- По какому случаю, Рэйчел? - спросил он, подставляя слуге свой пустой кубок.

- Нынче двадцать девятое декабря, - молвила миледи, обратив к Эсмонду взор, исполненный благодарности, - я пью за Гарри - да благословит его бог за спасение моего мальчика.

Милорд пристально поглядел на Гарри и осушил свой кубок, но тотчас же отставил его, с силой стукнув по столу, потом как-то странно застонал, встал и поспешно вышел из комнаты. Что бы это могло значить? Все мы чувствовали, что какое-то глубокое горе гложет его.

То ли осмотрительность милорда поправила его денежные дела, то ли он вдруг получил наследство, позволившее ему развернуться не в пример прошлому, когда и скромный уклад жизни превышал скудные средства семьи, - этого Гарри Эсмонд не знал, но каслвудский дом велся нынче куда на более широкую ногу, чем в первые годы после того, как его милость унаследовал титул. В конюшнях прибавилось лошадей, в замке - слуг, и гораздо больше гостей приезжало и уезжало, нежели раньше, когда даже при самом бережливом ведении хозяйства нелегко было поддерживать дом, как подобало званию его милости, и оберегать поместье от долгов. И, даже не отличаясь проницательностью, можно было увидеть, что многие из новых посетителей Каслвуда не слишком по душе его хозяйке; не то чтобы она отказывала им в обычном для нее радушии и ласке, но это были люди, которые не могли являться для нее желанными гостями и чье общество столь благородная и взыскательная леди едва ли могла счесть подходящим для своих детей. Приезжали окрестные гуляки-сквайры, которые орали песни у нее под окнами, перепившись пуншем и элем милорда; приезжали офицеры хекстонского гарнизона, которые вели при нашем маленьком лорде такие разговоры и так усердно учили его пить и сквернословить, что бедная леди постоянно дрожала за своего сына. Эсмонд пытался утешить ее, ссылаясь на то, что было ему известно из опыта его университетской жизни: что всякому мужчине приходится рано или поздно узнать и подобное общество и подобные разговоры; и случится ли это в двенадцать или в двадцать лет, разница невелика - юноши, которые позднее других отрываются от материнской юбки, нередко становятся самыми беспутными повесами. Но более всего тревожилась миледи Каслвуд за дочь, усматривая серьезный вред для маленькой Беатрисы в чрезмерном баловстве отца; надо сказать, что милорд, особенно с тех пор как начались домашние неурядицы, разгневавшись на детей, не знал удержу в словах, а придя в хорошее расположение, бывал с ними чересчур развязен, чтобы не сказать вульгарен, особенные же опасения ей внушало общество, в которое беспечный лорд вводил девочку.

Неподалеку от Каслвуда находился замок Сарк, и там жила маркиза Сарк, в свое время, как это известно всем, бывшая любовницей короля Карла; в этот-то дом, где, впрочем, бывала едва ли не вся окрестная знать, вздумалось милорду отправиться в гости, и не одному, а с детьми. Детям только того и нужно было, ибо замок славился своей роскошью и гостеприимством. Но миледи полагала, и совершенно справедливо, что дети такой матери, как пресловутая леди Сарк, неподходящие друзья для ее сына и дочери, и высказала свое мнение милорду. Последний, когда встречал противоречие, не затруднял себя выбором выражений; коротко говоря, последовала очередная семейная ссора, и миледи не только была вынуждена уступить, ибо воля супруга - закон, но даже не могла разъяснить детям, ввиду их нежного возраста, что побуждало ее возражать против столь заманчивого для них развлечения, не могла даже высказать свое неодобрение вслух; более того, ей пришлось испытать немалую боль в душе, когда они вернулись, восхищенные новыми друзьями, нагруженные их подарками, и долгое время только о том и говорит ли, как весело им было в замке Сарк и когда они опять поедут туда. Между тем она предвидела, что с годами это общество будет становиться все более и более опасным для ее дочери, ибо из ребенка Беатриса уже вырастала в женщину и не только красота ее, но и многие недостатки характера увеличивались с каждым днем.

Гарри Эсмонду довелось присутствовать при визите, которым леди Сарк удостоила владелицу Каслвуд-холла; старая маркиза прибыла с большой пышностью, в карете, запряженной шестеркой гнедых лошадей, украшенных голубыми лентами; на каждой подножке сидело по пажу, а перед каретою и за нею ехали вооруженные верховые. И если бы не огорчение, которое испытывал он, зная о тревогах леди Каслвуд, его немало позабавило бы поведение двух противниц - ледяная натянутость младшей леди и непоколебимое благодушие старшей, которая упорно не замечала никаких обид со стороны своей соперницы и не переставала улыбаться, и смеяться, и ласкать детей, и рассыпаться в любезностях по адресу каждого мужчины, каждой женщины, ребенка, каждой собаки, стула и стола в Каслвуде. Ей все здесь нравилось. Она всячески расхваливала детей и выражала сожаление, - кстати не лишенное оснований, что ее собственные отпрыски отнюдь не так хорошо воспитаны, как эти херувимы. Она никогда не встречала такого цвета лица, как у прелестной Беатрисы; впрочем, это и не удивительно для дочери таких родителей; ведь ланиты леди Каслвуд - поистине чудо свежести; и леди Сарк вздохнула от огорчения, что не родилась блондинкой; заметив же Гарри Эсмонда, она с пленительной, хоть и несколько перезрелой, улыбкой принялась восторгаться его умом, который, по ее словам, написан был у него на лбу и в глазах; и заверила всех, что ни за что не решилась бы пригласить его в Сарк, покуда ее дочь не покинула отчий дом.

Глава XII

В недобрый час является к нам милорд Мохэн

Среди всадников, сопровождавших поезд маркизы, было два джентльмена: сын ее, милорд Файрбрэйс, и его друг, милорд Мохэн, которым гостеприимный милорд Каслвуд оказал самый радушный прием. Лорд Файрбрэйс был довольно убогий телом и духом молодой дворянин, невысокого роста и ограниченных дарований, судя по беседе, которую имел с ним юный Эсмонд; зато его друг обладал весьма привлекательной наружностью, и его bel air {Изящество (франц.).} и благородная и воинственная осанка, согласно светской хронике, уже обеспечили ему победу над несколькими прославленными красавицами. Он сражался и побеждал во Франции и во Фландрии, проделал с принцем Баденским Дунайский поход и присутствовал при освобождении Вены от турецкого нашествия. О своих боевых подвигах он говорил полушутя, с мужественной непринужденностью солдата, чем покорил сердца своих каслвудских слушателей, мало привычных к столь приятному обществу.

Милорд и слушать не хотел о том, чтоб отпустить этих благородных гостей до обеда, и увлек джентльменов за собой, оставив маркизу и ее дочь на попечении жены. Они заглянули в конюшни, где милорд Мохэн похвалил лошадей, хотя хвалить было нечего; обошли кругом старый замок и сад и воскресили в памяти осаду времен Оливера; сыграли в лаун-теннис на старом корте, и милорд Каслвуд побил лорда Мохэна, который сказал, что предпочитает эту игру всем другим и непременно приедет в Каслвуд снова, чтобы отыграться. После обеда играли в шары и пили пунш в тени деревьев и к вечеру расстались задушевными друзьями; лорд Каслвуд расцеловал младшего лорда перед тем, как тот вскочил в седло, и заявил, что в более приятном обществе ему еще не доводилось бывать. Весь вечер, покуривая свою обычную трубку, милорд не переставал расхваливать Гарри Эсмонду своего нового друга и прервал это занятие лишь тогда, когда настолько захмелел, что утратил способность связно выражать свои мысли.

Поутру, за завтраком, разговор снова зашел о том же, и, когда миледи заметила, что речам и манерам лорда Мохэна присуща чрезмерная вольность, заставляющая относиться к нему с недоверием, милорд разразился обычными своими насмешками и проклятиями; закричал, что никогда не может никого похвалить, будь то женщина, мужчина или животное, без того чтобы не вызвать ее ревность, что Мохэн - приятнейший кавалер в Англии, что он надеется, покуда они соседи, видеться с ним как можно чаще и что он передаст самому Мохэну мнение о нем миледи Недотроги.

- Не спорю, - сказала леди Каслвуд, - он и мне показался занимательным собеседником. Таких я не часто встречала. Правда, разговор его я нашла чересчур вольным; не самые слова, но скрытый их смысл.

- Вздор! Ваша милость знает свет очень мало, - возразил ей супруг, - и притом мы все так же разборчивы, как были в пятнадцать лет.

- Когда мне было пятнадцать лет, вы в том не видели беды.

- Черт возьми, сударыня, вы уж, кажется, выросли из детских фартучков. А кроме того, это мое дело - выбирать общество для моей жены! - воскликнул милорд, стукнув кулаком по столу.

- Я никогда в этом не сомневалась, Фрэнсис, - отвечала миледи и с этими словами присела перед ним в грациозном поклоне, который, выражая послушание, в то же время не лишен был вызывающе-насмешливого оттенка; и наблюдатель, подобно Гарри Эсмонду, близко к сердцу принимающий счастье этих двух людей, мог бы видеть в эту минуту, как невозвратно далеки они друг от друга, какая пропасть разлада и отчуждения легла между ними.

- Разрази меня бог! Мохэн - душа-человек, каких не сыщешь во всей Англии; и я стану приглашать его к нам хотя бы для того, чтобы досадить этой женщине. Видал ты подобную замороженную наглость, Гарри? - вскипел милорд; лицо его побагровело, и, сжав кулаки, он продолжал бушевать: - Вот она всегда так. Меня ни во что не ставят в собственном доме. Я должен быть холопом этой пасторской дочки. Проклятие! Уж лучше б она швыряла в меня посудой, чем глядеть с этакой усмешечкой. Напускает на Себя важность, чтобы срамить меня перед детьми; да что! я готов поклясться, она рассказывает Фрэнку и Беате, что их отец закоренелый грешник, и учит их презирать меня.

- Сколько мне приходилось слышать, сэр, миледи никогда не говорит о вас иначе, как с уважением, - возразил Гарри Эсмонд.

- Конечно, нет, черт возьми! Уж лучше б она говорила! Но как бы не так. Презирает меня, а сама молчит, рта не раскроет. Сторонится меня, точно зачумленного. Клянусь богом, было время, когда она не так уж боялась этой чумы. Стоило мне появиться, бывало, как девица вся закраснеется от радости, - так и вспыхнет, клянусь богом! И знаешь, что она тогда говорила, Гарри? Как-то я вздумал пошутить над ее красными щеками, а она мне в ответ: \"Я как в Сент-Джеймском дворце - вывешиваю красные флаги к приезду моего короля\". Это я, значит, король, понимаешь? А теперь - полюбуйся на нее! Я уверен, она обрадовалась бы, если б я умер; да я и умер для нее - еще пять лет тому назад, когда вы все болели оспой; она так и не простила мне, что я уехал из дому.

- Право, сэр, хоть это и нелегко было простить, но, мне кажется, госпожа простила вам, - сказал Гарри Эсмонд. - Я помню, с каким волнением дожидалась она возвращения вашей милости и как печально отвернулась, встретив ваш холодный взгляд.

- Черт подери! - закричал милорд. - Что ж, я должен был сидеть и ждать, пока и сам не подхвачу оспу? Что пользы было бы в том? Я грудью встречу любую опасность, но если эта опасность бессмысленна - нет, нет! Благодарю покорно. А потом - ты качаешь головой, пастор Гарри, и я отлично знаю, что ты хочешь сказать. Была у нее еще другая... другой повод рассердиться. Но разве жена не может простить мужу, если он даже немного сбился с пути? Что ж ты думаешь, я святой?

