда стало известно, что мальчик из \"Трех Замков\" заболел оспой, бедный Гарри не на шутку испугался, не столько за себя, сколько за сына своей госпожи, которого он, быть может, подверг опасности. Меж тем Беатрисе наскучило дуться; к тому же она еще в детстве при появлении нового лица непременно старалась всяческими ужимками обратить на себя внимание и потому решила занять свое место на коленях Эсмонда, тем более что ее маленький братец отправился уже спать; доктора Тэшера, несмотря на его заискивания, она не любила, потому что у него были грубые сапоги и грязные руки (так утверждала эта дерзкая девица), и еще потому, что уроки катехизиса всегда были для нее сущим наказанием.

Но едва только она вышла из своего угла и направилась к Эсмонду, последний вскочил и, поставив свое кресло так, чтобы загородить ей путь, воскликнул по-французски, обращаясь к леди Каслвуд, которой он много читал вслух на этом языке и успешно помог усовершенствовать свои познания в нем:

- Сударыня, не позволяйте ей подходить ко мне: я сегодня был у кузнеца, и его маленький сын сидел у меня на коленях.

- И туда же после этого вы усадили моего сына, - вспыхнув от гнева, сказала леди Каслвуд. - Благодарю вас, сэр, за оказанную ему честь. Беатриса, - продолжала она по-английски, - я запрещаю тебе прикасаться к мистеру Эсмонду. Уходи отсюда, дитя мое, ступай в свою комнату. Ступай в свою комнату. Покойной ночи, ваше преподобие. А вам, сэр, пожалуй, лучше будет воротиться к вашим трактирным друзьям. - Глаза ее, всегда такие добрые, метали гневные молнии; и она с надменностью королевы высоко вскинула склоненную обычно голову.

- Ого! - воскликнул малорд, который стоял у камина и, признаться, находился уже в состоянии, обычном для него в этот вечерний час. - Ого! С чего это ты так рассердилась, Рэйчел? Дамам сердиться не пристало. Верно я говорю, доктор Тэшер? Хотя, по правде сказать, Рэйчел к лицу, когда она сердится. Разрази меня бог, леди Каслвуд, вы чертовски хорошеете, когда сердитесь.

- Милорд, я сержусь оттого, что мистер Генри Эсмонд, не зная, куда девать свое время, и не довольствуясь нашим обществом, ходил сегодня в таверну, где у него есть добрые друзья.

Милорд захохотал, прибавив крепкое словцо.

- Ах ты, плут, так ты, значит, повадился ходить к Нэнси Сиврайт? Каков хитрец, а? Ну кто, черт возьми, мог ожидать от него такой прыти? Слышите, Тэшер, он приволокнулся за...

- Молчите, милорд, - сказала миледи. - Вы оскорбляете меня подобными разговорами.

- Даю вам слово, милорд, - сказал бедный Гарри, чуть не плача от стыда и горя, - я и в мыслях не посягнул на честь этой молодой особы.

- Ну, конечно, конечно, - со смехом сказал милорд, которого все больше разбирал хмель. - Верьте его слову, доктор, Нэнси Сив...

- Госпоже Беатрисе пора спать! - крикнула миледи своей камеристке, миссис Тэшер, которая в эту минуту внесла в гостиную поднос с чаем для ее милости. - Уложите ее в моей комнате, нет, в вашей, - поспешно добавила она. - Ступай, дитя мое; да, да, ступай, и ни слова больше! - И Беатриса, сбитая с толку непривычной строгостью этого голоса, звучавшего всегда так ровно и мягко, в полном замешательстве направилась к двери и, лишь переступив порог вместе с миссис Тэшер, разразилась громким плачем.

Но на этот раз мать не обратила внимания на ее слезы и с прежней горячностью продолжала свою речь.

- Милорд, - сказала она, - этот молодой человек, ваш нахлебник, только что сказал мне по-французски - на родном языке ему стыдно было произнести эти слова, - что он весь день провел в таверне и держал у себя на коленях мальчишку, заболевшего теперь оспой. И после этого он является домой, весь пропитанный миазмами этого места - да, пропитанный его миазмами, - и без малейшего стыда берет на колени моего сына и садится рядом со мной, да, со мной. Кто знает, быть может, он погубил Фрэнка - погубил наше дитя! Кто привел его сюда, на позор нашему дому? Зачем он здесь? Пусть уходит, пусть сегодня же убирается отсюда и не оскверняет больше этих стен своим присутствием!

Ни разу до сих пор Гарри Эсмонд не слышал от нее недоброго слова; и эта неожиданная жестокость так потрясла бедного мальчика, что в первую минуту он словно окаменел от обиды и негодования: уж очень несправедлив показался ему такой удар, нанесенный такой рукой. Лицо его из пунцового сделалось совсем белым.

- Я не повинен в своем происхождении, сударыня, - сказал он, - равно как и в прочих своих несчастьях. Что же до вашего сына, быть может, сейчас мое прикосновение оскверняет его, но было время, когда вы думали иначе. Прощайте, милорд. Да благословит господь вас и ваших близких за все добро, которое вы мне сделали. Я более не заслуживаю расположения миледи, и я ухожу. - И, опустившись на одно колено, Гарри Эсмонд взял шершавую руку своего благодетеля и поцеловал ее.

- Он торопится в таверну - пусть идет! - вскричала миледи.

- Будь я проклят, если допущу это, - сказал милорд. - Не думал я, что ты можешь быть так неблагодарна, Рэйчел.

Но в ответ она разразилась бурными слезами и выбежала из комнаты, бросив быстрый взгляд на Генри Эсмонда. Милорд же, настроенный по-прежнему благодушно, оставил это без внимания и, обратись к своему молодому другу, который все еще стоял перед ним на коленях (ибо сотни оказанных благодеяний приучили юношу уважать милорда, как родного отца), поднял его, положил ему на плечо свою широкую руку и сказал:

- Она всегда такая; при одном упоминании женского имени у ней мутится разум. Оттого-то я и пристрастился к вину, клянусь Юпитером, ни от чего иного; уж к пивной-то бочке или к бутылке рома она ревновать не станет, верно я говорю, доктор? Да разрази меня бог, стоит посмотреть на служанок в доме - видели вы где-нибудь таких урр... уродин (язык у милорда слегка заплетался). Теперь-то уж вам бы не подыскать себе в Каслвуде жены, доктор! - И милорд громко захохотал.

Доктор Тэшер, наблюдавший за лордом Каслвудом из-под полуприкрытых век, сказал:

- Вам угодно шутить, милорд, однако мне как духовной особе отнюдь не пристало обращать в шутку подобные обстоятельства, и в качестве здешнего пастыря я не могу без глубокой печали взирать на столь рано заблудшую овцу.

- Сэр! - воскликнул юный Эсмонд в порыве негодования. - Да не вы ли сами пытались поцеловать Нэнси в пустом коровнике? Она мне рассказывала об этом, называя вас гадким старикашкой.

- Стыдитесь, Генри! - возразил доктор Тэшер, покраснев, словно индейский петух, между тем как милорд так и покатился со смеху. - Слушать нелепые выдумки распутной девки...

- Для меня она честнее и чище всех женщин в Англии! - вскричал Генри. И добрее и лучше. Это вам должно быть стыдно клеветать на нее!

- У меня и в мыслях не было ничего подобного! - воскликнул доктор. Дай бог, чтобы я ошибся в этой девушке, да и в вас тоже, сэр, позабыв, что вы поистине не по годам развиты; но не об этом сейчас должна идти речь. Важно то, что мальчик в \"Трех Замках\" захворал черной оспой, что он уже был болен, когда вам понадобилось зайти в таверну, и что вы прямехонько от этого мальчишки явились к юному лорду. - При этих словах доктор возвысил свой голос и оглянулся на миледи, которая только что снова вошла в комнату, очень бледная, с платком в руках.

- Все это истинная правда, сэр, - сказала леди Эсмонд, глядя на молодого человека.

- И теперь нужно опасаться, что через него зараза проникла и сюда.

- Да, из таверны! - сказала миледи.

- Ах, черт, я и позабыл об этом, когда взял тебя за плечо! - вскричал милорд, попятившись от Генри. - Отойди подальше, Гарри, мой мальчик. Без нужды, как говорится, волку в пасть лезть незачем.

Миледи взглянула на мужа с некоторым удивлением и, тотчас же приблизившись к Генри Эсмонду, взяла его за руку.

- Простите меня, Гарри, - сказала она, - я была несправедлива. Я не имею никакого права вмешиваться в ваши... в вашу...

Милорд разразился проклятием.

- Да оставь ты его, ради бога! - вскричал он. Она едва заметно покраснела и, прежде чем выпустить руку мальчика, слегка пожала ее.

- Теперь уже все равно, милорд, - сказала она. - Фрэнк сидел у него на коленях и беспрестанно перебегал от него ко мне. Если опасность существует, от нее уже не спастись.

- Как бы не так! - вскричал милорд. - Я все время курил, а дым отгоняет заразу. - И он с помощью уголька снова разжег свою трубку. - А раз болезнь уже пошла по деревне - провались она вовсе! - я не желаю, чтоб вы тут оставались. Завтра мы уезжаем в Уолкот, миледи.

- Я не боюсь оспы, - сказала миледи. - Может быть, я переболела ею в младенчестве - она тогда была у нас в доме; впоследствии, за два года до нашей свадьбы, четыре из моих сестер были больны ею; две даже умерли, бедняжки, и только я одна не заразилась.

- А я не хочу рисковать, - сказал милорд. - Я не трусливее других, но заболеть не желаю.

- Возьмите Беатрису и уезжайте, - сказала миледи. - Что до нас с Фрэнком, зло уже совершилось; и если мы заболеем, за нами будет ходить Тзшер, у которой была оспа.

- Да, уж ты всегда стараешься выбрать побезобразнее, - сказал милорд, и ее милость, не зная, что ответить, низко опустила голову, после чего милорд, обернувшись к Тэшеру, предложил ему выкурить еще по трубке в угловой гостиной. Доктор отвесил низкий поклон ее милости (он был мастер на подобные приветствия) и, поскрипывая утконосыми башмаками, вышел вслед за своим покровителем из комнаты.

Когда миледи и молодой человек остались одни, на несколько минут воцарилось молчание, во время которого он стоял перед камином, рассеянно глядя на тлеющие угольки, а ее милость расправляла вышиванье в пяльцах.

- Мне очень жаль, - сказала она немного спустя сухим, жестким голосом, - еще раз повторяю: мне очень жаль, что тревога за сына заставила меня показаться столь неблагодарной. Я вовсе не хотела бы, чтобы вы нас покинули, - разве только вам где-нибудь более по душе. Но вы должны понять, мистер Эсмонд, что в ваши годы и при ваших склонностях вам невозможно долее оставаться в той близости ж нашему семейству, к которой вы привыкли. Вы не раз высказывали желание вступить в университет, и, я полагаю, самое разумное будет, если вы теперь же туда уедете. Я не торопилась с этим до сих пор, считая вас ребенком, - и в самом деле, но годам вы еще сущий ребенок, - и мне никогда бы не пришло в голову отнестись к вам по-иному, если бы... если бы не вышли наружу все эти _обстоятельства_. Я попрошу милорда ускорить ваш отъезд; Фрэнку буду давать уроки сама, как сумею (я обязана своему отцу некоторыми начальными познаниями, а вам - всем, чему вы пожелали меня научить), а пока... пока, мистер Эсмонд, желаю вам спокойной ночи.