- О, нет, сэр, я этого не думаю, - сказал Гарри, улыбаясь.

- С тех самых пор моя жена стала холодна, как чаринг-кросская статуя. Верь мне, Гарри, она не из тех, которые прощают. Она мне всю жизнь отравила своей холодностью, это от нее я ищу спасения за пуншевой чашей или в разъездах по округе. При ней и дети - не мои дети, а ее. Только когда ее нет поблизости, когда не чувствуешь этого противного холодного взгляда, от которого мурашки бегут по спине, только тогда дети подходят ко мне, и я хоть могу поцеловать их. Потому-то я и езжу с ними в чужие дома, Гарри, что там никто не мешает мне любить их. Эта гордячка своей добродетелью просто убивает меня. Добродетель! Нет, настоящая добродетель умеет прощать; настоящая добродетель не думает только о том, как бы себя сохранить, а заботится о счастье других. Да разрази меня бог, что нужды, если и получишь иной раз рубец, помогая другу в беде?

. Тут милорд снова стукнул кулаком по столу и отхлебнул добрую половину кубка. Гарри Эсмонд слушал его молча и вспоминая, как этот самый проповедник бескорыстного самопожертвования бежал от болезни, которую так мужественно перенесла миледи и которая привела к роковому разладу в жизни всех обитателей этого дома. \"Как хорошо мы умеем поучать, - думал молодой человек, - и как каждому из нас недалеко ходить за примером для собственной проповеди. Во всяком споре у каждого есть что сказать, и оба правы или оба виноваты, если угодно!\" Сердце Гарри сжималось при мысли о сомнениях и муках, терзавших его доброго, честного и мужественного друга и покровителя.

- Поистине, сэр, - сказал он, - я от души желал бы, чтоб моя госпожа услышала те речи, которые вы говорите мне; она узнала бы тогда многое, что сделало бы ее жизнь легче и счастливее. - Но милорд отвечал насмешками, приправив их, по обыкновению, бранью; он сказал, что пастор Гарри славный малый, но что до женщин, то все они одинаковы - все потаскухи и притом бессердечны. Так человек, разбив драгоценную вазу, попирает ногами ее осколки. Быть может, она уже непригодна - пусть; но кто должен был заботиться об ее сохранности и кто не уберег ее?

Проникнув в истинное расположение духа милорда и увидя, что сердце его, в котором жива еще немалая доля прежней любви, готово раскрыться для жены, если б только она того пожелала, Гарри, который охотно отдал бы жизнь за счастье своей благодетельницы и ее мужа, задумался над тем, нельзя ли помочь примирению этих двух людей, самых дорогих для него на свете. Он стал прикидывать, как бы ему хотя отчасти поделиться мыслями со своей госпожой и дать ей понять, что, по его, Гарри, убеждению, муж по-прежнему уважает и даже любит ее.

Но задача оказалась не из легких, что ему пришлось признать при первой же попытке разговора, начатого в весьма серьезном и внушительном тоне (ибо долголетней преданностью и неоднократно доказанной любовью он заслужил себе в доме некоторый авторитет). В словах, которые должны были бы произвести впечатление, ибо шли поистине от сердца говорившего, он попытался весьма осторожно намекнуть обожаемой госпоже, что, думая о муже дурно, она тем самым наносит ему непоправимый вред и что счастье всей семьи зависит от исправления этой ошибки.

Леди Каслвуд, обычно столь кроткая и сдержанная, все слушавшая с улыбкой и ласковым вниманием, вспыхнула в ответ и, встав со своего места, смерила юного Эсмонда взглядом, исполненным надменности и гнева, каких он никогда у нее не видел. Казалось, сейчас это была совсем другая женщина; она походила на принцессу, оскорбленную вассалом.

- Слыхали вы от меня когда-нибудь хоть слово в поношение милорда? почти прошипела она, притопнув ногой.

- Никогда, - сказал Эсмонд, опуская глаза.

- Уж не по его ли поручению вы являетесь ко мне - _вы?_ - спросила она.

- Видеть вас и милорда в добром мире и согласии - самое большое мое желание на свете, - отвечал Гарри, - и я принял бы любое поручение ради этой цели.

- Значит, вы посредник милорда, - продолжала она, не обращая внимания на его слова. - Вам поручено уговорить меня снова вернуться в рабство и сообщить мне, что милорд милостиво возвращает своей прислужнице благосклонность. Должно быть, Ковент-Гарден наскучил ему, оттого он решил вернуться домой и, пожалуй, ждет, что в честь его возвращения заколот будет упитанный телец.

- Тому есть пример, как мы знаем, - сказал Эсмонд.

- Да, но то был блудный сын, а милорд не сын мне. Он первый оттолкнул меня. Он разбил наше счастье, а теперь хочет, чтобы я склеила его. Он показал мне себя таким, каков он есть, а не каким виделся мне. Он являлся перед моими детьми, едва держась на ногах от выпитого вина, покидал семью ради завсегдатаев кабаков и вертепов, убегал из дому в город, к городским друзьям, а теперь, когда они ему надоели, он возвращается сюда и думает, что я на коленях буду приветствовать его! И вас он избирает своим послом. Какая честь для вас! Поздравляю вас с новой должностью, monsieur!

- Это и в самом деле было бы честью для меня и величайшим счастьем, если б я мог надеяться помирить вас с милордом, - возразил Эсмонд.

- Что ж, сэр, сейчас, я полагаю, ваша миссия выполнена. Мне она не кажется столь благородной. Не знаю, что так изменило ваш образ мыслей, кембриджская ли премудрость или течение времени, - продолжала леди Каслвуд все тем же язвительным тоном. - Быть может, и вы стали любителем выпить и научились икать над чашей вина или пунша - не знаю, какой напиток предпочитает ваша честь. Быть может, и вы заворачиваете в \"Розу\" но пути в Лондон и завели знакомство в \"Ковент-Гардене\". Мой привет, сэр, милорду и его послу, господину и... и его лакею.

- Великий боже! Сударыня! - воскликнул Гарри. - В чем моя вина, что вот уже второй раз вы так оскорбляете меня? Хотите вы, чтоб я устыдился того, чем до сих пор был горд, - того, что я живу вашими щедротами? Вы знаете хорошо, что возможность принимать от вас благодеяния - для меня радость, выше которой может быть только возможность оказать услугу вам (хотя бы это стоило мне жизни). Что я вам сделал, жестокосердая женщина, что вы так безжалостно казните меня?

- Что вы сделали? - повторила она, безумными глазами глядя на Эсмонда. - Да ничего - ничего такого, о чем бы вы знали, Гарри, или чему могли бы помочь. Зачем, - продолжала она после некоторого молчания, - вы принесли в дом заразу из деревни? Это случилось не по вашей вине, я знаю. Кто из нас может угадать, что замыслил рок? Но до той поры все мы были счастливы, Гарри.

И Гарри ушел после этого разговора, продолжая думать, что отчуждение между его покровителем и обожаемой госпожой можно преодолеть и что в глубине души оба они искренне привязаны друг к другу.

Покуда лорд Мохэн находился по соседству, дружба между обоими лордами росла с каждым днем; дошло до того, что милорд просто дышать не мог без своего нового приятеля. Они вместе охотились, вместе выпивали, играли в шары и в лаун-теннис; лорд Каслвуд то и дело отправлялся провести денек-другой в замке Сарк, а возвращаясь, привозил с собой лорда Мохэна в Каслвуд, где его милость поистине сумел сделаться для всех желанным гостем: всегда у него была наготове шутка или новая игра для детей, запас городских новостей для милорда, комплименты, музыкальные новинки и изысканный beau language {Изящный разговор (франц.).} для миледи и для Гарри Эсмонда, который никогда не уставал слушать его рассказы о походах и о жизни в Вене, Париже, Венеции и других славных городах Европы, где ему доводилось бывать и в военное и в мирное время. Он пел под клавикорды миледи и играл с милордом в карты, триктрак или же в новую игру - бильярд (неизменно его обыгрывая); при этом всегда был отменно весел и держался с особенной, мужественной грацией, которая, быть может, слегка отдавала казармой и лондонской Эльзасией, но не лишена была особой прелести и сразу обличала в нем джентльмена; в обращении же с леди Каслвуд являл всегда столько почтения и преданности, что она вскоре избавилась от неприязненного чувства, которое он внушал ей на первых порах, и даже спустя короткое время стала заботиться о спасении его души и, надеясь обратить его в истинную веру, снабжала его благочестивыми книгами, которые он обещал прилежно читать. С нею милорд беседовал о своем намерении исправиться, покинуть город и двор, купить по соседству клочок земли и зажить тихой, спокойной жизнью, хотя нужно сознаться, что, когда оба лорда, отобедав, оставались вдвоем за бутылкой бургундского, они вели беседы совсем иного толка, а об обращении лорда Мохэна и думать забывали. Когда они принимались за вторую бутылку, Гарри Эсмонд обычно покидал эту пару благородных пьяниц, которые хоть и не слишком стеснялись его присутствием (святое небо! сколько разнообразнейших историй об Эльзасии и Спринггардене, о тавернах и игорных домах, о придворных дамах и театральных прелестницах оставили в его памяти эти благочестивые беседы!), хотя, повторяю, они не стеснялись присутствием Эсмонда, но все же, видно, рады были от него избавиться и тут же откупоривали еще бутылку, а затем брались за карты, а затем лорд Мохэн отправлялся в гостиную миледи, предоставив собутыльнику отсыпаться в одиночестве.

В те времена было правилом чести для светского кавалера, ставя на лошадь или садясь за карты или кости, не считать своих выигрышей и проигрышей; и по лицам наших двух лордов после игры никогда нельзя было угадать, кому из них посчастливилось, а кому не повезло. Когда же миледи намекала милорду, что, по ее мнению, он играет чересчур много, он только нетерпеливо фыркал в ответ и клялся, что в игре между джентльменами шансы всегда равны, если только не прерывать игру раньше времени. А уж того, чтоб эти двое прервали ее раньше времени, опасаться не приходилось. Светский человек той поры часто проводил четверть своего дня за картами, а другую четверть за выпивкой; и не раз случалось мне встречать молодого щеголя, признанного умника, острослова, наделенного множеством талантов, который был бы поставлен в тупик необходимостью написать что-либо, кроме собственного имени.

Среди людей, склонных к раздумью, не найдется ни одного, кто, оглядываясь на свое прошлое, не увидел бы там каких-нибудь происшествий, которые, как ничтожны ни казались они в свое время, изменили и повернули по-другому всю его судьбу. У каждого из нас, как у короля Вильгельма, по образному выражению господина Массильона, есть свой grain de sable {Песчинка (франц.).}, из-за которого рискуешь споткнуться, а то и вовсе упасть; так случилось, что пустое, сказанное на ветер слово, капризная выходка избалованного ребенка обрушила целую лавину горя и бедствий на семейство, к которому принадлежал Гарри Эсмонд.