И с этими словами она присела в грациозном поклоне а затем, взяв свечу, исчезла за портьерой, которая скрывала вход в ее покои. Эсмонд остался у камина, глядя ей вслед остановившимися, как бы пустыми глазами. И точно он почти не видел ее, покуда она не скрылась; и лишь тогда образ ее возник в его памяти и навсегда запечатлелся ней. Он увидел, как она отступала к дверям, увидел ее мраморное лицо, освещенное пламенем свечи, чуть дрожащие, пунцовые губы и сияние золотистых волос. Он ушел к себе в комнату, лег в постель и, по обыкновению, взялся за книгу; но он даже не узнал бы никогда, какая это была книга, если б память не воскресила потом перед ним рисунок шрифта (то были \"Опыты\" Монтэня); мысли его были заняты лишь событиями истекшего дня, вернее, последнего его часа; ибо о том, что было утром, - о бедной краснощекой коровнице, в числе прочего, - он ни разу не вспомнил. До самого рассвета он не мог заснуть и проснулся наутро с сильной головной болью и с чувством недомогания во всем теле.

Посещение таверны не прошло ему даром: у него открылась оспа, страшная болезнь, щадившая замки не более хижин.

Глава IX

Я выздоравливаю после оспы в готовлюсь покинуть Каслвуд

Когда миновал кризис болезни и к Гарри Эсмонду возвратились силы, он узнал, что маленький Фрэнк Эсмонд также болел оспой и уже успел оправиться, а миледи, его мать, и сейчас еще лежит в постели, равно как и двое или трое из домашней челяди. Доктор Тэшер сказал: \"Все мы должны возблагодарить провидение за то, что смерть пощадила миледи и ее сына, тогда как бедных слуг она унесла в могилу\", - и рассердился на Гарри, когда тот с невинным видом спросил, за что именно следует благодарить: за смерть слуг или за спасение господ? Точно так же юный Эсмонд не мог согласиться с доктором, когда тот, навещая миледи, оправлявшуюся уже от болезни, рассыпался в уверениях, что оспа ничуть не повредила ее красоте, не дерзнув оставить след на прелестных чертах виконтессы Каслвуд, тогда как Гарри, вопреки этим льстивым речам, находил, что красота миледи сильно пострадала.

Правда, когда болезнь совсем прошла, на лице ее милости не осталось ни рубцов, ни рябин (не считая разве одной лишь небольшой отметинки на лбу, повыше левой брови); но нежный розовый румянец исчез с ее щек, глаза утратили свой блеск, волосы поредели, и вся она теперь казалась старше. Точно неумелая рука, реставрируя прекрасную картину, стерла верхний слой краски, легкими мазками наложенный на полотно, и обнажила его грунтовку. К тому же должно признаться, что в течение года или двух после перенесенной болезни нос миледи был красноват и сохранял некоторую припухлость.

Не было бы нужды упоминать обо всех этих мелочах, если б они не оказали решающего влияния на судьбу нескольких людей, что нередко бывает в мире, где комар подчас значит больше слона, а ничтожная кочка, как показывает пример короля Вильгельма, может изменить путь целой империи. Однажды, когда Тэшер с обычной своей угодливостью (постоянно вызывавшей в Гарри Эсмонде чувство досады и раздражения) всячески заверял миледи в том, что лицо ее ничуть не изменилось, юноша вдруг вмешался и заявил: \"Нет, изменилось; госпожа моя теперь и вполовину не так красива, как прежде\"; и бедная леди Эсмонд, услышав это, невесело улыбнулась и заглянула в небольшое венецианское зеркало, которое, должно быть, убедило ее в том, что глупый мальчик сказал правду, ибо, когда она отвернулась от зеркала, глаза ее были полны слез.

Зрелище чужих слез всегда рождало неистовую жалость в сердце Эсмонда, и, увидев их на глазах той, кого он любил больше всего на свете, неосторожный юноша бросился на колени и умолял ее простить его, называя себя болваном, тупицей и скотом за то, что осмелился держать подобные речи, сам будучи причиной ее болезни, а доктор Тэшер сказал ему, что медведь он есть, медведем и останется, и тем окончательно уничтожил бедного Эсмонда, который не пытался даже жаловаться.

- Это мой медведь, доктор, и я не позволяю дразнить его, - сказала миледи, ласково проводя рукой по голове мальчика, все еще стоявшего на коленях перед нею. - Ах, как поредели у вас волосы! И у меня тоже, добавила она с новым вздохом.

- Не во мне дело, - сказала миледи Эсмонду после ухода пастора, - но скажите, Гарри, я в самом деле так изменилась? Увы! Боюсь, что это правда.

- Сударыня, мне ваше лицо кажется самым добрым, нежным и прекрасным в мире, - сказал мальчик; и он в самом деле так думал и продолжает думать и поныне.

- Да, но каким оно покажется милорду, когда он вернется? - спросила миледи, вздохнув и снова бросив взгляд в венецианское зеркальце. - Вдруг он, как и вы, найдет меня безобразной - да, да, вы так и сказали: безобразной, ведь он меня разлюбит тогда. Все, что мужчина ценит в женщине, - это ее скромная красота. Почему он из всех дочерей моего отца выбрал именно меня? Только по этой причине. Мы царствуем лишь день или два; и верьте мне, Астинь знала, что Эсфирь уже недалеко.

- Сударыня, - сказал мистер Эсмонд, - Артаксеркс был азиат; непостоянство - в обычаях его страны и в духе ее законов.

- В подобных делах вы все азиаты, - сказала миледи, - или охотно стали бы ими, если б могли. Поди сюда, Фрэнк, дитя мое. Ты здоров, хвала создателю. Твои кудри не поредели от этой противной оспы и на твоем личике не осталось рябин, не так ли, мой ангел?

Фрэнк жалостно захныкал при одной лишь мысли о подобном несчастье. Мать с ранних лет приучила юного лорда восхищаться собственной красотой и дорожить ею не меньше, чем дорожит прелестью своих черт модная красавица.

Однажды, когда жар у Гарри спал и болезнь пошла на убыль, что-то похожее на чувство стыда вдруг остро кольнуло его в сердце - то была мысль о том, что за все время болезни он ни разу не вспомнил о бедной дочери кузнеца, чьи красные щеки еще месяц назад так влекли к себе его взор. Бедняжка Нэнси! Щеки ее увяли вместе с розами. Она заболела в один день с Эсмондом; и она, и брат ее умерли от оспы и покоились теперь под каслвудскими тисами. Из-за частокола палисадника не выглядывало больше улыбающееся личико, и некому было приветить старого Сиврайта у его одинокого очага. Эсмонд охотно поцеловал бы ее в наряде смерти (так сказано в прелестных стихах мистера Прайора), но когда ноги юноши после выздоровления впервые коснулись земли, Нэнси давно уже лежала в могиле.

От доктора Тэшера Гарри Эсмонд узнал горестную судьбу бедной девушки, о которой давно хотел, но не решался спросить. Почтенный пастор рассказал, что страшная болезнь побывала почти в каждом доме; что семнадцать человек умерло от нее в деревне; и, называя умерших, упомянул также Нэнси и ее братишку. При этом он не преминул заметить, сколь благодарны господу должны быть все, кто остался в живых. Льстить и поучать было назначением этого человека, и надо отдать ему справедливость: он выполнял его с большим усердием и постоянно упражнялся если не в том, то в другом.

Итак, Нэнси не стало; и Генри Эсмонд, краснея оттого что не пролил о ней ни одной слезы, принялся сочинять по-латыни элегию на смерть юной сельской красотки. Он просил дриад оплакивать ее и призывал речных нимф скорбеть о ней. И так как отец усопшей занимался ремеслом Вулкана, он поспешил сравнить ее с дочерью Венеры, позабыв о том, что жена Сиврайта была стара, безобразна и сварлива. Он строил постную мину, но, по правде говоря, сокрушался не более, чем наемный плакальщик на похоронах. Первая юношеская или девичья страсть всегда почти бесплодна: она умирает, едва успев родиться. Эсмонд до конца своих дней сохранил в памяти неуклюжие стихотворные строчки, в которых его муза оплакивала его хорошенькую возлюбленную; и не без стыда думал о том, как плохи были эти стихи и как хороши они ему казались; как притворна была его скорбь и как он чуть ли не гордился ею. Не правы те, кто говорит о простодушии юности. По моему мнению, едва ли кто-нибудь еще в мире так склонен лгать и лицемерить в своих взаимных чувствах, как молодые люди. Они обманывают самих себя и друг друга при помощи уловок, которые не действуют на более искушенного человека; с годами мы становимся проще и учимся лучше понимать истину.

Услышав о печальном конце Нэнси Сиврайт, миледи сперва ничего не сказала, но как только ушел доктор Тэшер, она взяла Гарри Эсмонда за руки и проговорила:

- Гарри, прошу вас простить мне те жестокие слова, которые я наговорила вам накануне вашей болезни. Я глубоко сожалею об участи бедняжки и уверена, что в тот вечер я в порыве гнева взвела на нее напраслину. Как только мне позволено будет выходить, вы должны свести меня к кузнецу, и мы узнаем, не могу ли я чем-нибудь облегчить его горе. Несчастный! Потерять сразу и сына и дочь! Как бы я стала жить без своих детей?

И в самом деле, первая прогулка после болезни, которую миледи предприняла, опираясь на руну Эсмонда, привела их к домику кузнеца. Но от этого посещения старику отцу не стало легче; он встретил их сурово и говорил неохотно. \"Бог дал, бог и взял\", - были его слова; он, Сиврайт, знает свой долг верного слуги господня. Ему немного нужно, а уж теперь и подавно, - не надо ведь кормить столько ртов. Он пожелал доброго утра ее милости и мистеру Эсмонду - молодой джентльмен сильно вытянулся за время болезни, и на его лице почти не осталось следов; и с этими словами он отвесил угрюмый поклон и вошел в дом, оставив миледи, молчаливую и несколько пристыженную, у дверей кузни. Над могилой своих детей он поставил красивую плиту, которую и сейчас можно видеть на каслвудском погосте, и не прошло и года, как к именам, вырезанным на этой плите, прибавилось и его имя. Перед лицом Смерти, могущественнейшего из владык, тщеславие женщины умолкает и ревность не решается переступить границы мрачного царства. То страсть земная, и она гаснет в холодном голубом просторе, окружающем нашу планету.

Наконец, когда всякая опасность миновала, пришло известие, что милорд с дочерью возвращается домой. День их приезда навсегда запомнился Эсмонду. Миледи, госпожа его, с самого утра была в страшном волнении; в последнюю минуту она побежала к себе в комнату и вышла оттуда с нарумяненными щеками. Сейчас должна решиться ее судьба. Красота ее исчезла, но кончилось ли вместе с ней и ее царство? Еще миг, и она узнает это. Уже милорд показался на мосту. Из углового окна видна была его статная фигура в пурпурном плаще, верхом на сером иноходце, а рядом с ним на вылощенной гнедой лошадке ехала его маленькая дочь в ярко-голубом платье. Миледи прислонилась к камину и глядела на них, прижав руку к сердцу. От красных пятен на щеках она казалась еще бледнее. Она поднесла к глазам платок и тотчас же отняла его, судорожно смеясь; румяна оставили красный след на белом батисте. Она снова бросилась в свою спальню и воротилась с бледными щеками и покрасневшими веками, держа за руку сына, как раз когда милорд входил в залу, сопровождаемый Гарри Эсмондом, который поспешил встретить своего благодетеля и подержать ему стремя.

- Что это, Гарри, мой мальчик! - весело закричал милорд. - У тебя лицо вытянулось, как морда у борзой. Ты не похорошел от оспы, а ваша ветвь рода и так никогда не славилась избытком красоты - хо-хо!