Приехав домой в милый сердцу Каслвуд на третьем году своего ученья в университете (где он успел достигнуть некоторого отличия, ибо латинская поэма, сочиненная им на смерть герцога Глостера, сына принцессы Анны Датской, удостоилась медали и открыла ему доступ в общество избранных университетских умов), Эсмонд нашел, что его маленькая приятельница и ученица Беатриса переросла свою мать и превратилась в стройную и прелестную девочку-подростка, у которой на щеках цвели розы здоровья, глаза сияли, как звезды в лазури, бронзовые волосы вились над прекраснейшим в мире юным челом, а осанка и выражение надменного и прекрасного лица напоминали знаменитую античную статую Дианы-охотницы - горделивую, быструю и властную, разящую насмерть стрелами и взглядом. Гарри в изумлении созерцал юную красавицу, мысленно сравнивая ее с Артемидой, чей колчан и звенящий лук несут гибель детям Ниобеи; временами, однако, она казалась ему застенчивой и нежной, точно Луна, кротким светом озаряющая Эндимиона. Это прекрасное создание, эта юная сияющая Феба далеко еще не распустилась в своем полном блеске; но наш молодой школяр, у которого голова была полна поэтических грез, а сердце билось неосознанными, быть может, желаниями, был ослеплен лучами этого восходящего светила и готов взирать на нее (пусть лишь как на \"звезду, что всех затмила блеском в недостижимой высоте\") с беспредельным восторгом и удивлением.

Она всегда, с самого нежного возраста, была кокеткой и привыкла испытывать действие своих капризов и ревнивых вспышек, прихотливых шалостей и ласковых улыбок на всех, кто только оказывался вблизи нее; она стравливала нянек в детской и строила глазки конюху, едучи на крупе его лошади. Она была любимицей и тираном отца и матери. С каждым из них она втайне вела нескончаемую и сложную игру: то расточала ласки, то становилась холодна; если нужно, пускала в ход слезы, улыбки, поцелуи, лесть; когда мать - что случалось нередко - сердилась на нее, она бежала к отцу и, укрывшись под его защитой, продолжала донимать свою жертву; когда же оба они бывали недовольны ею, она переносила свою нежность на слуг или выжидала удобного случая вернуть расположение родителей, рассмешив их какой-нибудь неожиданной выходкой или умилостивив покорностью и деланным смирением. Она была saevo laeta negotio {Рада злую игру играть (лат.).}, подобно той непостоянной богине, которую воспел Гораций и чьей \"злобной радости\" посвятил столь благородные строки один из наших великих поэтов, ибо даже он, при всем своем мужестве и славе, не нашел в себе силы противостоять женскому коварству.

Года за три до того она, в ту пору всего лишь десятилетнее дитя, едва не рассорила Гарри Эсмонда с его приятелем, добродушным, флегматичным Томасом Тэшером, в жизни ни с кем не затевавшим ссоры, пересказав последнему какую-то глупую шутку, которую Гарри отпустил на его счет (то была пустяковая и безобидная насмешка, но у двух старых друзей дело чуть не дошло до рукопашной, и я думаю, что это особенно понравилось бы виновнице происшествия); с тех пор Том всегда норовил держаться от нее подальше; это внушало ей уважение, и она всячески старалась подольститься к нему при встрече. Гарри уломать было легче, ибо он больше любил девочку. Если ей случалось напроказить, наговорить дерзостей или чемнибудь обидеть своих друзей, она не пыталась загладить вину признанием или раскаянием, но вовсе отпиралась от нее, так упорно и так, казалось бы, бесхитростно отстаивая свою правоту, что невозможно было усомниться в ее доводах. Покуда она была ребенком, дело ограничивалось проказами; но с возрастом присущая ей сила становилась все более пагубной - так котенок сперва играет мячом, а после, выпустив когти, бросается на птичку. Но не следует воображать, что все эти наблюдения были сделаны Гарри Эсмондом в тот ранний период его жизни, историю которого он ныне пишет, - многое, о чем здесь упоминается, открылось ему лишь значительно позднее. В описываемое же время и даже долгие годы спустя все, что ни делала Беатриса, казалось ему хорошо или по меньшей мере простительно.

Итак, случилось, что в последние свои университетские каникулы Гарри Эсмонд прибыл в Каслвуд, лелея приятную надежду получить звание действительного члена своего колледжа и твердо намереваясь попытать счастья на этом именно пути. То было в первый год нынешнего столетия, и мистеру Эсмонду (насколько он мог судить о времени своего рождения) шел двадцать третий год. Как мы уже говорили, прежняя его ученица стала к этому времени удивительной красавицей, обещающей впоследствии похорошеть еще более; брат же ее, сын милорда, был красивый, великодушный и смелый мальчик, благородный, честный и добрый со всеми, кроме разве сестры, с которой постоянно был не в ладах (и не по своей, а по ее вине); он обожал мать, видевшую в нем свое единственное утешение, и всегда принимал ее сторону в злополучных супружеских раздорах, которые теперь почти не прекращались, тогда как госпожа Беатриса, разумеется, поддерживала отца. Когда между старшими в семье возникают несогласия, каждый из домочадцев неизбежно надевает цвета одной из враждующих партий; и даже в конюшне и людской Гарри, привыкший к наблюдательности, без труда мог отличить приверженцев милорда от сторонников миледи, догадываясь о том, какому оживленному обсуждению подвергалась эта злосчастная ссора. Слуги - первые судьи наши. Как бы ни скрывал хозяин свои похождения, его лакею они известны; а горничная хозяйки выносит ее личные тайны на кухонную ярмарку сплетен и обменивает их там на рассказы других служанок.

Глава XIII

Милорд уезжает, но сотворенное им ело остается

Лорд Мохэн (о подвигах и славе которого Гарри наслышался в университете немало худого) снова гостил в Каслвуде, и дружба его с милордом казалась более тесной, чем когда-либо. Как-то, еще весной, оба родовитых джентльмена, проездом из Ньюмаркета, со скачек, побывали в Кембридже и удостоили Гарри Эсмонда своим посещением; и доктор Монтегью, ректор колледжа, прежде глядевший на Гарри несколько свысока, увидев его в обществе столь знатных господ, - причем лорд Каслвуд шутил с ним и, гуляя, опирался на его плечо, сразу переменился к мистеру Эсмонду и снизошел до весьма учтивого с ним обхождения. Спустя несколько дней по своем приезде в Каслвуд Гарри со смехом рассказывал об этом леди Эсмонд, удивляясь тому, что подобный человек, прославленный ученый, известный всей Европе, благоговеет перед титулом и готов пресмыкаться перед каждым аристократом, будь он даже нищим. На это госпожа Беатриса, гордо вскинув голову, заявила, что людям низкого происхождения надлежит почитать тех, кто благороднее их; что пасторы и так, на ее взгляд, чересчур загордились и что она одобряет порядок, заведенный в доме леди Сарк, где капеллан хоть и любит сладкое, как все священники, но всегда уходит из-за стола до пудинга.

- А когда я буду священником, вы и меня оставите без пудинга, Беатриса? - спросил мистер Эсмонд.

- Вы - вы другое дело, - возразила Беатриса. - Вы нашей крови.

- Мой отец тоже был пастор, - сказала миледи.

- Зато мой - пэр Ирландии, - сказала госпожа Беатриса, вскинув голову еще выше. - Пусть всякий знает свое место. Может быть, вы еще потребуете, чтобы я встала на колени, прося благословения у мистера Томаса Тэшера, этого новоиспеченного викария, у которого мать была горничной?

И она бросилась вон из комнаты в порыве свойственного ей капризного гнева.

Между тем лицо миледи приняло столь печальное и сосредоточенное выражение, что Гарри спросил о причине ее беспокойства. Она отвечала, что тому виной его упоминание о ньюмаркетских скачках, но не только одно это; она вообще, к немалой своей тревоге и ужасу, замечает, что милордом за последнее время, в особенности после знакомства с лордом Мохэном, вновь овладело прежнее его пристрастие к игре, от которого он отказался со времени их брака.

- Мужчины часто, вступая в брак, обещают больше, чем могут исполнить, сказала миледи со вздохом. - Боюсь, он проигрывает крупные суммы, и наше состояние, которое и всегда-то было невелико, быстро тает от столь легкомысленной расточительности. В Лондоне его видели в весьма дурном обществе. С тех пор как он вернулся, в дом зачастили почтальоны и стряпчие; и мне кажется, что его неотступно грызет какая-то забота, хоть он и прячет ее под смехом и шутками. Вчера, и... и не только вчера, я... я заглядывала в щель, - говорила миледи, - это было далеко за полночь, а они все еще сидели за картами. Никакого состояния не хватит при подобном безрассудстве, а нашего и подавно; и если так пойдет дальше, мой сын лишится наследства, а бедная Беатриса будет бесприданницей.

- Как бы я хотел помочь вам, сударыня! - со вздохом сказал Гарри Эсмонд, не менее чем в тысячный раз за свою жизнь испытывая это бесплодное желание.

- Кто тут поможет? Только господь, - сказала леди Эсмонд, - только он, ибо все мы в руке божией. - И так оно и есть, и, должно быть, сторонний наблюдатель с содроганием думает о том, каково придется многим мужчинам, когда наступит час для каждого отчитаться в том, как он правил семьей своей и как обращался с женою и детьми, для которых он монарх, облеченный неограниченной властью. Ибо наше общество не знает законов для Короля Домашнего Очага. Он хозяин достоянию, благу, едва ли не жизни своих близких. Он волен в их счастье и несчастье, властен карать или миловать. Он может уморить жену медленной смертью и не более быть за то в ответе, нежели турецкий султан, в полночный час утопивший раба. Он может воспитать детей рабами и лицемерами; сделать из них друзей себе, свободных в мыслях и поступках; или, наконец, толкнуть их на путь вражды и ненависти, вопреки закону естества. Не раз я слышал, как политики и умники из кофеен толкуют о газетных новостях, осуждая тиранию императора или французского короля, и думал при этом: каков каждый из них в своем домашнем царстве, где мужчина самодержавный правитель? Когда анналы этих бесчисленных мелких царствований раскроются перед верховным владыкой, сколько предстанет его взору домашних тиранов, жестоких, как Амурат, неистовых, как Нерон, легкомысленных и беспутных, как Карл!

Если покровитель Гарри Эсмонда и грешил, то скорее, подобно последнему: по слабости характера, нежели из злобных побуждений; и, верно, добрые чувства восторжествовали бы в нем под конец, будь ему дано время на то, чтобы не только раскаяться в своих грехах, но и загладить их.

Видя тесную дружбу, установившуюся между милордом и его неразлучным спутником, госпожа Беатриса вздумала приревновать отца к последнему; и оба джентльмена не раз подстрекали ее на забаву, шумным и бесцеремонным хохотом встречая ее гневные выходки и изъявление неприязни. \"Вот подрастешь, выйдешь замуж за лорда Мохэна\", - говаривал милорд, на что девочка, надувшись, отвечала: \"Уж лучше мне за Тома Тэшзра выйти\". А так как лорд Мохэн всегда был отменно любезен с леди Каслвуд, которая, как он утверждал, внушала ему глубокое и почтительное восхищение, то однажды, в ответ на обычную отцовскую шутку, Беатриса сказала:

- Мне думается, милорд охотнее взял бы в жены маменьку, чем меня. Он только и ждет, когда вы умрете, чтоб посвататься к ней.

Эти задорные и неосмотрительные слова были сказаны однажды в вечерний час, когда все семейство сидело у камелька в ожидании ужина. Оба лорда, тут же игравшие в карты, так и подскочили; миледи густо покраснела и приказала госпоже Беатрисе тотчас же отправляться в свою комнату; но та, приняв, по своему обыкновению, самый невинный вид, возразила:

- Что же я сказала дурного? Ведь вот с Гарри Эсмондом маменька беседует много чаще, чем с отцом, и она плакала, когда он уехал, а когда папенька уезжает, она не плачет, а вчера она долго-долго разговаривала с лордом Мохэном, а нас услала из комнаты, а когда мы возвратились, она плакала, и...