Он захохотал и с завидной легкостью соскочил на землю, красивый, веселый, румяный, видный собою, точно королевский телохранитель. Эсмонд опустился на одно колено и почтительно приветствовал своего покровителя, как только тот спешился, после чего подошел поздороваться с маленькой Беатрисой и помочь ей сойти с лошади.

- Фи! Какой вы стали желтый! - сказала она. - А на лице у вас одна две - три красных дырки. - И это была истинная правда, ибо грубая кожа Генри Эсмонда навсегда сохранила следы болезни.

Милорд снова захохотал, развеселившись еще более.

- Разрази меня бог, - сказал он, употребив одно из любимых своих присловий, - от этой плутовки ничто не скроется. Она даже разглядела румяна и белила вдовствующей виконтессы и спросила, зачем та намазала себе щеки краской. Верно, Трикс? А Тауэр, а Сент-Джеймский дворец, а театр! Она все успела повидать, даже принца Георга и принцессу Анну. Верно, Трикс?

- Они оба толстые-претолстые, и от них пахнет брэнди, - сказала девочка. Отец шумно захохотал.

- Брэнди! - воскликнул он. - А откуда ты знаешь, как пахнет брэнди, дерзкая девчонка?

- Потому что так пахнет от вашей милости, когда я подхожу поцеловать вас после ужина, - ответила молодая леди, у которой и в самом деле дерзости было не занимать стать; это была настоящая цыганочка и притом хорошенькая на загляденье.

- А где же миледи? - спросил милорд, поднимаясь по лестнице и проходя под тяжелой портьерой, скрывающей дверь гостиной. Эсмонду врезалась в память статная фигура в пышных складках пурпурного плаща. За последние месяцы сам он из мальчика превратился в мужчину, и вместе с его телом выросли и возмужали его мысли.

Лицо миледи, в котором Генри Эсмонд привык замечать всякую перемену, с заботливой преданностью ловя и истолковывая малейший знак радости или печали, еще много недель после приезда ее супруга хранило грустное и унылое выражение; и все это время она словно старалась рассеять ласками и мольбами какое-то недовольство милорда, от которого сам он не спешил отделаться. В своем стремлении угодить ему она прибегала ко множеству уловок, которые прежде пленяли его, но теперь, как видно, утратили свою силу. Он больше не находил удовольствие в ее пении; и она перестала петь и даже детей заставляла умолкать в его присутствии. За обедом милорд молчал и пил больше обычного, миледи же, сидя напротив, украдкой поглядывала на него и тоже не говорила ни слова. Ее молчание досаждало ему так же, как и ее речи; с обычной бранью он ворчливо спрашивал, почему это она сидит насупившись и словно воды в рот набрала; но стоило ей сказать слово, он резко обрывал ее, прося не говорить глупостей. Казалось, что бы она теперь ни делала и ни говорила - все было не по нем.

Когда хозяин и хозяйка не в ладах меж собой, все в доме делятся на два лагеря. Гарри Эсмонд так трепетал перед милордом, что не задумался бы три мили пробежать босиком, чтобы выполнить его поручение; но перед леди Эсмонд он благоговел всем сердцем, с силой истинной страсти, и ради того, чтоб избавить ее от огорчения или оказать ей услугу, готов был в любой миг отдать свою жизнь; сердечное чутье и подсказало ему вскорости, что его обожаемая госпожа несчастлива и что какая-то тайная забота (тайная, ибо она никогда не говорила о своем горе) гнетет ее.

Кто из видевших свет и знакомых с природой людской не догадается, какое несчастье ее постигло? Правда, знавал я людей, которые до глубокой старости донесли в истинном цвету свою юношескую любовь. Но ведь и Томас Парр, слышно, дожил до ста шестидесяти лет, однако же обычная продолжительность человеческой жизни - семь десятков, и редко кто перевалит за этот предел; и так уж водится, что человек, который, подобно милорду, женился ради одних лишь прекрасных глаз, считает, что его обязательства по брачному договору кончаются, как только женщина перестает выполнять свои, и его любовь не долговечней ее красоты. Бывает, как я уже говорил, и по-иному: сам я (да, пожалуй, и каждый из нас) мог бы припомнить не одну семью, где священный светильник любви, зажженный в юные годы, никогда не угасал; но подобные семьи, как и мистер Парр, как и великан восьми футов росту в ярмарочном балагане, исключение среди людей, чаще же всего этот бедный светильник, некогда озарявший брачный покой, бывает задут ветром или сквозняком или же попросту с шипением гаснет от недостатка масла. А тогда - тогда Хлоя долгими ночами томится, не смыкая глаз, рядом с мирно похрапывающим Стрефоном; или vice versa {Наоборот (лат.).}, бедняга Стрефон, женившийся на бездушной кокетке, ловит, проснувшись, неверное видение супружеского счастья, которое должно было длиться вечно и оборвалось, как всякий сон. Но ложе постлано, и ни тот, ни другая не смеют покинуть его, пока в жизни их не наступит последний день, и тогда каждый заснет отдельно.

Примерно в эту пору юный Эсмонд, довольно искусный в нанизывании рифмованных строчек, стихами перевел кое-какие из Овидиевых посланий и принес их миледи, желая развлечь ее. Гарри заметил, как растрогали ее те из них, в которых говорилось о покинутых женщинах; и когда он читал о том, как Энона призывала Париса или Медея молила Язона вернуться к ней, леди Каслвуд вздыхала и говорила, что эти стихи самые лучшие. И она, должно быть, не задумалась бы изрубить на куски старого декана, своего отца, если б это могло вернуть ей милорда. Но прекрасный Язон ее ушел, как уходят все прекрасные Язоны, и не во власти бедной волшебницы было удержать его. Милорд хмурился лишь до тех пор, покуда встречал укор в печальном взгляде жены. Когда же она сумела превозмочь себя и научилась придавать показную веселость своему лицу и поведению, к ее супругу вернулось отчасти обычное благодушие; он уже не бранился и не бушевал за обедом, но порой даже смеялся, а порой зевал без стеснения; стал надолго отлучаться из дому, чаще прежнего приглашал к себе гостей и большую часть своих дней проводил на охоте или за бутылкой вина, как и раньше; разница была лишь в том, что теперь бедная жена уже никогда не видела в его глазах огонька любви. Супруг ее был здесь, рядом, но пламя погасло; и путеводный маяк больше не светил ей, как в былые дни.

Каковы были чувства миледи, когда ей пришлось признать истину, которую не зря предрекало ей вещее зеркало, - что вместе с красотой кончилось и ее царство и что дни счастья для нее миновали? Что делает моряк, когда его мачту и руль снесло бурей? Он ставит временную мачту и старается править с помощью весла. Что происходит в доме, с которого ураган сорвал крышу? Оправившись от потрясения, потерпевший первым делом спешит убедиться, что дети его невредимы, затем отводит их под надежный кров, чтобы укрыть от дождя. Если пламя охватило дворец, мы ищем пристанища в сарае. В жизни каждого человека случается - и не раз! - что внезапный шквал сбивает его с пути; и все, что ему остается, - это искать спасения на скалах, куда его выкинет волной.

Когда леди Каслвуд убедилась, что корабль ее пошел ко дну, все, что ей осталось, - это, оправившись от понесенной потери, искать счастья, рискуя по мелочам, в надежде на мелкие прибыли и удачи; так купец, потерявши тысячные богатства, покупает indocilis pauperiem pati {В страхе пред бедностью (лат.).} на несколько гиней товаров для нового корабля. Все свое уцелевшее достояние она вложила в детей, балуя их сверх всякой меры, что при подобной кротости нрава было неизбежно; и всеми своими помыслами отдалась их благу училась, чтобы им давать уроки, совершенствовала свои природные таланты и навыки, чтобы передать их своим малюткам. Многие достойные женщины видят смысл своей жизни в том, чтобы делать добро ближним. Они словно переполнены добротой и испытывают необходимость поделиться ею с другими. Она достигла отличных успехов во французском и итальянском языках, а также и в латыни, начатки каковых знаний приобрела еще в ранней юности благодаря своему отцу; но от супруга она скрывала все эти совершенства, опасаясь, быть может, как бы он не счел их обидными для себя, ибо милорд был небольшой охотник до книг, об ученых женщинах отзывался с презрительным пофыркиванием и был бы весьма недоволен, узнав, что ею жена может сделать разбор латинского текста, в котором сам он не понял бы и двух слов. Юный Эсмонд бывал ей то наставником, то помощником, смотря по обстоятельствам. Во время частых отлучек милорда уроки у них шли без помех; и матери и дочери на диво легко давалось учение, хоть последняя училась неровно, отдавая дань своему капризному нраву. Что до маленького лорда, то он, должно сознаться, пошел в отца: любил игры и забавы, любил лошадей, особенно маленького пони, подаренного ему отцом, который иногда брал его с собой на охоту, предпочитая все это Кордериусу и Лили; командовал деревенскими мальчишками, из которых составилась у него целая свита, подчас даже порол их, проявляя свою власть с гордым видом повелителя, при виде чего отец разражался хохотом, а мать нежно журила его. Среди его приближенных был сын стряпухи, двое детей дровосека, и даже пятнадцатилетний верзила, сын привратника, терпел от него колотушки и исполнял его приказания. Доктор Тэшер называл его молодым джентльменом воинственного склада; Эсмонду же, который, будучи восемью годами старше, исполнял при нем роль наставника, подчас очень нелегко бывало сдерживаться и добиваться послушания от своего упрямого маленького господина и родственника.

Первые годы, последовавшие за бедствием, которое похитило у леди Каслвуд некоторую - совсем ничтожную - долю красоты и вместе с нею сердце беспечного супруга (сказать по правде, миледи пришлось убедиться не только в том, что ее царствование окончилось, но и в том, что ей уже найдена преемница, высокородная принцесса с подмостков \"Друри-Лейн\", которую милорд поселил в городке за восемь миль от Каслвуда и к которой постоянно туда ездил - pudet haec opprobria dicere nobis {Нам стыд оскорбленье такое (лат.).}), ознаменовались глубокой переменой в ее душе; после долгой борьбы, которую она таила в себе, никому не выдавая, так что виновник перенесенных ею страданий и не подозревал ничего, она достигла состояния, какое не так еще давно, до начала ее несчастий, едва ли показалось бы ей возможным.

За это время она постарела, как всегда бывает с людьми, молчаливо терпящими страдания души, и узнала многое, о чем не догадывалась прежде. Горе, жестокий наставник, помогло ей одолеть эту науку. Всего лишь два года назад она, мать двух детей и сама еще дитя, видела в своем супруге бога, в его словах - закон, в его улыбке - солнечный свет; к его пустой и праздной болтовне прислушивалась так, словно это был голос вещей мудрости, и с рабской преданностью исполняла все его прихоти и желания. Она была первой служанкой милорда и фанатичной жрицей его. Есть женщины, которые идут еще дальше и готовы стерпеть не только пренебрежение, но и прямую неверность, но тут смирение изменило миледи. Дух ее возмутился и отказался повиноваться далее. Сначала ей пришлось втайне испытать всю горечь утраты возлюбленного супруга; затем, все глубже проникая в истину, убедиться, что божество, которому она поклонялась, было лишь грубо размалеванным идолом; затем молчаливо признать, что из них двоих достойнейший не господин ее и повелитель, но она сама, что она превосходит его во многом, что ей свойственны мысли, которые не уместились бы у него в голове; что дух ее свободен, хоть она и связана неразрывными узами, и что отныне ей, как и большинству людей (исключая немногих счастливцев), предстоит нести бремя жизни в одиночестве. Сидя в кресле за столом, как обычно, напротив миледи, милорд, багровый от вина, отпускал свои шутки, смеялся раскатистым смехом и не подозревал, что эта замкнутая, холодная леди со сдержанными манерами и потупленным взором во много раз лучше и достойнее его. Порой, будучи навеселе, он подшучивал над ее холодностью. \"Миледи ушла, разрази меня бог, можно выпить еще бутылочку\", - вошло у него в поговорку. Он не привык скрывать свои мысли, каковы бы они ни были. Слова и поступки милорда ни для кого не представляли тайны. Его прекрасная Розамонда не пряталась в лабиринте, подобно героине оперы мистера Аддисона, но открыто разгуливала по всему городу, густо накрашенная и с целой свитой пьяных бездельников. Если бы леди Каслвуд помышляла о мести, она без труда нашла бы дорогу к дому своей соперницы; и явись она к ней с кинжалом или ядом, была бы немедленно обращена в бегство потоком отборной рыночной брани, которая у нашей прелестницы всегда была наготове.