- Проклятие! - закричал милорд, выведенный из себя. - Сейчас же вон из комнаты, змееныш! - И, вскочив на ноги, он швырнул на стол свои карты.

- Спросите у лорда Мохэна, о чем я говорила с ним, Фрэнсис, - сказала миледи, вставая; лицо ее выдавало волнение, но голос и взгляд были ясны и исполнены внушительного и трогательного достоинства. - Пойдем со мной, Беатриса. - Беатриса тоже вскочила и залилась слезами.

- Маменька, маменька, что я сделала? - спрашивала она. - Я ведь ничего не хотела дурного. - Она уцепилась за мать, и обе, рыдая, вышли из комнаты.

- Я скажу вам, Фрэнк, что мне говорила ваша жена! - воскликнул лорд Мохэн. - Пастор Гарри тоже может слушать; и пусть не будет мне спасения, если я скажу хоть слово лжи. Вчера вечером ваша жена со слезами на глазах умоляла меня не играть больше с вами ни в кости, ни в карты, и вы знаете сами, не к вашей ли пользе было бы, если б я исполнил ее просьбу.

- Разумеется, к моей пользе, Мохэн, - сказал милорд сухим, жестким голосом. - Разумеется, вы образец добродетели; весь свет знает, что вы святой.

Лорд Мохэн жил раздельно с женой и не раз дрался на дуэли, причем поводом к спору всегда почти служили женщины.

- Я не святой; вот ваша жена, точно, святая, - но я умею отвечать за свои поступки лучше, чем другие - за свои слова, - сказал лорд Мохэн.

- И вы ответите за них, клянусь богом! - закричал милорд, вскакивая с места.

- Прежде нужно свести еще кое-какие счеты, милорд, - сказал лорд Мохэн.

Но тут Гарри Эсмонд, в страхе перед последствиями, к которым мог бы привести этот опасный спор, принялся с жаром увещевать своего покровителя и его противника.

- Великий боже! - воскликнул он. - Уж не хотите ли вы, милорд, обнажить шпагу против своего друга и гостя? Неужели вы сомневаетесь в добродетели леди, которая чиста, как само небо, и предпочла бы тысячу раз умереть, нежели причинить вам малейшее зло. Неужели пустые слова обозлившегося ребенка могут поселить раздор между друзьями? И, если уж на то пошло, разве моя госпожа не уговаривала вашу милость пресечь дружбу с лордом Мохэном и отказаться от привычки, которая может принести разорение вашей семье? Разве сам милорд Мохэн оставался бы еще тут, если б не его болезнь?

- Честное слово, Фрэнк, где уж тут с подагрой бегать за чужими женами, - вмешался лорд Мохэн, который в самом деле страдал приступом этой болезни; и при этом он так чистосердечно и весело засмеялся, глядя на свою укутанную ногу, что милорд невольно заразился его добродушием и, ударив себя кулаком по лбу, воскликнул с прибавлением крепкого словца:

- Ладно, Гарри, я тебе верю! - На том и окончилась ссора, и оба джентльмена, только что едва не схватившиеся за шпаги, пожали друг другу руки.

- Beati pacifici {Блаженны миротворцы (лат.).}. Ступай позови сюда миледи, - сказал покровитель Гарри. Эсмонд повиновался, радуясь, что может явиться со столь доброй вестью. Он нашел леди Каслвуд у дверей; она все слышала, но при виде его отступила назад. Она схватила его за обе руки, ее пальцы были холодны, как мрамор. Казалось, она вот-вот упадет к нему на плечо.

- Благодарю вас, дорогой мой брат Гарри, и да благословит вас бог, сказала она. Она поцеловала его руку, и Эсмонд почувствовал на руке ее слезы; и когда он вошел с нею в комнату и подвел ее к милорду, лорд Каслвуд, в порыве ласки и нежности, каких давно уже не случалось ему проявлять, прижал жену к груди, наклонился и поцеловал ее и попросил у нее прощения.

- Ну, мне пора на боковую. Кашу съем и в постели, - сказал лорд Мохэн и, опершись на руку Гарри Эсмонда, потешно заковылял из комнаты. - Клянусь богом, эта женщина - настоящая жемчужина, - сказал он, - и нужно быть скотиной, чтобы не оценить ее. Видали вы эту дрянную потаскушку, с которой Каслвуд... - Но тут мистер Эсмонд прервал его, сказав, что о подобных делах ему не пристало беседовать.

Камердинер милорда явился, чтобы раздеть своего господина, и едва последний облачился в халат и ночной колпак, как в дверь постучался еще посетитель, явившийся по настоянию хозяина дома. То был не кто иной, как сама леди Каслвуд с кашей и поджаренным хлебом, которые супруг просил ее собственноручно приготовить и снести гостю.

Лорд Каслвуд стоял и смотрел вслед жене, которая удалилась выполнять его поручение, и Гарри Эсмонд, невольно наблюдая за ним, подметил на лице своего покровителя выражение любви, огорчения и заботы, до крайности растрогавшее и взволновавшее молодого человека. Немного спустя руки лорда Каслвуда бессильно упали, голова свесилась на грудь, и он спросил:

- Пастор, ты слышал, что сказал Мохэн?

- Что миледи святая?

- Что нам нужно свести еще кое-какие счеты. Эти пять лет я шел по дурному пути, Гарри Эсмонд. С тех пор как ты занес в дом злополучную оспу, меня не перестает преследовать рок, и лучше бы мне встретить его и умереть, чем бежать от него, подобно трусу. Я тогда оставил Беатрису у родных, а сам отправился в Лондон; и вот, Гарри, я попал в общество бездельников и воров и снова пристрастился к картам и костям, до которых не касался с самой своей женитьбы, - нет, с тех пор как я ушел из гвардии герцога и перестал водить дружбу с этими беспутными могоками. Мне все больше и больше не везло, и я втягивался все глубже и глубже, а теперь я должен Мохэну две тысячи фунтов, и когда уплачу этот долг, то останусь почти нищим. Я не могу смотреть в глаза своему сыну; он меня ненавидит, я знаю. Я промотал и скромное приданое Беатрисы, и одному богу известно, что случится, если я буду жить дальше; самое лучшее мне умереть и оставить мальчику то, что еще можно спасти из моего достояния.

Мохэн был в Каслвуде почти таким же полновластным хозяином, как и законный владелец поместья, и его выезды заполняли конюшню, где, по правде сказать, разместилось бы куда больше лошадей, нежели мог держать покровитель Эсмонда. Лорд Мохэн и его люди приехали в Каслвуд верхами; но когда у его милости разыгралась подагра, он распорядился доставить из своего лондонского дома легкую карету, запряженную парой низкорослых лошадок, которая по хорошей дороге неслась, точно лапландские санки. Когда этот экипаж прибыл, милорду тотчас же захотелось прокатить в нем леди Каслвуд, что он и делал несколько раз, пуская лошадей во весь опор к большому удовольствию своей спутницы, любившей быструю езду и бодрящий ветерок с дюн, которые начинались почти под стенами Каслвуда и тянулись до самого моря. Так как это развлечение было весьма по нраву миледи, а супруг не только не выказывал недовольства ее короткостью с лордом Мохэном, но даже поощрял эти совместные прогулки, как бы желая подобным исключительным доверием загладить недавнюю вспышку ревнивой подозрительности, леди Каслвуд с легкой душой предавалась невинному увеселению, которое любезный гость, должно признаться, весьма охотно доставлял ей; и казалось, что ее обращение с лордом Мохэном стало непринужденнее, а его общество приятнее для нее вследствие какого-то обещания, которое он, из рыцарских побуждений, согласился ей дать.

Видя, что оба лорда по-прежнему все вечера проводят за картами, Гарри Эсмонд высказал однажды своей госпоже сожаление по поводу того, что милорд все не отрешится от своего пагубного пристрастия, и так как согласие между супругами казалось восстановленным, просил миледи убедить мужа отказаться от игры.

Но леди Каслвуд с лукавой и торжествующей улыбкой отвечала, что повременит говорить с ним и что еще несколько вечеров, во всяком случае, можно не лишать его этого удовольствия.

- Помилуйте, сударыня, - сказал Гарри, - вы сами не знаете, чего это может вам стоить; ведь всякому, кто сколько-нибудь смыслит в картах, ясно, что лорд Мохэн куда более сильный игрок.

- Я это знаю, - отвечала миледи, точно радуясь чему-то, - и он не только самый искусный, но и самый великодушный игрок во всем мире.

- Сударыня, сударыня! - вскричал Эсмонд вне себя от досады и недоумения. - Долги чести приходится платить рано или поздно; и если так пойдет дальше, господин мой будет разорен.

- Хотите узнать одну маленькую тайну, Гарри? - возразила миледи, и глаза ее смотрели все так же ласково и весело. - Фрэнсис не разорится, если так пойдет дальше; напротив, если так пойдет дальше, он будет спасен. Я сожалею, что дурно говорила и думала о лорде Мохэне, когда он был здесь в прошлом году. Он добр и великодушен; и я от души верю, что мы обратим его на праведный путь. Я давала ему читать Тиллотсона и вашего излюбленного епископа Тэйлора, и оба эти автора глубоко тронули его, как он сам мне говорил; в доказательство же своего раскаяния (это-то и есть моя тайна) знаете, как он решил поступить с Фрэнсисом? Он дает бедному Фрэнку возможность полностью отыграться. Вот уже четыре вечера, как тот выигрывает; лорд Мохэн, по собственным его словам, не допустит, чтобы из-за него пострадал бедный Фрэнк и мои милые дети.

- Но как же вы его отблагодарите за эту жертву? - в ужасе спросил Эсмонд, который достаточно знал мужчин вообще и этого в частности, чтобы не сомневаться, что подобный закоренелый развратник ничего не станет делать даром. - Чем, ради самого неба, должны вы отплатить ему?

- Отплатить ему! Благословением матери и молитвами супруги! воскликнула миледи, прижав руки к груди. Гарри Эсмонд не знал, смеяться ему или сердиться, или еще нежнее любить свою милую госпожу за то, что в своей непоколебимой невинности она приписывала светскому ловеласу побуждения, истинный смысл которых сам он лучше умел угадать. Осторожно, но так, чтобы содержание его слов не осталось непонятым, он рассказал миледи все, что знал о прежней жизни и поведении лорда Мохэна; о хитростях, которыми он завлекал женщин и добивался победы над ними; о том, как в разговоре с ним, Гарри, он не раз хвалился своим распутством и прямо заявлял, что считает всех женщин легкой добычей и что на охоте (как его милости угодно было назвать эту благородную забаву) все средства хороши. Но мольбы и увещания Гарри только навлекли на него гнев леди Каслвуд, которая и слышать не хотела его обвинений и возразила, что, должно быть, сам он очень уж дурной и испорченный человек, раз видит злой умысел там, где его и не бывало. \"За добро добра не жди\", - с горечью подумал про себя Гарри; и тем досадней и тягостней было у него на душе, что он не мог заговорить об этом предмете с лордом Каслвудом и не отваживался на совет или предостережение в столь священном вопросе, как вопрос о собственной чести милорда, которую, разумеется, никто не мог охранить лучше него самого.

Однако, хотя леди Каслвуд не захотела слушать своего юного родственника и с негодованием отвергла его советы, Гарри вскоре, к своему удовольствию, убедился, что все же она вняла увещаниям, которые встретила столь пренебрежительно; ибо назавтра она под предлогом головной боли отказалась от предложенной лордом Мохэном прогулки; на послезавтра головная боль все продолжалась, а спустя еще день она, весело и мило улыбаясь, просила у его милости позволения уступить свое место в экипаже детям, так как они без памяти рады будут прокатиться, и ей не следует приберегать все удовольствие для себя одной. Милорд весьма любезно исполнил ее просьбу, хотя, надо полагать, испытал при этом немалую досаду и разочарование, - не то чтобы он всерьез обратил свои помыслы на эту простодушную леди, но жизнь подобных мужчин часто состоит из одних лишь интрижек, и они точно так же не в силах дня прожить без погони за женщиной, как охотник на лисиц - без своей любимой потехи в утреннюю пору.

Несмотря на показную беспечность лорда Каслвуда (последний со времен ссоры между двумя лордами ничем не выдавал своей тревоги), Гарри видел, что его покровитель неотступно следит за гостем, и улавливал кое-какие признаки недоверия и сдерживаемой ярости, не предвещавшие, по мнению Гарри, ничего доброго. О том, как чувствителен милорд в вопросах чести, Эсмонду было хорошо известно; и, наблюдая его, подобно врачу, наблюдающему пациента, он приходил к выводу, что здесь перед ним организм, который не сразу поддается болезни, однако бессилен справиться с отравой, когда она уже проникла в кровь. Мы читаем у Шекспира (которого пишущий эти строки ставит много выше мистера Конгрива, мистера Драйдена и иных гениев нашей эпохи), что, когда ревность пробудилась, ни мак, ни мандрагора, ни все сонные снадобья Востока не в силах излечить ее иль успокоить. Коротко говоря, симптомы болезни показались столь грозными нашему юному лекарю (который, несмотря на свою молодость, умел следить за биением пульса всех этих дорогих и близких ему людей), что Гарри почел своим долгом предостеречь лорда Мохэна и открыть ему, что о замыслах его догадываются и за действиями следят. Застав однажды его милость в крайнем раздражении, ибо слуга, посланный к леди Каслвуд, обещавшей поехать с ним на прогулку, только что воротился с отказом, Гарри сказал:

- Милорд, я был бы весьма благодарен, если б вы сегодня позволили мне занять в экипаже место рядом с вами; мне многое нужно сказать вам, и я предпочел бы побеседовать с глазу на глаз.

- Мистер Генри Эсмонд, вы оказываете мне честь своим доверием, отвечал тот с церемонным поклоном. Милорд всегда оставался изысканным джентльменом, а в манере Эсмонда, невзирая на его молодость, было нечто, указывающее, что и он джентльмен и никто не смеет обходиться с ним вольно. Итак, они вместе вышли во двор замка, где уже ожидал легкий экипаж и богато убранные пегие ганноверские лошадки в нетерпении жевали удила.

- Милорд, - сказал Гарри Эсмонд, когда они выехали за ограду замка, и указал на ногу лорда Мохэна, укутанную теплой фланелью и с нарочитой осторожностью вытянутую на подушках, - милорд, я изучал медицину в Кембридже.

- Вот как, пастор Генри? - отвечал лорд Мохэн. - И что же, вы намерены получить диплом и лечить своих однокашников от...

- От подагры, - перебил Гарри, глядя на него в упор. - Я весьма сведущ в лечении подагры.

- Надеюсь, вы никогда сами не будете страдать ею. Это пренеприятная болезнь, - сказал милорд, - и ее приступы просто мучительны! Ох! - Тут он скорчил отчаянную гримасу, словно испытал внезапный приступ.

- Ваша милость почувствовали бы себя много лучше, сняв всю эту фланель: от нее только воспаляются суставы, - продолжал Гарри, глядя собеседнику прямо в лицо.

- В самом деле? Неужели суставы воспаляются? - воскликнул тот с невинным видом.

- Если б вы сняли фланель, и сбросили эту дурацкую туфлю, и надели сапог... - продолжал Гарри.

- Вы мне советуете надеть сапоги, мистер Эсмонд? - спросил милорд.

- Да, сапоги и шпоры. Три дня тому назад я видел, как ваша милость довольно резво бежали по галерее, - настаивал Гарри. - Я убежден, что тарелка каши на ночь куда менее по вкусу вашей милости, нежели бутылка хорошего кларета; зато она позволяет вашей милости садиться за игру с ясной головой, тогда как у моего покровителя голова разгорячена и отуманена вином.

- Гром и молния, сэр, уж не осмелитесь ли вы сказать, что я нечестно играю? - вскричал милорд и так стегнул лошадей, что они перешли в галоп.

- Ваша милость трезвы, когда мой покровитель пьян, - продолжал Гарри. У вас с милордом шансы неравны. Я следил за вами, отрываясь от своих книг.

- Каков юный Аргус! - воскликнул лорд Мохэн, который был расположен к Гарри Эсмонду, да и Гарри, следует признать, охотно бывал в его обществе, ценя его остроумие и своеобразный задор. - Каков юный Аргус! Но смотрите хоть во все свои сто глаз, вы увидите, что я всегда играю честно. Мне случалось за вечер проигрывать состояние, случалось проигрывать с себя рубашку; а однажды я проиграл свой парик и пошел домой в ночном колпаке. Но ни один человек не может сказать, что я обыграл его, пустив в ход иные средства, кроме умения играть. Я играл в Эльзасии с одним мошенником из тех, что мечут фальшивые кости; я играл с ним на его уши и выиграл: одно из них и сейчас лежит у меня на Боу-стрит в склянке со спиртом. Гарри Мохэн согласен играть с кем угодно и на что угодно - и всегда готов к услугам.

- Но в доме моего покровителя, милорд, вы затеяли опасную игру, сказал Гарри, - и рискуете не только тем, что поставлено на карту.

- Что вы хотите сказать, сэр? - вскричал милорд, оборотясь к нему и сильно покраснев.

- Я хочу сказать, - отвечал Гарри довольно ядовито, - что ваш приступ подагры миновал, если он у вас вообще был.

- Сэр! - вспыхнув, вскричал милорд.

- По правде говоря, я думаю, что ваша милость не более страдает от подагры, нежели я. Но если уж на то пошло, перемена климата весьма полезна в таких случаях. Право же, лорд Мохэн, лучше будет, если вы уедете из Каслвуда.

- А по какому праву вы говорите мне это? - воскликнул милорд. - Это Фрэнк Эсмонд послал вас?

- Никто меня не посылал. А говорю я по праву человека, охраняющего честь своей семьи.

- И вы готовы ответить за свои слова? - закричал лорд Мохэн, яростно нахлестывая лошадей.

- Когда угодно, милорд; ваша милость опрокинете карету, если будете так горячиться.

- Клянусь богом, вы, кажется, не робкого десятка! - воскликнул милорд, разражаясь хохотом. - Должно быть, это ваш дьявольский botte de jesuite {Фехтовальный прием (франц.).} придает вам смелости, - добавил он.

- Это забота о благополучии семьи, которая мне дороже всего на свете, с жаром возразил Гарри Эсмонд, - о чести благороднейшего покровителя, о счастье моей дорогой госпожи и ее детей. Им я обязан всей своей жизнью, милорд, и, не задумываясь, положу ее за любого из них. Зачем вы явились сюда и нарушили мир и спокойствие этого дома? Зачем месяц за месяцем медлите в деревенской глуши? Зачем прикидываетесь больным и под разными предлогами откладываете свой отъезд? Для того, чтобы обыграть моего бедного покровителя? Будьте великодушны, милорд, и не пользуйтесь его слабостью во зло его жене и детям. Или же для того, чтоб смутить простую душу добродетельной женщины? Это все равно, что идти на штурм Тауэра в одиночку. Но вы можете запятнать ее имя своими назойливыми преследованиями, дав повод к вздорным толкам. Несомненно, в вашей власти сделать ее несчастной. Пощадите же этих невинных людей и уезжайте отсюда.

- Черт подери, да уж не заглядываешься ли ты сам на хорошенькую пуританку, юный Гарри? - сказал милорд с беззаботным и веселым смехом; казалось, он не без участия слушал страстную речь молодого человека. Признайся-ка, Гарри. Ты сам влюблен в нее? Пьянчуга Фрэнк Эсмонд не избежал судьбы всех смертных?

- Милорд, милорд! - воскликнул Гарри. Краска бросилась ему в лицо, и глаза наполнились слезами. - Я никогда не знал матери, но эту леди я люблю, как родную мать. Я чту ее, как верующий чтит святыню. Когда ее имя произносится без должного уважения, мне это кажется кощунством. Мне страшно подумать, что кто-нибудь может взирать на нее с нечистыми помыслами. Молю вас, заклинаю вас, оставьте ее. Не то быть беде.

- Какая там беда! - воскликнул милорд, яростно стегнув лошадей; и лошади - мы в ту пору уже выехали в дюны - помчались таким аллюром, что никакая человеческая рука не в силах была их сдержать. Вожжи лопнули, и взбесившиеся животные, не разбирая пути, неслись вперед, карету бросало из стороны в сторону, а седоки отчаянно цеплялись за стенки, покуда наконец не увидели перед собой глубокий овраг, где карета неизбежно должна была опрокинуться; тут оба джентльмена, не раздумывая, выпрыгнули каждый со своей стороны. Гарри Эсмонд отделался падением в траву, которое в первую минуту оглушило его; но вскоре он поднялся на ноги, не испытывая иных последствий прыжка, кроме дурноты и кровотечения из носу. Лорд Мохэн оказался менее счастливым: падая, он ушибся головой о камень и теперь неподвижно лежал на земле без всяких признаков жизни.

Несчастье это случилось, когда джентльмены были уже на пути к дому; и лорд Каслвуд, выехавший на прогулку вместе с сыном и дочерью, встретили пустую карету и взмыленных пони, которые все еще скакали, путаясь в разорванных постромках; люди милорда повернули и остановили их. Юный Фрэнк первым заметил красное платье лорда Мохэна, распростертого на земле, и вся кавалькада поспешила на помощь к несчастному, над которым склонялся уже Гарри Эсмонд. Пышный парик и шляпа с перьями свалились с головы милорда, из раны на лбу обильно струилась кровь, и казалось, что на земле лежит безжизненное тело, - да так оно, впрочем, и было.

- Великий боже! Он умер! - вскричал милорд. - Эй, кто-нибудь, скачите за лекарем... нет, стойте. Я съезжу в Каслвуд и привезу Тэшера, он сведущ в хирургии. - И милорд в сопровождении сына поскакал по направлению к замку.

Едва они скрылись из виду, как Эсмонд, понемногу придя в себя, вспомнил о подобном же случае, свидетелем которого ему пришлось быть однажды на пути из Ньюмаркета в Кембридж; разрезав рукав милорда, он перочинным ножом вскрыл ему вену на сгибе локтя и облегченно вздохнул, когда мгновение спустя из нее хлынула кровь. Потребовалось не менее получаса, чтобы милорд окончательно пришел в себя, и подоспевший с маленьким Фрэнком доктор Тэшер застал его вполне ожившим, хоть и бледным, словно мертвец.

Когда силы к нему вернулись настолько, что он мог двигаться, его усадили на лошадь одного из конюхов, а на другую сел Эсмонд, причем по обе стороны милорда шли люди, чтобы поддержать его в случае надобности, и с ними достойный доктор Тэшер. Маленький Фрэнк и Гарри шагом ехали за ними.

Когда мы повернули к замку, мальчик сказал:

- Мы встретили маменьку, она была на террасе с доктором, и отец напугал ее, сказав, что ты умер...

- Что я умер? - спросил Гарри.