Между тем, как уже было сказано, для Гарри Эсмонда нежное лицо его благодетельницы ничуть не утеряло своей прелести. Она по-прежнему встречала его самыми ласковыми взорами и улыбками, - быть может, не столь радостными и простодушными, как улыбки миледи в ту пору, когда леди Каслвуд, сама еще дитя, резвилась со своими детьми, не думая ни о чем, кроме угождения и послушания супругу; но следствием всех ее горестей и забот, - как бывает всегда, если подобные испытания выпадают на долю чувствительного сердца, явились мысли и качества, которые бы в ней не пробудились, если б несчастья не дали к тому толчка. Поистине отцом того, что есть в нас доброго, зачастую является случай. Так, неловкие пальцы и нехитрые орудия узника вырезают и обтачивают изящнейшие безделушки; и они же роют удивительной сложности подземные ходы, проделывают лазейки в каменных стенах, перепиливают кандалы и железные решетки; несчастью свойственно пробуждать хитроумие, выносливость и силу духа там, где подобные добродетели никогда бы не проявились, если бы того не потребовали обстоятельства.

- Должно быть, это уже после того, как Язон покинул Медею, она стала великой волшебницей и ученой женой, - сказала однажды леди Каслвуд, улыбнувшись юному Эсмонду, который читал ей вслух перевод нескольких строк из Еврипида.

- И силой своих заклинаний, - добавил юный книжник, - она могла гасить звезды в небе и не могла лишь заставить Язона вернуться к ней.

- Что вы хотите сказать? - весьма сердито спросила миледи.

- Лишь только то, что мне довелось читать в книгах, - отвечал Гарри. Откуда мне знать о подобных делах? Я и женщин в жизни не видывал, кроме вас, маленькой Беатрисы, жены пастора и прежней моей госпожи да еще служанок вашей милости.

- Люди, которые написали эти книги, - сказала миледи, - все ваши Горации, Овидии и Вергилии, насколько я могу судить, думали о нас очень дурно, а все герои, о которых они писали, поступали с нами попросту бессовестно. Мы всегда были рабынями, даже теперь, так как все законы по-прежнему пишутся вами, все проповеди толкуют о том, что достойнейшая из женщин - та, которая с улыбкой несет свои оковы. Как жаль, что у нас нет монастырей; мы с Беатрисой непременно постриглись бы в монахини и мирно коротали свои дни вдали от вас.

- А разве монахини не рабыни? - спросил Эсмонд.

- По крайней мере, в монастыре, если женщина влачит цепи рабства, этого никто не видит. Труд ее не выставлен напоказ глумливым ротозеям, и если она страдает, то страдает в уединении. Но вот и милорд возвращается с охоты. Уберите книги. Милорд не любит, когда они попадаются ему на глаза. На сегодня хватит, господин учитель. - И, с улыбкой присев перед ним, миледи кончила беседу.

Меж тем на долю \"господина учителя\", как называла Эсмонда миледи, приходилось теперь в Каслвудском замке немало дела. У него было трое учеников - двое детей и миледи, которая постоянно присутствовала на их уроках; кроме того, на его обязанности лежало писать письма милорда и приводить в порядок его счета, когда удавалось добыть их от беспечного покровителя Гарри.

Двое младших его учеников были не слишком прилежны, и так как миледи и слышать не хотела о мерах внушения, которые были в ходу в то время, сын милорда учился лишь столько, сколько хотел, что составляло весьма немного, и до конца своей жизни дальше нескольких стихов из Вергилия не пошел. Госпожа Беатриса еще в самом нежном возрасте без труда болтала по-французски и премило пела; но то была наука ее матери, а не Гарри Эсмонда, который не отличил бы \"Зеленых рукавов\" от \"Лиллабуллеро\", хотя для него не было наслаждения больше, чем слушать пение обеих леди. Он помнит еще сейчас (да и забудет ли когда-нибудь?) эти тихие летние вечера - две золотистые головки, склоненные над нотным листом, руку матери и детскую ручонку, отбивающие такт, согласное звучание двух голосов.

Но если дети были порядком ленивы, то тем удивительнее рвение, с которым мать училась всему, что могла перенять у своего юного наставника, и, в свою очередь, сама учила его. Природа наделила ее счастливым даром - ей дано было проникать в тайную прелесть и скрытую красоту книг, особенно же стихов, подобно тому, как, гуляя в поле, она умела находить самые красивые цветы и составлять из них лучшие букеты. Чувство, а не разум руководило ее критическими суждениями, делая ее тонким истолкователем книг, которые они читали вместе; и быть может, в жизни Эсмонда не было часов прекрасней тех, которые он провел в обществе своей доброй госпожи и ее детей.

Однако этим счастливым дням не суждено было продлиться, и леди Каслвуд собственной волей положила им конец. Случилось так, что на Рождестве, когда Гарри Эсмонду шел уже семнадцатый год, воротился из Лондона его старый приятель, соперник и друг Том Тэшер, рослый, крепкий, румяный детина, который только что окончил школу и готовился поступить в колледж, в надежде на стипендию и на успешную церковную карьеру впоследствии. У Тома Тэшера только и разговора было, что о Кембридже; и мальчики по старой дружбе принялись испытывать друг друга в приобретенных познаниях. Том, кроме латыни, которой он был большой знаток, изучил немного греческий и древнееврейский языки, а также усердно занимался математикой под руководством своего отца, весьма сведущего в этой науке, вовсе не знакомой Эсмонду; последний к тому же не умел так хорошо писать по-латыни, как Том, хотя говорил на этом языке лучше него, ибо не забыл еще науку своего любимого друга, католического патера; память последнего была по-прежнему дорога мальчику, до сих пор продолжавшему читать его книги и чистить шпаги, хранившиеся в тайнике, который патер показал ему в ту памятную ночь, и не раз, сидя вечером в своей комнате, прежде принадлежавшей капеллану, над книгами, стихами и всяческим вздором, занимавшим тогда его воображение, мальчик поднимал глаза к окну, словно в надежде, что вот-вот оно отворится и добрый патер войдет в комнату. Он, точно сон, возник в жизни Гарри и вновь исчез из нее; если б не оружие и книги, мальчику могло бы показаться, что он существовал лишь в его воображении, да еще если б не два письма от него; одно было ласковое и полное наставлений; в другом, полученном вскоре после того, как хекстонский епископ конфирмовал мальчика, патер Холт скорбел об его отступничестве. Но Гарри Эсмонд был теперь настолько убежден в своей правоте и почитал себя таким опытным казуистом, что готов был вступить в спор с самим патером, а может быть, даже надеялся обратить его.

Желая повлиять на религиозные убеждения своего юного питомца, добрая госпожа Эсмонда обратилась за помощью к отцовской библиотеке; старый декан, ветеран религиозных распрей времен покойного короля, отвоевавшись, сложил на полки ненужное более полемическое оружие. Теперь он охотно извлек его для пользы юного Эсмонда и даже удостоил последнего своих личных наставлений и поучений. Не требовалось, впрочем, особого красноречия, чтобы убедить мальчика верить в то, во что верила его любимая госпожа. И добрый старик, отказавшийся присягнуть новому королю, приписывал себе честь обращения, которое на самом деле совершилось благодаря куда более нежному и прекрасному миссионеру.

Под ласковым руководством ее милости (на милорда эти чтения обычно нагоняли сон) Эсмонд прочитал множество фолиантов, содержащих писания знаменитых английских богословов минувшего века, познакомился с Уэйком и Шерлоком, с Патриком и Стиллингфлитом. Его милая госпожа никогда не уставала слушать или читать, сопровождая текст пояснениями, без труда направляя внимание своего ученика на те вопросы, которые больше всего привлекали ее воображение или тревожили ее ум. После смерти отца миледи стала допускать несколько большую терпимость в выборе книг и авторов, нежели ортодоксальный в вопросах богословия декан; и так как излюбленные им авторы обращались по преимуществу к силе традиции и рассудку своих читателей, а не к их воображению или страстям, то произведения епископа Тэйлора и даже мистера Бакстера и мистера Лоу встречали в леди Каслвуд больше сочувствия, нежели суровые творения наших великих богословов.

Впоследствии, будучи в университете, Эсмонд вернулся к этим спорам, но уже совсем на иных основаниях; это было тогда, когда его покровители решили, что он должен избрать духовную карьеру. Однако, хотя подобное призвание было очень по сердцу его госпоже, сам он, в сущности, всегда был далек от него. После того как улегся в нем первый пыл наивного религиозного рвения, внушенного любимым наставником-иезуитом, вопросы умозрительного богословия стали занимать очень немного места в мыслях молодого человека. Когда его детскую веру поколебали, а его святых и мучеников развенчали в его глазах, представив их чем-то недалеко ушедшим от богов Олимпа, религия сделалась для него скорее привычкой, нежели потребностью; он так же решил надеть пасторское платье и белый воротник, как и другие надевают панцырь и ботфорты или же садятся за конторку купца, руководясь при этом не столько собственным выбором, сколько необходимостью и долгом послушания старшим. Во времена мистера Эсмонда университеты полны были подобных молодых людей, которые чувствовали не больше призвания к духовной карьере, нежели он сам.

Когда Томас Тэшер уехал, юным Эсмондом овладело немалое беспокойство и грусть, о причине которых - хоть он и не говорил о том ни слова - добрая его госпожа, должно быть, догадалась; ибо вскоре после того она показала, что не только понимает, чем вызвана меланхолия Гарри, но и знает, как ее лечить. Для нее было обычным делом незаметно наблюдать за теми, к кому привязывал ее долг или чувство, предупреждая или исполняя их желания там, где только возможно. Ей свойственно было от природы постоянно думать о добре, втайне измышлять благие дела и всячески изощряться в заботах об окружающих. Подобную доброту мы склонны принимать как должное; Марии, целебными мазями растирающие наши ноги, редко слышат слова благодарности. Некоторые из нас вовсе не замечают этого служения, и оно не встречает не только признательности, но даже признания; другие вспоминают о нем многие годы спустя, когда нежные заботы, расточавшиеся нам, остались далеко позади и мы лишь запоздалыми слезами можем заплатить свой долг. Тогда нам вновь звучит позабытый ласковый голос, и кроткие взгляды сияют из глубины былого - такие лучезарные и ясные! Такие бесконечно желанные! - а все оттого, что они недосягаемы для нас; как праздничная музыка за тюремной стеной или луч солнца в решетчатом окне, особенно дорогие нам потому, что к ним нет доступа, особенно яркие потому, что вокруг мрак и одиночество, от которых некуда уйти.