- Да. Он сказал: \"Подумай, дорогая, бедный Гарри убит\", - но тут маменька громко вскрикнула, и - ах, Гарри! - она упала наземь, и я подумал, что и она умерла. А что сталось с отцом, - ты его таким никогда не видал: он разразился самыми страшными проклятиями и побледнел, как полотно; потом как-то чудно засмеялся и приказал доктору сесть на его коня, а мне ехать с ним вместе; и мы тотчас же отправились. И я оглянулся и видел, как он брызгает на маменьку водой из фонтана. Ах, до чего же она испугалась!

Размышляя над этим необыкновенным происшествием - ибо лорд Мохэн также носил имя Генри и оба лорда часто звали друг друга Фрэнк и Гарри, - Эсмонд в немалом смущении и тревоге приближался к дому. Его дорогая госпожа все еще находилась в саду и с нею одна из ее служанок; милорда не было видно. Из сада на дорогу ведут несколько ступенек и калитка. Проезжая мимо этой калитки, лорд Мохэн, мертвенно-бледный, с головой, повязанной платком, без парика и шляпы, которые нес за ним конюх, но учтивый, как всегда, поклоном приветствовал леди, сидевшую наверху.

- Хвала всевышнему, вы живы, - сказала она.

- И Гарри тоже, маменька, - сказал маленький Фрэнк. - Ура!

Гарри Эсмонд спешился, чтобы взбежать по ступенькам к своей госпоже; то же сделал и маленький Фрэнк, и один из конюхов увел обеих лошадей, тогда как другой, со шляпой и париком в руках, последовал за милордом к главным воротам, до которых оставалось еще около полумили пути.

- Ах, мой мальчик! Сколько страху я натерпелась из-за вас! - сказала леди Каслвуд, когда Гарри Эсмонд приблизился к ней; нежность сияла в ее глазах, голос звучал тепло и задушевно; и она простерла свою доброту до того, что поцеловала молодого человека (во второй раз она удостоила его этой высокой чести) и пошла к дому, держа за руки обоих, его и сына.

Глава XIV

Мы следуем за ним в Лондон

Спустя несколько дней лорд Мохэн оправился настолько, что мог объявить о своем отъезде; и на следующее же утро распростился с Каслвудом, решив ехать в Лондон не торопясь и дважды остановиться в пути на ночлег. Хозяин замка был с ним эти дни нарочито и церемонно учтив, изменив обычной своей искренней и беззаботной непринужденности; но все же не было никаких причин сомневаться, что оба лорда расстаются добрыми друзьями, хотя Гарри Эсмонд приметил, что милорд виконт виделся со своим гостем только в присутствии других, словно избегая оставаться с ним наедине. Не поехал он и провожать лорда Мохэна, изменив своему обыкновению, - ибо он всегда с радостью встречал друзей и с неохотой отпускал от себя, - и удовольствовался тем, что, когда лошади были поданы и владелец их, уже одетый по-дорожному, явился, чтобы проститься с дамами, он вместе с ним вышел во двор замка и там с поклоном пожелал ему счастливого пути.

- Мы скоро увидимся в Лондоне, Мохэн, - сказал милорд с улыбкой, - и тогда сведем все наши счеты.

- Пусть это вас не беспокоит, Фрэнк, - дружелюбно отозвался тот и, протянув руку, был, видимо, немало удивлен мрачным и надменным выражением, с которым милорд принял это прощальное приветствие; затем он вскочил в седло и в сопровождении своих слуг тронулся в путь.

Гарри Эсмонд был тут же и все это видел. Отъезд лорда Мохэна ничем не напоминал его прибытие, к которому так готовились в Каслвуде (старый дом принарядился, как только можно было, чтобы достойно встретить гостя); и весь день потом обитателей замка не покидало какое-то тягостное уныние, навеявшее на мистера Эсмонда мрачные предчувствия и смутные тревоги. Лорд Каслвуд, стоя на крыльце, провожал взглядом своего гостя, пока вся кавалькада не скрылась под аркой наружных ворот. Перед тем как выехать за ворота, лорд Мохэн оглянулся, и милорд виконт медленно приподнял свою шляпу и поклонился в ответ. Лицо его при этом приняло какое-то странное, неживое выражение, удивившее Гарри. Он крепко выбранился и ногой оттолкнул собак, прыгавших вокруг него; потом подошел к фонтану, расположенному в середине двора, и, прислонившись к столбу, стал смотреть в воду. Эсмонд пошел через двор к низенькой двери, которая вела в его комнату (ту, где когда-то жил капеллан), но прежде чем войти, он обернулся и в окне верхней залы увидел леди Каслвуд; прячась в складках занавеси, она глядела на милорда, неподвижно стоявшего у фонтана. Во дворе царила какая-то странная тишина; и вся картина надолго запечатлелась в памяти Эсмонда - яркое синее небо, каменные контрфорсы и тень от солнечных часов, падающая на слова memento mori, золотыми буквами начертанные на плите; две собаки, черная борзая и почти белый спаниель, одна задрала морду к солнцу, другая обнюхивает камни и траву; и милорд, прислушивающийся к тихому плеску фонтана. Удивления достойно, как это зрелище и этот звук падения водяной струи врезались в память человека, перед взором которого сотни картин величия и опасности прошли, не оставив никакого следа.

Все утро леди Каслвуд весело смеялась и в присутствии мужа и его гостя была особенно радостна и оживленна. Но как только оба джентльмена вышли из комнаты, веселая улыбка сразу сбежала с ее лица, уступив место выражению тревоги, и, бросившись к Гарри, она сказала:

- Ступайте за ними, Гарри, боюсь, у них там что-то неладно. - Так Эсмонд в угоду миледи взял на себя роль соглядатая; и сейчас он спешил в свою комнату, чтобы на свободе сочинить правдоподобную историю в утешение своей милой госпоже, ибо сам он уверился вполне, что между обоими лордами назрела нешуточная ссора.

Время шло, и вечерами, как встарь, собирался за столом каслвудский семейный кружок; но тайная забота безмолвно и незримо омрачала мысли, по крайней мере, троих из сидевших там людей. Милорд был ласков и добр сверх обыкновения. Когда б он ни выходил из комнаты, взгляд жены неотступно следовал за ним. В его же обхождении с нею появилась какая-то грустная нежность и предупредительность, неожиданная для человека, обычно грубоватого и не отличающегося изысканностью манер. Он часто и любовно называл ее по имени, был кроток и нежен с детьми, особенно с сыном, который не был его любимцем. Он также стал аккуратно посещать церковь, что не входило в круг его привычек, и с великим усердием выполнял все обязанности доброго христианина (даже слушал проповеди доктора Тэшера).

- Всю ночь он ходит взад и вперед по комнате; что с ним случилось? Гарри, узнайте, что с ним случилось, - твердила леди Каслвуд своему юному родственнику. - Он отправил три письма в Лондон, - сказала она в другой раз.

- Да, сударыня, к своему стряпчему, - отвечал Гарри, который знал об этих письмах и даже видел одно из них, где речь шла о намерении милорда сделать новый заем; и когда молодой человек попытался отговорить своего покровителя, милорд отвечал, что \"деньги нужны ему для уплаты старого долга, сделанного под залог имущества, которое теперь необходимо освободить\".

Что до денег, леди Каслвуд нимало не тревожилась. Любящую женщину редко огорчают денежные затруднения; в самом деле, трудно доставить женщине большее удовольствие, нежели потребовать, чтобы она заложила свои драгоценности ради любимого человека; помнится, мистер Конгрив, говоря о лорде Мальборо, утверждал, что причина успеха, которым милорд в молодости пользовался у женщин, коренится в том, что он брал у них деньги. \"Не всякий мужчина способен ради них на такую жертву\", - говаривал мистер Конгрив, бывший недурным знатоком известной части прекрасного пола.

Каникулы Гарри Эсмонда приближались к концу, и он, как уже было сказано, готовился воротиться в университет, где по истечении последнего семестра ему предстояло получить диплом и принять духовный сан. Он вступал на этот путь не из благочестивых побуждений, как подобало бы человеку, готовящемуся посвятить себя исполнению столь священных обязанностей, но скорее следуя трезвому голосу благоразумия, побуждавшему его избрать именно это занятие. Он рассудил, что обязан всем семейству Каслвуд и что нигде ему не может быть лучше, чем вблизи от них; что он может быть полезен своим благодетелям, почтившим его глубоким доверием и искренней привязанностью; что может помочь в воспитании наследника титула, находясь при нем в качестве наставника; что может по-прежнему быть другом и советником своего покровителя и своей дорогой госпожи, которым угодно было утверждать, что он всегда для них останется таковым; и, отказавшись от всяких честолюбивых мечтаний, зревших, быть может, в глубине его души, он надеялся утешиться мыслью, что жизнь его отдана на служение тем, кто для него всего дороже. И в самом деле, госпожа его не раз говорила, что не хотела бы расстаться с ним, а ее воля была для него законом.

Для леди Каслвуд последние дни этих памятных каникул ознаменовались радостным событием: в одно прекрасное утро милорд, прочтя письма, полученные из Лондона, заметил, как бы вскользь, что милорд Мохэн отправился в Париж и намерен предпринять длительное путешествие по Европе; и хотя известие это не сняло, видимо, тяжести с души самого лорда Каслвуда и не изменило его поведения, супруга его, избавившись от причины своих тревог, приободрилась и повеселела и всеми доступными ей средствами утешения стремилась вернуть милорду былое благодушие и рассеять его мрачные мысли.

Сам он в объяснение их ссылался на нездоровье и объявил, что желает посоветоваться с врачом, для чего намерен съездить в Лондон и повидать доктора Чейна.

Было решено, что его милость и Гарри Эсмонд до Лондона доедут вместе; и в понедельник утром, октября 10-го дня 1700 года, оба они тронулись в путь. Накануне день был воскресный, но из-за сильного дождя семейство не поехало в церковь; и милорд сам прочел в кругу своих домашних вечернюю молитву, сделав это с необычной теплотой и глубоким чувством, особенно проникновенно, как показалось Гарри, произнес он слова прощального благословения. А перед тем как всем разойтись по своим комнатам, он обнял и поцеловал жену и детей с большей нежностью, нежели обычно склонен был выказывать, и с душевным жаром, воспоминание о котором впоследствии служило немалым утешением его близким.

Поутру сели на лошадей (после прощаний, не менее нежных, нежели накануне), ночь провели на постоялом дворе и к вечеру следующего дня прибыли в Лондон, причем лорд Каслвуд сразу направился в \"Трубу\", гостиницу в Кокпите близ Уайтхолла, где милорд привык останавливаться еще со времен своей молодости, когда у джентльменов из военного сословия в обычае было заезжать на это подворье.

Час спустя после их прибытия (из чего следует, что все это было условлено заранее) явился из Грэйз-Инн поверенный его милости, и, полагая, что, быть может, лорду Каслвуду угодно переговорить с ним с глазу на глаз, Эсмонд хотел было удалиться; однако милорд сказал, что разговор будет недолог, и представил Эсмонда стряпчему, который вел все дела семейства Каслвуд еще при жизни старого лорда. После этого гость сообщил, что деньги были выплачены им, согласно желанию милорда, в тот самый день лично лорду Мохэну в его доме на Боу-стрит, что его милость выразил некоторое удивление, ибо, по его словам, подобные расчеты между джентльменами не принято производить через стряпчих; но тем не менее тут же возвратил долговую расписку милорда виконта, каковою эго милость может теперь располагать по собственному усмотрению.

- А я думал, что лорд Мохэн в Париже! - воскликнул мистер Эсмонд в великой тревоге и изумлении.

- Он вернулся по моей просьбе, - сказал милорд виконт. - Нам нужно свести кое-какие счеты.