Если от леди Каслвуд не укрылось уныние, овладевшее Гарри Эсмондом после отъезда Тома Тэшера, это на первых порах сказалось лишь в том, что она неожиданными порывами веселости старалась рассеять его печаль. Три его ученика (из которых сама она была первым и главным) вдруг оживились и даже загорелись прилежанием; все трое читали и учились с необычным дотоле усердием. \"Кто знает, - сказала как-то миледи, - что может случиться и надолго ли нам удастся сохранить столь просвещенного наставника!\"

Фрэнк Эсмонд возразил на это, что он вовсе и не хочет учиться больше, и если кузену Гарри охота захлопнуть книгу и пойти с ним половить рыбу, то чем скорее он это сделает, тем лучше; а маленькая Беатриса заявила, что если Гарри вздумает уехать, она тотчас же пошлет за Томом Тэшером, а уж он-то наверняка будет рад водвориться в Каслвуде.

Но вот однажды прибыл из Винчестера посланный с письмом, запечатанным черной печатью, в котором декан извещал миледи, что сестра его умерла и все свое состояние, исчислявшееся в две тысячи фунтов, завещала шестерым его, декана, дочерям, а своим племянницам; и не раз впоследствии Гарри Эсмонду вспомнился быстрый взгляд, который при этом известии бросила на него добрая госпожа, и краска на ее щеках. Она не пыталась выказать притворное огорчение по поводу смерти родственницы, с которой ни она сама, ни ее семья не знались уже много лет.

Когда о случившемся услышал милорд, он также не стал строить постную мину.

- Деньги нам очень кстати; можно будет заново отделать музыкальную залу и пополнить запасы в погребе, а для вашей милости купить карету и пару лошадей, которые годились бы и под верх и в упряжку. Тебе, Беатриса, мы купим клавикорды, тебе, Фрэнк, славную лошадку на хекстонской ярмарке, а Гарри дадим пять фунтов на книги, - сказал милорд, щедрый на свои деньги, а уж на чужие и подавно. - Да если бы у тебя каждый год умирало по тетке, Рэйчел, мы бы всем твоим деньгам нашли употребление, а заодно и деньгам твоих сестер.

- У меня только одна тетка, милорд, а что до моих денег, то... то я предназначаю их для другой цели, - сказала миледи, густо покраснев.

- Для другой цели? Да что ты смыслишь в денежных делах, душа моя? воскликнул милорд. - И разве я, черт возьми, не даю тебе все, что тебе нужно?

- Эти деньги я хочу употребить на... Вы не догадываетесь, на что, милорд?

Милорд поклялся, что не знает, подкрепив клятву одним из самых забористых своих словечек.

- На эти деньги я хочу снарядить Гарри Эсмонда в колледж. Кузен Гарри, - сказала миледи, - не к чему вам дольше скучать в нашей глуши; вы поедете учиться и прославите свое имя, а вместе и наше.

- Черт возьми, Гарри и здесь не так уж плохо, - сказал милорд, на мгновение нахмурясь.

- Гарри уезжает? Как, вы хотите уехать, Гарри? - в один голос воскликнули Фрэнк и Беатриса.

- Да, но он вернется; этот дом всегда будет его домом, - сказала миледи, и голубые глаза ее посмотрели на Эсмонда с небесной кротостью, - а его ученики всегда будут любить его, не правда ли?

- Клянусь богом, ты добрая женщина, Рэйчел! - вскричал милорд, схватив миледи за руку, отчего она покраснела еще больше и попятилась, прячась за спины детей. - В добрый час, кузен, - продолжал он, дружески хлопнув Гарри по плечу. - Я не стану мешать твоему счастью. Отправляйся в Кембридж, мой мальчик; и когда умрет Тэшер, ты получишь Каслвудский приход, если до того времени тебе не представится что-нибудь лучшее. А покупку лошадей и отделку столовой мы отложим до другого случая. Дарю тебе коня\"; ступай в конюшню и выбери любого, не тронь только моего иноходца, гнедого меринка и упряжную четверку. Итак, с богом, мой мальчик.

- Пегого, Гарри, пегого. Отец говорит, что это лучшая лошадь во всей конюшне! - воскликнул маленький Фрэнк, прыгая и хлопая в ладоши. - Пойдем сейчас в конюшню, посмотрим его! - А юноша, не помня себя от радости и нетерпения, готов был тут же броситься вон из комнаты и заняться приготовлениями к отъезду.

Леди Каслвуд грустным проницательным взглядом посмотрела ему вслед.

- Ему не терпится нас покинуть, милорд, - сказала она своему Супругу.

Гарри Эсмонд, пристыженный, остановился на пороге.

- Пусть ваша милость скажет одно слово, и я останусь здесь навсегда, сказал он.

- И глупо сделаешь, братец, - сказал милорд. - Полно, полно тебе. Ступай, посмотри свет. Пусть молодость берет свое; и если судьба посылает тебе случай, не упускай его. Эх, зачем мне не семнадцать лет, чтобы я мог вновь отправиться в колледж и отведать трэмпингтонского эля!

- Да, у нас здесь веселья немного! - вскричала миледи, и в голосе ее послышалась грусть, а быть может, и язвительность. - Старый, мрачный дом, наполовину в развалинах, а где и крепкий, так почти пустой; к тому же разве двое детей и женщина - подходящее общество для человека, который привык к лучшему? Мы на то лишь и годны, чтобы прислуживать вашей милости; а уж радостей вам волей-неволей приходится искать на стороне.

- Будь я проклят, Рэйчел, если понимаю, шутишь ты или всерьез говоришь, - сказал милорд.

- Разумеется, всерьез, милорд! - ответила она, все еще не выпуская ручку ребенка. - Какие тут шутки! - С этими словами она низко присела перед ним и, бросив на Гарри Эсмонда долгий взгляд, который как бы говорил: \"Помни! Пусть он не понимает меня, но ты-то понимаешь хорошо\", - вышла из комнаты вместе с детьми.

- С тех пор как она узнала об этой проклятой хекстонской истории пусть отсохнет язык у того, кто рассказал ей! - ее точно подменили, - сказал милорд. - Прежде была смирней деревенской скотницы, а теперь сделалась горда, как принцесса. Послушай меня, Гарри Эсмонд, - продолжал милорд, держись подальше от женщин. Все бабы, с которыми я когда-либо знался, доставляли мне одни неприятности. В Танжере была у меня жена-туземка, и, так как она ни слова не знала по-английски, я мог надеяться, что проживу с ней спокойно. Так нет же, она едва не отравила меня, приревновав к одной молодой еврейке. Потом твоя тетка Иезавель, - она ведь и в самом деле приходится тебе теткой, твоему отцу не слишком сладко жилось с ней; а теперь вот миледи. Когда я в первый раз увидел ее, она сидела на крупе лошади, позади своего отца, декана, совсем дитя на вид - да так оно и было; казалось, лучше шестипенсовой куклы ей не придумать подарка. А нынче видишь, какая стала недотрога - фу-ты, ну-ты, не подходи - закричу, - императрице впору. Дай-ка сюда кубок, Гарри, мой мальчик. Кто с утра выпивает, тот горе забывает, а кто в полдень продолжает, тот заботы не знает. Черт возьми, кто ж откажется от кружки хорошего эля, да еще с брэнди пополам, клянусь Юпитером! - И, по правде сказать, милорд, должно быть, усердно следовал этому рецепту, ибо зачастую он уже к полуденной трапезе еле ворочал языком, а за ужином и вовсе не мог вымолвить ни слова.

Теперь, когда вопрос об отъезде Гарри Эсмонда решился, казалось, будто леди Каслвуд тоже довольна, что расстается с ним; ибо не один раз, как только юноша, быть может, стыдясь своего тайного нетерпения (и, во всяком случае, искренне огорченный мыслью о разлуке с теми, чья любовь и безграничная доброта были неоднократно доказаны), пытался выразить свою глубокую благодарность любимой госпоже и рассказать ей, как ему грустно уезжать от тех, кто приютил его и обласкал, безродного и бездомного сироту, леди Каслвуд тотчас же обрывала как жалобы, так и изъявления преданности и не хотела вести иных разговоров, как только о будущей славе Гарри и его жизненных успехах.

- Мое скромное наследство позволит вам четыре года жить джентльменом. Ваши способности, прилежание, честь, с помощью небесного провидения, довершат остальное. В Каслвуде вы всегда найдете родной дом; и дети, ваши любимые ученики, никогда не разлюбят вас и не позабудут. Помните, Гарри, сказала она (и тут в первый раз на глазах у нее навернулись слезы, а голос едва заметно дрогнул), - может статься, что волею судьбы я должна буду их покинуть, и отец их тоже - и им понадобится верный друг и защитник. Обещайте же мне, что вы будете им таким же верным другом, каким... каким, думается мне, я была для вас - и да будет с вами мое материнское благословение!

- Бог свидетель, сударыня, я сделаю все, - сказал Гарри Эсмонд, бросившись на колени и целуя руки своей обожаемой госпожи. - И если вам угодно, чтобы я не уезжал никуда, я останусь. Не все ли равно, пробью ли я себе дорогу в жизни или умру безвестным и безродным сиротою, каким жил до сих пор? Мне довольно знать, что ваша любовь и ласка всегда со мною, и я не хочу иного долга, кроме долга сделать вас счастливой.

- Счастливой! - повторила она. - Да, я должна быть счастлива с моими детьми и...

- Пусть так! - вскричал Эсмонд (ибо он хорошо знал всю жизнь своей госпожи, хоть она никогда с ним об этом не говорила). - Но если не счастье, так хоть покой. Позвольте мне остаться и работать для вас, позвольте мне остаться и быть вашим слугою.

- Нет, нет, вам нужно уехать, - сказала миледи, смеясь, и на мгновение положила руку на голову юноши. - Вы не должны оставаться в этой глуши. Вы отправитесь в колледж и добьетесь там отличий, которые подобают вашему имени. И это будет приятнее всего для меня, а если... если вы понадобитесь мне или моим детям, я позову вас; и я знаю, что мы можем на вас надеяться.

- Пусть небо покарает меня, если вы ошибетесь! - сказал Гарри, поднимаясь с колен.

- Мой рыцарь жаждет встретить дракона, чтоб тотчас же вступить с ним в бой, - смеясь, сказала миледи; слова ее заставили Гарри вздрогнуть и покраснеть, ибо он и в самом деле только что подумал, как хорошо было бы, если б ему представился случай немедля доказать свою преданность и любовь. Но то, что миледи назвала его \"своим рыцарем\", несказанно его обрадовало, и он снова и снова возвращался к этому мыслью, прося у бога сил для того, чтобы на деле с честью оправдать это звание.

Комната миледи выходила окнами на юг, и оттуда хорошо были видны пурпурные холмы за деревней Каслвуд, зеленый выгон, отделяющий ее от замка, и старый мост через реку. Когда Гарри Эсмонд отправился в Кембридж, маленький Фрэнк до самого моста бежал у его стремени; доехав до реки, Гарри остановился и долгим взглядом окинул дом, где прошли лучшие годы его жизни. Он был виден, как на ладони; отчетливо вырисовывались знакомые серые башни, поблескивали на солнце шпили, от стен и контрфорсов ложились на траву длинные синие тени. И Гарри всю жизнь помнил, как в одном из окон он увидел белое платье своей госпожи и каштановые кудри маленькой Беатрисы. Обе махали рукой ему вслед, а маленький Фрэнк, прощаясь с ним, горько заплакал. Да, он навсегда останется верным рыцарем своей госпожи, мысленно поклялся Эсмонд и, сняв шляпу, помахал ею в знак прощального приветствия. В деревне тоже многие вышли пожелать ему счастливого пути. Все знали, что мистер Гарри уезжает учиться, и у каждого нашлось для него доброе слово или ласковый взгляд. Я не буду рассказывать здесь о том, какие необыкновенные приключения и блестящие перспективы стали рисоваться воображению Гарри Эсмонда, едва только он на три мили отъехал от дома. В то время он еще не читал замечательных арабских сказок господина Галлана, но пусть всякий знает, что не один только честный Альнашар способен строить воздушные замки и лелеять радужные надежды - да и разбивать вдребезги.