- Но я надеюсь, что теперь они уже закончены, сэр, - сказал Эсмонд.

- О, вполне, - отвечал тот, в упор поглядев на молодого человека. - Как тебе известно, я проиграл ему деньги, и он не раз напоминал мне о них. Теперь же долг уплачен сполна, и мы в расчете, и можем встретиться снова добрыми друзьями.

- Милорд! - воскликнул Эсмонд. - Я вижу, что вы обманываете меня и что между вами и лордом Мохэном произошла серьезная ссора.

- Ссора! Какие пустяки! Сегодня же вечером мы будем вместе ужинать и пить вино. Всякий бы приуныл на моем месте, проиграв такую сумму. Но теперь долг уплачен, и мне больше не из-за чего сердиться.

- Где мы будем ужинать, сэр? - спросил Гарри.

- Мы! В иных случаях следует прежде дождаться приглашения, - сказал милорд виконт, смеясь. - Ты отправляйся на Дьюк-стрит, поглядеть мистера Беттбртона. Ведь ты любишь театр, я знаю. Я же тем временем займусь своими делами, а утром мы вместе позавтракаем со всем возможным аппетитом, как говорится в комедии.

- Клянусь небом, милорд, я не отстану от вас весь сегодняшний вечер, возразил Гарри Эсмонд. - Мне кажется, я знаю о причинах вашей ссоры. Но даю вам слово, все это пустое. В тот самый день, когда с лордом случилось несчастье, я говорил с ним об этом. Я знаю, что ничего, кроме праздного волокитства, там не было.

- Ты знаешь, что ничего, кроме праздного волокитства, не было между лордом Мохэном и моей женой, - произнес милорд громовым голосом, - ты знал об этом и не говорил мне?

- Я знал об этом больше, чем сама моя дорогая госпожа, сэр, в тысячу раз больше. Откуда было ей, невинной, как дитя, понять истинный смысл любезностей опытного негодяя?

- Значит, ты признаешь, что он негодяй и хотел отнять у меня жену?

- Сэр, она чиста, как ангел! - воскликнул юный Эсмонд.

- А разве я хоть словом упрекнул ее? - заревел милорд. - Разве я когда-нибудь сомневался в ее чистоте? День, когда мне пришла бы подобная мысль, был бы ее последним днем. Думаешь, я заподозрил что она сбилась с пути? О нет, в ней слишком мало страсти для этого. Она не грешит и не прощает. Я знаю ее нрав - и вот теперь я потерял ее; а я люблю ее теперь в десять тысяч раз больше, чем прежде, да, да, клянусь небом, больше, чем когда она была молода и хороша, как ангел, и когда она улыбалась мне из окна старого отцовского дома, где по целым часам ждала моего возвращения с охоты, а я не раз бросался к ее маленьким ножкам и, спрятав лицо в ее коленях, плакал, как ребенок, и клялся, что исправлюсь и больше не буду ни пить, ни играть, ни волочиться за женщинами; когда все мужчины при дворе были без ума от нее, когда она с ребенком на руках казалась прекрасней, чем мадонна в Капелле Королевы. Я знаю, я ее не стою. Но, бог ты мой, много ли на свете таких, как она? Ей было скучно и тяжело со мной, я это очень хорошо знаю. Я не умел разговаривать с ней. Вы, книжники и умники, вы умели, а я нет - и я чувствовал, что не умею. Да что! Когда ты был пятнадцатилетним мальчишкой, я, бывало, слушая, как вы с ней рассуждаете о ваших стихах и книгах, приходил в такую ярость, что готов был удавить тебя. Но ты был славным мальчиком, Гарри, я всегда любил тебя, ты знаешь это. И я чувствовал, что она не принадлежит мне, и дети тоже. И я старался забыться, и пил, и играл, и пускался на всяческие безумства со злости и отчаяния. А теперь вот явился этот Мохэн и сумел ей понравиться, я знаю, что он сумел ей понравиться.

- О нет, нет, сэр, клянусь вам, вы заблуждаетесь! - воскликнул Эсмонд.

- Она получает от него письма! - вскричал милорд. - Вот, смотри, Гарри! - Он вытащил листок бумаги, на котором темнело кровавое пятно. - Это выпало из его платья в тот день, когда он разбился. Один из конюхов подобрал это и передал мне. Вот как он изъясняется тут на своем распроклятом балаганном наречии: \"Божественная Глориана! Зачем столь холоден ваш взгляд, когда вы смотрите на вашего раба, который боготворит вас? Ужели зрелище моих страданий в вас не рождает сочувствия? Ужели вы дали обет не отвечать на послания, писанные кровью моего сердца?\" Видишь, он не один раз писал ей.

- Но она ни разу не ответила! - воскликнул Эсмонд.

- Это уж не по вине Мохэна, - сказал милорд, - и я отомщу ему, видит бог, я ему отомщу.

- Милорд, из-за двух-трех неосторожных слов вы не станете рисковать честью вашей жены и благополучием всего семейства, - взмолился Эсмонд.

- Вздор, при чем здесь честь моей жены? - сказал милорд. - Как будто нельзя найти другого предлога для ссоры. Если я останусь в живых, негодяй понесет заслуженное наказание; если я паду, моя семья только выиграет: одним мотом станет меньше на свете, а Фрэнк получит иное воспитание, чем его отец. Я принял решение, Гарри Эсмонд, и каков бы ни был исход, меня он не страшит. Тебе и леди Каслвуд я поручаю детей.

Видя, что милорд твердо решил довести дело до развязки и никакие мольбы не заставят его изменить решение, Гарри Эсмонд (в ту пору отличавшийся более горячим и стремительным нравом, нежели теперь, когда его укротили заботы и размышления, равно как и седина в волосах) счел, что его долг оставаться подле своего великодушного друга и покровителя, и сказал:

- Милорд, если вы решились идти в бой, вы пойдете не один. Долг каждого представителя нашего рода быть поддержкой его главе, и я никогда не простил бы ни себе, ни вам, если б вы не призвали меня или я покинул бы вас в минуту опасности.

- Но, Гарри, бедный мой мальчик, ведь ты же готовишься в священники, сказал милорд, ласково беря Эсмонда за руку, - и было бы очень грустно, если б тебе пришлось вмешаться в подобное дело.

- Ваша милость тоже некогда помышляли о духовном поприще, - возразил Гарри, - а священный сан вашего отца не помешал ему биться с круглоголовыми во время осады Каслвуда. Ваши враги - мои враги, сэр; я, как вы знаете, не так уж плохо управляюсь с рапирой и, пожалуй, не сробею, если увижу ее без наконечника. - И тут Гарри, покраснев и с некоторым смущением (ибо вопрос был щекотливый, и он опасался, не задел ли он чувства своего покровителя тем, что опередил его в намерении наказать обидчика), рассказал, как он сам укорял лорда Мохэна за его поведение и предлагал помериться шпагами в случае, если тот не захочет кончить разговор миром. - И я бы побил его, сэр, - смеясь, сказал Гарри. - Ему ни разу не удалось отпарировать знаменитую botte, которой я научился в Кембридже. Давайте поупражняемся часок, сэр, я обучу вашу милость этому приему: это самый верный удар в мире, но уж если промахнешься, - шпага противника тут же пронзит тебя насквозь.

- Клянусь святым Георгием, Гарри, это тебе следовало быть главой рода, - мрачно сказал милорд. - Ты был бы куда лучшим лордом Каслвудом, нежели такой ленивый пьяница, как я, - прибавил он, проведя рукой по глазам и окинув своего родича теплым и ласковым взглядом.

- Снимем камзолы и займемся делом, покуда еще светло, - сказал Гарри, сперва с горячей благодарностью пожав мужественную руку своего покровителя.

- Ты еще всего лишь мальчуган, - добродушно сказал милорд, - но, право же, я уверен, что ты бы справился с этим джентльменом. Нет, мой мальчик, продолжал он. - Мне не нужны твои приемы и уловки: я тоже недурно владею шпагой и свой спор сумею решить на свой манер.

- Но я буду при этом, чтобы не допустить никакого обмана! - вскричал Гарри.

- Да, черт возьми, ты будешь при этом.

- Когда это состоится, сэр? - спросил Гарри, ибо он видел, что все уже заранее сговорено и подготовлено милордом,

- Мы сговорились так: я отправлю посланного к Джеку Уэстбери передать, что он мне нужен по важному делу. Он уже знает, по какому, и с минуты на минуту будет здесь и разопьет с нами эту бутылку хереса. Затем мы отправимся в театр на Дьюк-стрит, где встретим Мохэна, и оттуда все вместе поедем ужинать в \"Розу\" или \"Гончую\". После ужина мы потребуем карты, за игрой, вероятно, возникнет ссора, а затем - да поможет нам бог! - либо предатель и бесчестный злодей уйдет из этой жизни, либо ничтожный и недостойный человек, который вовсе не дорожит ею. И это даже будет лучше, Гарри, - моя жена счастливее будет без меня, - сказал милорд со стоном, от которого так болезненно сжалось сердце Гарри Эсмонда, что он едва не зарыдал, склонившись над рукой своего доброго покровителя.

- У меня было объяснение с Мохэном до его отъезда из дому, я хочу сказать: из Каслвуда, - продолжал милорд. - Я показал ему найденное мною письмо и обвинил его в бесчестном поведении, и он даже не отрицал своей вины, только сказал, что моя жена невинна.

- И это правда, милорд; как перед истинным богом, это правда! вскричал Гарри.

- Разумеется, разумеется. Женщины всегда невинны, - сказал милорд. Разумеется, то была лишь случайность, что она лишилась чувств, услышав, что он убит.

- Но, милорд, ведь и меня зовут Гарри! - воскликнул Эсмонд, густо покраснев. - Вы сказали миледи: \"Гарри убит\".

- Проклятие! Что же, я и с тобой должен драться? - в неистовстве закричал милорд. - Так ты, змееныш, отогревшись у моего очага, теперь хочешь ужалить - ты? Нет, нет, дитя мое, ты честный мальчик, добрый мальчик. (И тут гнев его сменился слезами, видеть которые было еще тягостнее.) Ты добрый мальчик, и я люблю тебя; и клянусь небом, я так несчастен, что мне все равно, чья шпага меня прикончит. Но вот и Джек Уэстбери. Входи, Джек! Привет, старый дружище! Это мой кузен, Гарри Эсмонд.

- Который когда-то в Каслвуде подавал вам шары, сэр, - сказал Гарри, кланяясь; и все три джентльмена уселись за стол и распили приготовленную для них бутылку хереса.

- Гарри будет номером третьим, - сказал милорд. - Тебе нечего опасаться его, Джек. - Тут полковник глянул на меня так, словно хотел сказать: \"Да, судя по его виду, действительно нечего\". Затем милорд рассказал все то, о чем прежде говорил лишь намеками. Ко времени своей ссоры с лордом Мохэном он задолжал ему около тысячи шестисот фунтов, и лорд Мохэн выразил готовность подождать, покуда обстоятельства позволят милорду виконту покрыть этот долг. Сегодня утром милорд отослал лорду Мохэну всю сумму сполна, а перед отъездом из дому привел все свои дела в порядок и теперь был готов к любому исходу ссоры.

Мы выпили две или три бутылки хереса, после чего милорд послал нанять карету, и все три джентльмена, как и было условлено, отправились в театр герцога Йоркского, Давали одну из пьес мистера Уичерли - \"Любовь в лесу\",

С тех самых пор Гарри Эсмонд никогда не мог без содрогания вспоминать об этой комедии, равно как и о миссис Брэйсгердл, актрисе, исполнявшей в ней главную женскую роль. Переодетая пажом, она подошла вплотную к нашим джентльменам, сидевшим на сцене, и, через плечо поведя на них своими лукавыми черными глазами, улыбнулась милорду и спросила, что такое случилось с почтенным сквайром и уж не получил ли он дурных вестей со скотопригонного рынка.