Глава X

Я отправляюсь в Кембридж, но не слишком преуспеваю там

Милорд, будучи, по его словам, не прочь навестить места, где протекла его молодость, взялся сопровождать Гарри Эсмонда в его первом путешествии в Кембридж. Путь их лежал через Лондон, и милорд захотел остановиться там на несколько дней, чтобы перед началом университетских занятий познакомить Гарри со столичными развлечениями, а заодно навестить вдовствующую виконтессу в ее доме в Челси близ Лондона, ибо добрая каслвудская госпожа особо наказывала, чтобы оба джентльмена, старый и молодой, не преминули засвидетельствовать свое почтение упомянутой родственнице.

Ее милость вдовствующая виконтесса занимала в Челси красивый новый дом с садом, из окон которого открывался отличный вид на реку, всегда шумливую и оживленную благодаря множеству сновавших по ней баркасов и лодок. Гарри весело рассмеялся, когда, войдя в гостиную, увидел памятное ему произведение сэра Питера Лели, на котором вдова его отца изображена была в виде девы-охотницы, вооруженной золотым луком и стрелами и лишь задрапированной небольшим куском ткани, как то, видимо, было в обычае у девиц во времена короля Карла.

Выйдя замуж, миледи отказалась от своих охотничьих причуд. Но хоть ей уже давненько перевалило за шестьдесят, она все еще, кажется, полагала, что в почтенной особе, представшей перед взорами Гарри и его покровителя, нетрудно узнать воздушную нимфу портрета.

Она приняла молодого человека весьма милостиво и даже оказала ему предпочтение перед его старшим спутником, вздумав вести беседу на французском языке, в котором лорд Каслвуд был не слишком силен; и, выразив свое удовольствие по поводу того, что мистер Эсмонд столь свободно изъясняется по-французски, она удостоила его замечания, что это \"единственный язык, пригодный для светского разговора и приличествующий особам знатного происхождения\".

Возвращаясь из Челси, милорд немало смеялся чудачествам своей родственницы. Он говорил, что помнит время, когда она довольно бойко говорила по-английски, и всю дорогу шутливо сокрушался о том, что упустил столь прелестную супругу.

Вдовствующая виконтесса соизволила даже спросить у милорда о здоровье его жены и детей; она слыхала, что леди Каслвуд болела оспой, и надеется, что ее наружность не так уж пострадала от этой болезни, как говорят.

При упоминании о болезни жены милорд вздрогнул и покраснел; но виконтесса, говоря о пострадавшей наружности младшей леди, повернулась к зеркалу и оглядела отразившееся в нем сморщенное старушечье лицо с такой самодовольной улыбкой, что ее гостям большого труда стоило не расхохотаться ей прямо в глаза.

Она также спросила Гарри, какое поприще он намерен для себя избрать; и в ответ услышала от милорда, что юноша собирается принять духовный сан и занять после мистера Тэшера место приходского священника в Каслвуде; впрочем, известие, что Гарри будет служителем англиканской церкви, не вызвало в ней особого негодования, и она даже словно была довольна, что будущность юноши обеспечена подобным образом. Она просила мистера Эсмонда не забывать ее, когда ему случится бывать в Лондоне, и простерла свою благосклонность до того, что на следующий день прислала в таверну, где они остановились (\"Гончая\", в Чаринг-Кросс), кошелек с двадцатью гинеями для его личных нужд, присовокупив к этому щедрому дару куколку в подарок дочурке милорда, Беатрисе, которая, впрочем, успела уже выйти из того возраста, когда играют в куклы, и ростом была чуть ли не выше своей почтенной родственницы.

Осмотрев город и побывав в театре, лорд Каслвуд и Эсмонд выехали в Кембридж и через два дня прибыли на место. В то время не было еще скорых дилижансов, которые ныне за один день совершают путешествие между Лондоном и университетом; однако дорога показалась Эсмонду недолгой и весьма приятной, и он всегда с благодарностью вспоминал о веселом празднике, который ему устроил его добрый покровитель.

Мистера Эсмонда зачислили пансионером в знаменитый колледж св. Троицы, в котором некогда учился и милорд. Во главе его стоял в то время доктор Монтегью, который принял милорда виконта с отменной вежливостью, равно как и мистер Бридж, будущий тютор Гарри. Том Тэшер, который принадлежал к колледжу Эммануила и в ту пору был уже студентом третьего семестра, явился засвидетельствовать милорду свое почтение и выказал готовность взять под свое покровительство Гарри; убедившись, что юноше отведено удобное помещение близ главных ворот, неподалеку от обиталища знаменитого мистера Ньютона, добрый виконт расстался с Гарри, благословив его и всячески обласкав на прощание, а также наказав держаться более благонравного поведения, нежели то, которым сам он отличался в молодости.

Здесь, в этих записках, не место распространяться о подробностях университетской жизни Гарри Эсмонда. Она ничем не отличалась от жизни сотен молодых джентльменов того времени. Но он имел несчастье быть несколькими годами старше своих собратьев по колледжу; к тому же, выросши в одиночестве и многое испытав, он был склонен к раздумью и меланхолии и по этим причинам оставался в значительной мере чуждым большинству товарищей, которые были моложе его годами и веселее нравом. Его тютор, кланявшийся чуть не до земли, провожая милорда по аллеям университетского парка, тотчас же переменил свое обращение, как только виконт скрылся из виду, и сделался - так, по крайней мере, казалось Гарри - груб и заносчив. В большой зале, где сверстники его сходились во время рекреаций, Гарри чувствовал себя одиноким среди этого сборища юнцов; когда впервые ему пришлось читать вслух по-латыни, его подняли на смех; причиной тому послужил иностранный выговор, перенятый им от иезуита, его единственного до той поры учителя. Мистер Бридж, его тютор, избрал его мишенью тяжеловесных шуток, до которых был большой охотник. Гордость юноши была задета, дух уязвлен; и долгое время он чувствовал себя здесь более одиноким, чем когда-либо в Каслвуде, куда всей душой жаждал воротиться. Его происхождение было для него постоянным источником стыда, и ему чудилось, что стар и млад встречают его насмешками и пренебрежением, тогда как на самом деле с ним обходились бы не в пример дружелюбней, если б он сам не отталкивал от себя своим замкнутым поведением. И теперь, на покое, оглядываясь на эту пору своей жизни, казавшуюся ему столь несчастливой, он видит, что собственная его гордость и тщеславие немало были повинны в тех обидах, которые он приписывал чужому злому умыслу. Мир с доброй душой встречает того, кто сам добродушен, и сколько я ни знавал угрюмых человеконенавистников, не ладивших с миром, вина всегда оказывалась на их, а не на его стороне. Том Тэшер не раз вразумлял Гарри на этот счет, ибо Тому присущи были и добродушие и здравый смысл; но мистер Гарри встречал советы старшего собрата безосновательным презрением и нелепым высокомерием и упорно продолжал лелеять в своем сердце обиды, в которые, должно быть, никто не верил, кроме него самого. Что же до честного доктора Бриджа, то последний, испытав несколько раз свое остроумие на новом воспитаннике, нашел, что молодой человек не слишком пригоден для этой цели, ибо как-то выходило, что шутка неожиданно обращалась против ее автора. Это обстоятельство не способствовало дружбе между воспитателем и воспитанником, но, по крайней мере, принесло Эсмонду ту пользу, что мистер Бридж вынужден был оставить его в покое; и покуда он аккуратно посещал церковь и прилежно занимался науками, Бридж рад был не видеть перед собой в классе хмурое лицо Гарри и предоставлял ему читать или предаваться унынию в отведенной ему комнате.

Два или три английских и латинских стихотворения и написанная по-латыни торжественная речь (ибо мистер Эсмонд несравненно лучше писал на этом языке, чем говорил) стяжали ему кое-какую известность как среди университетских авторитетов, так и среди молодых людей, у которых он прослыл более ученым, чем был на самом деле; а несколько побед, одержанных над общим врагом, мистером Бриджем, снискали ему их расположение и привели к тому, что в нем стали видеть бойца, призванного защищать своих сверстников от начальства. Те из юношей, с которыми он несколько более сблизился, нашли, что он не так уж мрачен и высокомерен, как можно было судить по виду; мало-помалу \"Дон Меланхолио\", как его прозвали, сделался не последним лицом в колледже, заслужив у университетских начальников славу довольно опасной личности.

Дон Меланхолио был, как и вся его семья, рьяным якобитом и любил изъявлять свои верноподданнические чувства различными нелепыми выходками: в день рождения короля Иакова приглашал друзей поднять бокал за здоровье короля; в день его отречения надевая траур, постился в годовщину коронации Вильгельма Оранского и совершал сотни иных чудачеств, воспоминание о которых вызывает у него ныне улыбку.

Видя подобное безумство, Том Тэшер не раз принимался увещевать его, ибо Том всегда был на стороне властей предержащих, точно так же, как Эсмонд всегда враждовал с ними. Том был вигом, Эсмонд был тори; Том не пропускал ни одной лекции и при встрече с проктором всегда спешил отвесить самый почтительный поклон. Не мудрено, что он сокрушался по поводу необузданных выходок Гарри и досадовал, когда другие смеялись над ними. Если бы не покровительство, оказываемое Гарри виконтом, Том, без сомнения, вовсе отказался бы от этой дружбы. Но честный Том никогда не покидал товарища, покуда этот товарищ был другом высокой особы. Происходило это даже не от расчетливости, но от природного влечения к великим мира сего. Он льстил не из лицемерной хитрости, а по свойству характера, миролюбивого, обязательного и угодливого.

Гарри не терпел недостатка в средствах, ибо не только его дорогая госпожа все время посылала ему деньги, но и вдовствующая виконтесса также превратила свой подарок в ежегодную пенсию, а сверх того каждое Рождество приглашала Эсмонда к себе в Челси; однако, несмотря на все эти щедроты, Гарри постоянно обретался в бедности, тогда как Том Тэшер, получавший от отца лишь ничтожное содержание, каким-то чудом ухитрялся всегда сохранять достаток. Правда, Гарри весьма легко расставался с деньгами, тратил их и давал взаймы, чего Том не делал никогда. В этом он, видимо, походил на славного герцога Мальборо, который в молодости получил пятьдесят золотых в подарок от какой-то дуры, пленившейся его красивой наружностью, и много лет спустя показывал Кэдогану эти деньги, пролежавшие нетронутыми в ящике с тех самых пор, как он получил их в уплату за свою юношескую честь. Этим я не хочу сказать, что Тому когда-либо удавалось извлечь подобную выгоду из своей красоты, ибо природа не наделила его особыми прелестями, да к тому же он всегда был образцом добронравного поведения и никогда не упускал случая снабдить младшего товарища добрым советом, каковые, нужно отдать ему справедливость, он раздавал охотно, нисколько не скупясь. Все же и он умел повеселиться по-своему: любил шутку, если по счастливой случайности ему удавалось понять ее; охотно помогал распить бутылочку, если за нее платил другой и особенно если в компании ненароком оказывался какой-нибудь юный лорд. В подобных случаях мистер Тэшер являл непревзойденный во всем университете пример искусства пить; и поистине поучительно было видеть его наутро в часовне, когда чисто выбритый, со свежим лицом, он возглашал \"аминь\" во время ранней обедни. Бедный Гарри имел слабость волочиться за всеми девятью музами сразу и поэтому едва ли мог снискать милость хотя бы одной из них, тогда как Том, склонный к поэзии не более деревенского подпаска, ценою упорного труда и настойчивых ухаживаний за божественной Каллиопой, сперва добился награды, затем приобрел некоторый вес в университете и, наконец, за отменное прилежание и успехи удостоился звания действительного члена своего колледжа. Что же до мистера Эсмонда, то он именно в эту пору своей жизни приобрел немногие познания, которыми когда-либо впоследствии мог похвалиться: добрую половину своего времени он проводил, жадно пожирая все книги, попадавшиеся ему под руку. Так, без системы и разбора, произошло его знакомство с творениями большинства английских, итальянских и французских поэтов, и он даже несколько научился испанскому языку, в придачу к древним, которых - латыни, по крайней мере, был недурным знатоком.

Затем, примерно в средине своих университетских лет, он обратился к книгам, непосредственно связанным с той профессией, избрать которую его побуждало скорее житейское благоразумие, нежели природная склонность, и по уши завяз в богословских спорах. По мере того как подвигались его занятия (лишенные, по правде сказать, подобающего им усердия и благочестивого рвения), юноша то оказывался папистом и готов был во всеуслышание заявить о своих убеждениях; то месяц спустя вместе с Чиллингворсом становился протестантом; то еще через месяц вслед за Гоббсом и Бэйлем превращался в скептика. Между тем честный Том Тэшер ни разу не позволил себе отклониться от пути, предписанного университетскими авторитетами, безоговорочно принимал тридцать девять статей англиканского катехизиса и с чистой душой подписался бы, в случае надобности, под другими тридцатью девятью. Своенравие Гарри в этих вопросах, его мятежные мысли и разговоры до того смущали и удручали его старшего товарища, что отчуждение и холодность между ними все росли, и задушевная дружба, связывавшая их при вступлении в колледж, превратилась мало-помалу в простое знакомство. Интересы политические тоже играли немалую роль в университетской жизни, и здесь также молодые люди не сходились во взглядах. Том, хоть и принадлежал к Высокой церкви, был ревностным сторонником короля Вильгельма, тогда как Гарри принес с собой в колледж крепкую семейную традицию тори, к которой примешивалось у него опасное преклонение перед Оливером Кромвелем, и он попеременно защищал то его, то короля Иакова, когда молодые люди, собравшись в комнате одного из товарищей, вели нескончаемые споры о положении в стране, короновали и свергали королей вперемежку с тостами во славу былых и здравствующих героев и красавиц, ради которых откупоривались фляги университетского эля.

Итак, по причине ли обстоятельств своего рождения, или же по меланхолическому от природы складу, но Эсмонд университетские годы свои провел большею частью в одиночестве, не обладая достаточным честолюбием, чтобы домогаться особых отличий в учении, и не стремясь разделять утехи и ребяческие шалости своих сотоварищей, которые все почти были двумя-тремя годами моложе его. Он уверил себя, что товарищи по колледжу косятся на него из-за его происхождения, и поэтому держался от них в стороне. Быть может, в том недружелюбии, которое, как ему казалось, сквозило в их обхождении, был повинен он сам, ибо ныне, когда он оглядывается на пройденный путь, его поведение в те годы представляется ему замкнутым и высокомерным. Но во всяком случае он так же был податлив на ласку, как чувствителен к злу и обиде; и хоть большею частью пребывал в одиночестве, все же к немногим своим друзьям питал самую теплую привязанность.

Одним из этих друзей был некий чудаковатый джентльмен, который проживал при университете, не будучи членом его, и преподавал студентам науку, которой с трудом находилось место в программах университетских курсов. То был француз-офицер, который бежал из родной страны во времена гонений на протестантов и обосновался в Кембридже, где обучая студентов искусству владения рапирой и содержал фехтовальный зал. Хоть он и называл себя протестантом, однако ходили слухи, что monsieur Моро - переодетый иезуит; и в самом деле, он представил партии тори, которая пользовалась в университете большим влиянием, весьма убедительные рекомендации и легко мог оказаться одним из многочисленных агентов короля Иакова. Эсмонду общество этого джентльмена пришлось куда более по душе, нежели беседы университетского духовенства; он никогда не уставал слушать рассказы Моро о походах Тюренна и Конде, в которых тот принимал участие; а так как Эсмонд с детства отлично владел французским языком, не слишком распространенным в университетских стенах, то и он, в свою очередь, полюбился старому учителю фехтования, который охотно беседовал с ним и весьма усовершенствовал навыки мистера Эсмонда в благородном искусстве de l\'escrime {Фехтования (франц.).}.

В конце следующего семестра Эсмонду предстояло сдать экзамен на степень бакалавра искусств, а затем, в положенное время, надеть священническое платье и белый воротник, согласно желанию его любящей госпожи. Том Тэшер был уже в ту пору пастором и действительным членом своего колледжа; и Гарри чувствовал в душе, что охотно уступил бы Тому свое право на Каслвудский приход и что кафедра проповедника отнюдь не является его призванием. Но так как послушание дорогой госпоже он почитал своей первейшей обязанностью и знал, что огорчит ее своим отказом, он решил даже намеком не выдавать ей своего нерасположения к клерикальной карьере; и, затаив недовольство, отправился в Каслвуд, чтобы в последний раз провести там каникулы перед принятием духовного сана.

Глава XI

Я приезжаю на каникулы в Каслвуд и убеждаюсь, что в доме неладно

На третий год своего пребывания в колледже Эсмонд, как обычно, приехал летом в Каслвуд, и вновь его охватило то чувство радостного волнения, которое он испытывал всякий раз, возвращаясь в дом, где прожил столько лет, и встречая знакомый ласковый взгляд своей госпожи. Вместе с детьми (без них он редко видел ее теперь) она вышла ему навстречу. Мисс Беатриса так выросла за это время, что Гарри не сразу решился ее поцеловать; а когда он все же попытался сделать это, она покраснела и отстранилась, хотя охотно приняла подобное приветствие и даже сама тому способствовала, едва только они остались наедине. Молодой лорд заметно подрос и наружностью стал походить на своего бравого отца, но глаза у пего были материнские; сама леди Каслвуд тоже как будто выросла с тех пор, как Гарри видел ее в последний раз, осанка ее сделалась горделивее, стан округлился, в чертах, все так же исполненных кротости и дружелюбия, появилось что-то властное и решительное, чего не было прежде в милом и ясном облике, который столь преданно хранил в своей памяти Гарри. Когда она заговорила, новые потки в ее голосе, глубокие и печальные, так поразили Эсмонда, что при первых же словах приветствия он изумленно поднял на нее глаза, но она тотчас же опустила свои и все время упорно избегала встречаться с ним взглядом. Словно какое-то глубокое и тайное горе слышалось в этом низком волнующем голосе, отражалось во взгляде печальных светлых глаз, и от этого неизъяснимая тревога проникла в душу Эсмонда. Миледи довольно холодно его приветствовала, чем причинила немалую боль юноше, который готов был упасть на колени и целовать край ее платья, так искренне и пылко было его уважение, его благоговение перед нею; и он с трудом отвечал на вопросы, которые она также не вполне уверенно принялась ему задавать: хорошо ли ему в Кембридже? Не слишком ли много сил отнимает учение? Она надеется, что нет. Он очень вырос и выглядит отлично.

- У него усы! - закричал Фрэнк Эсмонд.

- А почему он не в парике, как лорд Мохэи? - спросила мисс Беатриса. Милорд говорит, что теперь никто не носит своих волос.

- Вам, я думаю, лучше всего будет в вашей прежней комнате, - сказала миледи. - Кажется, домоправительница уже приготовила ее для вас.

- Да ведь вы, матушка, сами десять раз заходили туда в эти три дня! воскликнул Фрэнк.

- Да, да, и цветов она нарвала, из тех, что вы посадили у меня в садике, - помните, давным-давно, когда я была еще маленькой девочкой, подхватила мисс Беатриса, привстав на цыпочки. - Нарвала и поставила к вам на подоконник.

- Помню, когда вы поправлялись после болезни, вы часто говорили, что любите розы, - сказала миледи, сама зардевшись, как роза. Все вместе отправились проводить Гарри Эсмонда в его комнату; дети бежали впереди, Гарри, подав руку своей госпоже, следовал за ними.

Старую комнатку заботливо приукрасили и убрали к его приезду. На окне стояли цветы в фарфоровой вазе, а на кровати лежало новое покрывало работы самой миледи, как поспешила сообщить болтушка Беатриса. В очаге потрескивало пламя, хотя уже наступил июнь. Должно быть, миледи нашла, что в комнате недостаточно тепло. Все было сделано для того, чтобы ему было хорошо и уютно. \"Вы теперь уже не паж, а джентльмен и наш кузен и будете всюду ходить вместе с отцом и матушкой\", - сказали дети. И, оставшись один, в порыве любви и признательности, переполнивших его сердце, он бросился на колени подле своей узкой кроватки и призвал благословение божие на тех, кто был так добр к нему.

От детей, которые всегда выдают домашние тайны, он скоро узнал все, что произошло в семье за это время. Папенька два раза ездил в Лондон. Он теперь часто отлучается из дому. Он возил Беатрису в Вестлендс, и оказалось, что она выше ростом второй дочери сэра Джорджа Харпера, хоть та двумя годами старше. Он возил Беатрису и Фрэнка в Беллминстер, и Фрэнк победил сына лорда Беллминстера в кулачном поединке - об этом, смеясь, рассказывал Эсмонду и сам милорд. У него теперь часто гостят разные джентльмены, и он выписал из Лондона новую игру; игра французская, называется бильярд, - говорят, французский король мастер играть в нее; а вдовствующая леди Каслвуд прислала Беатрисе подарок; а отец завел новый кабриолет с двумя маленькими лошадками, которыми правит сам, а в карете теперь ездит только матушка; а доктор Тэшер - противный старый ворчун, и они не хотят у него учиться, и отец позволил бы им не учиться, он всегда смеется, когда застает их за книгами, но матушка хочет, чтобы они были ученые, и сама учит их разным наукам, и потом \"папенька, по-моему, не любит маменьку\", - сказала мисс Беатриса, широко раскрыв свои и без того большие глаза. За этой болтовней она успела совсем близко подойти к Гарри Эсмонду, усесться к нему на колени и внимательно рассмотреть все подробности его одежды и все достоинства и недостатки его некрасивого лица.

- Ты не должна говорить, что отец не любит маменьку, - вступился ее брат, услышав ее признание. - Маменька никогда так не говорит и тебе тоже запретила.

Итак, вот отчего глаза леди Каслвуд подернулись грустью, а в голосе задрожали жалобные нотки. Кому не знаком этот взгляд, в котором угасло пламя любви, некогда его оживлявшее, кто не видал потухших светильников, некогда заботливо подрезанных и заправленных маслом? У каждого мужчины в доме они найдутся. От подобных живых укоров самые роскошные покои кажутся пустыми и унылыми: вид такого лица зловещей тенью омрачает наши солнечные дни. Так взаимные клятвы, и призывы к небесам, и таинство брака, и нежное доверие, и любовь, столь пылкая и верная, что, казалось бы, она должна жить вечно, все это оказывается бессильным; любовь умирает, вопреки священнику и брачному обету; и не раз мне думалось, что должно бы ввести для нее заупокойную службу, и соборование, и abi in расе {Иди с миром (лат.) - слова отходной молитвы.}. Как все, что смертно, любовь имеет свой путь - свое начало, рост и гибель. Она зацветает, распускается на солнце, блекнет и увядает. Стрефон и Хлоя томятся врозь, в упоении соединяются, и вот уже слышно, что Хлоя рыдает, а Стрефон сломал на ее спине свой посох. Можно ли починить его так, чтобы не было видно следов перелома? Никакие жрецы Гименея, никакие заклинания богов не возвратят его целость!

Очнувшись от грез, книг и честолюбивых видений, в которых прошли для него эти два года, Гарри Эсмонд тотчас же по возвращении домой попал в самую гущу подлинной жизненной трагедии, которая взволновала и захватила его несравненно более всей университетской науки. Люди, которые были ему дороже всего на свете и которым более всего он был обязан, не давали друг другу счастья. Кротчайшая и благороднейшая из женщин терпела несправедливость и втайне проливала слезы; человек, который своим пренебрежением, если не грубостью, заставлял ее страдать, был покровитель и благодетель Гарри. В доме, где вместо священного пламени любви поселился разлад, все проникается лицемерием, и каждый лжет другому. Лжет муж (а в иных случаях жена), надевая перед гостями личину благодушия или учтивости. Лжет жена (ведь это ее долг, лгать и улыбаться, как бы ее больно ни били), глотает слезы и лжет своему господину и повелителю; лжет, когда поучает маленького Джеки любить папеньку, лжет, когда убеждает дедушку, что вполне счастлива. Лгут слуги, стоя с непроницаемыми лицами за креслами господ и притворяясь, будто не замечают ссоры; и так от утра до отхода ко сну жизнь проходит в притворстве. А напыщенные глупцы называют это соблюдением добрых нравов и приводят Бавкиду и Филемона в качестве примера достойной жизни.

Если миледи пи словом не обмолвилась Гарри Эсмонду о своих горестях, то милорд оказался отнюдь не столь сдержан; слегка подвыпив, он весьма откровенно высказал все, что у него было на душе, и, как водится, не слишком стесняясь в выражениях, советовал Гарри избегать женщин, называя их всех обманщицами, шлюхами, потаскухами и иными недвусмысленными именами. Впрочем, должно признаться, что это было в обычае тех лет, и я не припомню в мое время пи одного из сколько-нибудь известных писателей (за исключением бедного Дика Стиля), который не говорил бы о женщине как о рабыне и не обходился бы с ней соответственным образом. Мистер Поп, мистер Конгрив, мистер Аддисон, мистер Гэй - все они пели одну и ту же песню, и каждый на свой лад, в зависимости от особенностей натуры и воспитания; пуще же всех усердствовал в нападках доктор Свифт, который ни в словах, ни в поступках не знал к женщинам пощады.

На мой взгляд, ссоры и взаимная неприязнь между супругами возникают большей частью, когда муж с яростью и негодованием обнаруживает, что его раба и законная половина, долженствующая исполнять всякую его прихоть и обязанная брачным обетом к послушанию и уважению, превосходит его по своим нравственным качествам, и что из них двоих ему, а не ей, более подходила бы подчиненная роль; в подобном противоречии следовало, верно, искать истинную причину недовольства милорда своей супругой. После того как он покинул ее, она стала задумываться, и выводы были не в его пользу. Когда погашен светильник любви, о котором недавно шла речь, и мы при дневном свете взглянем на картину, какой жалкой пачкотней она нам представляется, каким грубым подобием истины! Как вы думаете, сколько мужей и жен пришли к этому откровению? И если женщине тяжело увидеть себя прикованной на всю жизнь к мужлану и вынужденной любить и почитать тупицу, еще хуже приходится, быть может, мужчине, когда у него закралась смутная мысль, что его рабыня и служанка на самом деле во многом его превосходит, что женщина, исполняющая его приказания и повинующаяся его прихотям, должна бы повелевать им, что она способна думать о тысяче вещей, недоступных его неповоротливому мозгу, и что вот в этой голове, что покоится рядом с ним на подушке, живет тысяча чувств, непостижимых мыслей, скрытых мук презрения и гнева, о которых он только смутно может догадываться, когда они мельком отразятся в ее глазах; что там таятся сокровища любви, обреченные на гибель, потому что некому подобрать их; нежные мечты и прекрасные видения, которые могли бы распуститься пышным цветом; быстрый ум, который мог бы засверкать, точно алмаз, если б на пего упал луч солнца; и тиран, владеющий всеми этими богатствами, не дает им выйти наружу, загоняет, точно невольников, в темницу и приходит в неистовство оттого, что узница бунтует, что подданная непокорна и упряма. Итак, в Каслвуд-холле угас светильник, и его господин и госпожа увидели друг друга такими, какими были на самом деле. Болезнь жены и урон, нанесенный ее красоте, расхолодили супружеский пыл милорда; себялюбие и вероломство мужа развеяли наивные мечты миледи о любви и уважении. Любовь! Кто же станет любить то, что низменно и неприглядно? Почет! Кто же станет почитать то, что грубо и порочно? Никакие брачные обеты, данные перед всеми пасторами, кардиналами, муллами и раввинами мира, не могут понудить жену к выполнению столь чудовищных требований. И супруги жили каждый своей жизнью; женщина находила отраду в возможности любить и пестовать своих детей (которых она по доброй воле ни на миг от себя не отпускала) и благодарила судьбу за то, что ей удалось спасти эти сокровища от крушения, в котором погибла лучшая часть ее сердца.

Дети в отсутствие Гарри не имели иных учителей, кроме своей матери да еще доктора Тэшера, от случая к случаю учившего их слову божию, однако же достигли успехов, каких трудно было ожидать при столь кротком и снисходительном наставнике, как леди Каслвуд. Беатриса пела и танцевала, точно нимфа. Одним из любимейших удовольствий отца было слушать после обеда ее пение. Она командовала всем домом с величественным видом императрицы, что смешило и умиляло ее родителей. Она давно уже узнала цену своим блестящим глазам и пробовала свое кокетство in corpore vili {На презренном теле (лат.).}, на селянах и окрестных сквайрах, покуда не пришла еще пора готовиться к покорению великосветского общества. К приезду Гарри Эсмонда она повязала новую ленточку, строила ему глазки и дарила его улыбками к немалой забаве молодого человека и полному восторгу милорда, который громко хохотал, по своему обыкновению, и всячески поощрял ее бесчисленные ужимки. Леди Каслвуд наблюдала за дочерью сосредоточенным и печальным взглядом: девочка нередко бывала дерзка с матерью, но в то же время скора на уверения в любви и обещания исправиться; она всегда была готова удариться в слезы (после легкой ссоры, вызванной ее же неблагоразумием), чтобы вернуть расположение маменьки: и не задумывалась тут же навлечь на себя недовольство доброй леди новыми изъявлениями своего неугомонного тщеславия. От грустного взгляда матери она укрывалась на коленях отца, поощрявшего ее раскатами пьяного хохота. Она умела натравить одного на другого и радовалась, маленькая плутовка, раздорам, которые так рано научилась сеять.

Юного наследника Каслвуда и мать и отец баловали донельзя. Он принимал их ласки, как и всякий мужчина, словно имел на это неотъемлемое право. У него были свои соколы, свой спаниель, свой пони и свои гончие. Он научился ездить верхом, пить и стрелять птицу в лет; у него была целая маленькая свита из сыновей лесничего и егеря, как и подобает наследнику титула, имеющему перед глазами пример своего высокородного отца. Если у него болела голова, миледи приходила в такое волнение, точно чума объявилась в доме; милорд же хохотал и отпускал обычные свои грубоватые шутки (правда, это случалось чаще всего назавтра после праздника и неумеренного потребления мясного пирога) и говорил с прибавлением крепкого словца: \"Черт подери, Гарри Эсмонд, погляди, как миледи суетится из-за мигрени Фрэнка. Было время, мой мальчик (передай-ка мне кубок, Гарри), когда она точно так же беспокоилась, если болела голова у меня. Теперь моя головная боль ее не тревожит. Все они таковы, женщины, - верь мне, Гарри, - все обманщицы в душе. Держись своего колледжа, держись пунша и эля и никогда не гляди на женщину, если она лицом чуть получше старой судомойки. Вот тебе мой совет\".

У милорда вошло в обычай отпускать подобные шутки за столом, в присутствии жены и детей. Порой миледи делала вид, что не замечает этих тяжеловесных выпадов, порой они попадали в цель, заставляя бедную жертву содрогаться (это видно было по ее вспыхнувшему лицу, по глазам, наполнившимся слезами), порой, наконец, они приводили ее в такой гнев, что в ответ на особенно неуклюжий сарказм она нетвердым голосом делала какое-нибудь язвительное замечание. Невесело жилось этой супружеской чете; невесело было и тем, кто жил с ними рядом. Как жаль, что юношеская любовь и верность кончаются разочарованием и озлоблением! Не редкость встретить молодых супругов, любящих друг друга; но поистине достойнейшее зрелище любящие пожилые супруги. Гарри Эсмонд сделался поверенным обеих сторон вернее сказать, милорд поверял юноше свои горести и обиды (в которых, по правде говоря, сам был повинен), а огорчения миледи Гарри угадывал чутьем; его нежная привязанность к ней позволяла ему проникать взглядом сквозь личину притворства, под которой леди Каслвуд угодно было скрывать свои истинные чувства, и видеть, как болит ее сердце, в то время как губы складываются в улыбку. Нелегкое это бремя для женщины - маска, которую свет принуждает ее надевать. Но нет преступления более тяжкого, нежели преступление той, которая, будучи угнетена и несчастлива, обнаружит это перед светом. Свет беспощаден в своем желании видеть одни лишь веселые лица; и наши женщины, подобно малабарским вдовам, принуждены с раскрашенным и улыбающимся лицом всходить на костер рядом с телом мужа, причем родичи наперебой побуждают их к выполнению долга и своими рукоплесканиями и одобрительными криками заглушают их жалобные вопли.

Так, почти незаметно для самого себя, Гарри Эсмонд оказался посвященным в семейную тайну своих покровителей. Все обстоятельства ее складывались у него на глазах еще два года назад, но тогда он был слишком молод, чтобы понимать; книги, размышления и жизненный опыт сделали его взрослей; и одна из сокровеннейших печалей жизни, никогда не знавшей истинного счастья, раскрылась перед ним теперь, требуя от него понимания и сочувствия горю, которому он бессилен был помочь.

Здесь уже упоминалось о том, что милорд не пожелал ни присягнуть на верность новому королю, ни занять свое место среди пэров Ирландии, где у него были земли, принадлежавшие ему, впрочем, только на бумаге; он также отказался от звания пэра Англии, которым правительство короля Вильгельма пыталось купить его преданность. Последнее он мог бы принять и, наверное, принял бы, если б не настойчивые увещания жены, которая пользовалась большею властью над убеждениями мужа, нежели над его поступками, и которая, будучи женщиной честной и прямодушной и зная лишь одну веру и один закон, ни за что не согласилась бы нарушить верность царственным изгнанникам или признать иного государя, кроме короля Иакова; и хотя она соблюдала догмат покорности властям предержащим, но твердо стояла на том, что никакой соблазн не заставит ее признать принца Оранского законным монархом или допустить, чтобы ее супруг пошел на это. Итак, лорд Каслвуд почти до конца своих дней оставался в числе неприсягнувших, хотя подобная жертва стоила ему немалых огорчений и способствовала подчас его дурному расположению духа.