В перерывах между актами комедии джентльмены непринужденно разгуливали по сцене и беседовали друг с другом. С милордом Мохэном были двое друзей: капитан Макартни, одетый в военную форму, и еще один джентльмен, в платье из синего бархата с серебром, в светлом парике и дорогих венецианских кружевах, - милорд граф Уорик и Холленд. У милорда в руках был мешочек с апельсинами, которые он ел сам и предлагал актрисам, отпуская при этом разные шутки. И вот, услышав от лорда Мохэна какую-то непристойность, миссис Брэйсгердл повернулась к нему и спросила, что он здесь делает; уж не собирается ли он со своими друзьями заколоть еще кого-нибудь так же, как бедного Билля Маунтфорда? От этого намека темное лицо милорда потемнело еще больше, и в глазах появилось зловещее выражение. Те, кто видели его, запомнили надолго и не раз вспоминали впоследствии.

Когда представление окончилось, обе компании сошлись вместе; и тут милорд Каслвуд предложил отправиться в таверну и поужинать. Выбор пал на \"Гончую\", заведение Локита в Чаринг-Кросс. Все шестеро пешком пустились в путь; три лорда впереди, Мохэнов капитан, полковник Уэстбери и Гарри Эсмонд - сзади. Дорогой Уэстбери рассказывал Гарри Эсмонду о его старом друге, Ученом Дике, который получил повышение и был теперь гвардии корнетом и написал книгу под названием \"Христианский герой\", чем заслужил только дружные насмешки всей гвардии, ибо, по словам Уэстбери, христианский герой то и дело нарушал заповеди и уже один или два раза дрался на дуэли. Потом, понизив голос, Уэстбери стал уговаривать юного мистера Эсмонда не вмешиваться в ссору.

- Одного секунданта вполне достаточно, - говорил полковник, - и тогда капитан или лорд Уорик тоже могут удалиться. - Но Гарри сказал \"нет\"; он твердо решился не отставать до конца. Надо сказать, что в голове у него зрел план, который, как ему казалось, мог помешать лорду виконту сделать вызов.

Они вошли в таверну, заняли отдельную комнату и потребовали вина и карт, а когда то и другое было принесено, принялись пить, провозглашая тает за тостом, и покуда слуги находились в комнате, держались, как лучшие друзья.

План Гарри Эсмонда заключался в том, чтобы завязать разговор с лордом Мохэном, оскорбить его и тем отвести ссору на себя. Итак, когда принесли карты, он выразил желание вступить в игру.

- Ну, нет, - сказал лорд Мохэн (щадя ли Гарри или же не желая испытать на себе botte de jesuite, - про то знать не дано). - Молодые джентльмены из колледжа по таким ставкам не играют. Вы слишком молоды, мой друг. - Кто смеет говорить, что я слишком молод! - набросился на него Гарри. - Верно, ваша милость боится?

- Я боюсь? - вскричал Мохэн.

Но добрый виконт понял хитрость.

- Ставлю десять моидоров, Мохэн, - сказал он. - Поди, глупый мальчишка, здесь не Кембридж, и мы не на пятачки играем. - И Гарри, у которого не водилось таких денег (ибо его полугодовое жалованье всегда бывало истрачено еще до получения), должен был отступить, внутренне негодуя и злясь оттого, что в кармане у него не нашлось нужной суммы.

- Я бы, пожалуй, поставил против молодого джентльмена крону, - сказал Мохэнов капитан.

- Вот не думал, что офицеры в армии так богаты на кроны, - сказал Гарри.

- А что, в колледже секут? - спросил капитан.

- Дураков секут, - сказал Гарри, - а задир бьют палками, а щенков кидают в воду.

- Но, видно, они не все тонут, - сказал капитан, ирландец родом; и тут все джентльмены расхохотались, что еще более обозлило бедного Гарри.

Вдруг милорд Мохэн, желая снять нагар со свечки, потушил ее. Это случилось, когда в комнату только что вошли слуги с новыми бутылками и стаканами, и милорд виконт воскликнул:

- Черт вас возьми, Мохэн, нельзя же быть таким неуклюжим. Эй, любезный, зажги-ка эту свечу.

- \"Неуклюжий\" - довольно неуклюжее выражение, милорд, - возразил тот. У нас в городе джентльмены не употребляют таких слов, а употребив, извиняются.

- Ну, а я не из города, а из деревни, - сказал милорд виконт.

- Оно и видно по вашим манерам, - сказал лорд Мохэн. - Никто не посмеет называть меня \"неуклюжим\".

- Я вам бросаю это слово в лицо, милорд, - сказал виконт. - Может быть, и карты отправить вдогонку?

- Джентльмены! Джентльмены! При людях! - в один голос воскликнули полковник Уэстбери и лорд Уорик. Слуги поспешно вышли из комнаты. Слышно было, как они внизу рассказывают о ссоре.

- Довольно слов, - сказал капитан Уэстбери. - Угодно милордам встретиться завтра поутру?

- Быть может, милорд Каслвуд пожелает взять обратно свои слова? спросил граф Уорик.

- Об этом не может быть и речи! - сказал полковник Уэстбери.

- В таком случае у нас не остается выбора. Прошу заметить, джентльмены, были произнесены оскорбительные слова, и в просьбе об извинении отказано.

- Отказано, - сказал милорд Каслвуд, надевая шляпу. - Где состоится встреча? И когда?

- Поскольку милорд отказывается дать мне словесное удовлетворение, о чем я глубоко сожалею, не стоит, пожалуй, откладывать, - сказал лорд Мохэн. - Пошлем за портшезами и отправимся на Лестер-Филд.

- Надеюсь, ваша милость окажет мне честь обменяться со мной двумя-тремя ударами шпаги, - сказал полковник Уэстбери, отвешивая поклон лорду Уорику и Ходленду.

- Для меня будет честь, - возразил милорд с еще более церемонным поклоном, - встать против джентльмена, дравшегося под Монсом и Намюром.

- А ваше преподобие разрешит ли мне преподать ему маленький урок? сказал капитан.

- Нет, нет, джентльмены, двоих с каждой стороны будет достаточно, сказал покровитель Гарри. - Пощадите мальчика, капитан Макартни. - И с этими словами он пожал Гарри руку - предпоследний раз в своей жизни.

Проходя через общий зал, все остановились, и милорд виконт, смеясь, сказал буфетчице, что джентльмены повздорили немного из-за карт - обычное дело! - но ссора уже улажена, и теперь вся компания отправляется в дом милорда Мохэна, на Боу-стрит, распить еще бутылочку перед сном.

Вызвали полдюжины портшезов, и когда шесть джентльменов разместились в них, носильщикам потихоньку отдали приказание идти к Лестер-Филд, где они и остановились напротив таверны \"Королевское знамя\". Было около полуночи, город уже спал, и лишь в немногих окнах светились огни; но для той недоброй цели, с которою явились сюда противники, ночь была достаточно светла; и все шестеро вступили на роковое поле, оставив носильщиков сторожить у ограды, чтобы никто не помешал встрече.

Все, что произошло потом, стало достоянием широкой гласности и, в назидание ослушникам закона, занесено в анналы нашей родины. Гарри Эсмонду показалось, что не прошло и нескольких минут (хотя, будучи поглощен собственным противником, действовавшим довольно напористо, он мог и не заметить времени), как с той стороны, где носильщики, перегнувшись через ограду и покуривая трубки, следили за смутно различимым зрелищем боя, раздался крик, возвещавший несчастье. Услышав его, Эсмонд выронил шпагу и оглянулся, и в это самое мгновение противник ранил его в правую руку. Но молодой человек не обратил внимания на боль и бегом бросился к своему дорогому господину, которого он увидел распростертым на земле.

Милорд Мохэн стоял над ним.

- Вы тяжело ранены, Фрэнк? - спросил он глухим голосом.

- Мне, видно, больше не встать, - сказал милорд, не поднимая головы.

- Нет, нет, не говорите этого, - возразил тот, - и я призываю бога в свидетели, Фрэнк Эсмонд, что попросил бы у вас прощения, если б вы дали мне такую возможность. Клянусь, что в том деле, которое послужило первым поводом к нашей ссоре, лишь я один заслуживаю упрека, и что... что миледи...

- Тсс! - слабым голосом сказал бедный милорд виконт, приподнимаясь на локте. - Спор вышел у нас из-за карт, из-за проклятых карт. Гарри, мой мальчик, и ты тоже ранен? Да поможет тебе бог! Я любил тебя, Гарри, а теперь ты береги моего маленького Фрэнка... и... и передай вот это сердечко моей жене.

С этими словами мой дорогой господин схватился за грудь, желая снять медальон, который он всегда носил, но тут силы оставили его, он упал без сознания.

Мы все застыли в ужасе, полагая, что он мертв; но все же Эсмонд и полковник Уэстбери велели носильщикам подойти, и милорда перенесли к некоему мистеру Эмсу, врачу, содержавшему ванное заведение на Лонг-Экр, и, разбудив всех обитателей дома, внесли туда жертву злополучной ссоры.

Там милорда виконта уложили в постель, и врач, человек, видимо, столь же искусный, сколь и добросердечный, осмотрел его рану. Сделав для милорда все, что нужно, он также перевязал руку Гарри Эсмонду (который настолько ослабел от потери крови, что по приходе в дом лишился чувств и некоторое время не сознавал ничего происходящего вокруг). Едва придя в себя, молодой человек, разумеется, тотчас же спросил о своем дорогом покровителе, в ответ на что врач провел его в комнату, где лежал лорд Каслвуд, который уже приказал послать на священником и, по словам окружающих, выражал настоятельное желание переговорить со своим родственником с глазу на глаз. Он лежал на постели, осунувшийся и очень бледный, и взгляд его уже приобрел ту роковую неподвижность, которая служит предвестником смерти; воскликнув; \"Только Гарри Эсмонда\", - он отстранил от себя всех прочих слабым движением руки, тут же бессильно упавшей на одеяло; и Гарри Эсмонд, подойдя ближе и опустившись на колени, приник к этой руке губами.

- Ты ведь почти священник, Гарри, - с трудом выговорил милорд, слабо улыбаясь и пожимая его руку своими холодными пальцами. - Никого нет? Я хочу, чтоб ты принял мою предсмертную исповедь.

И перед священным лицом смерти, словно вставшей в ногах постели страшным свидетелем его слов, умирающий, с трудом шевеля губами, высказал последние свои пожелания о будущем семьи, смиренно покаялся во всех совершенных грехах, простился благочестиво с миром, который покидал. Кое-какие из его признаний близко касались Гарри Эсмонда несказанно удивили его. Когда милорд виконт, слабея на глазах, доканчивал свою удивительную исповедь, доложили о приходе мистера Эттербери, священнослужителя, за которым послал милорд.

В то время названный джентльмен еще не достиг высоких ступеней церковной иерархии и был лишь проповедником небольшой церкви, куда стекался весь город, привлеченный его удивительным красноречием. Он доводился крестником милорду, некогда бывшему учеником его отца; еще будучи в Оксфорде, он не раз приезжал погостить в Каслвуд, и, если я не ошибаюсь, именно по его совету Гарри Эсмонд был послан в Кембридж, а не в Оксфорд, ибо о последнем мистер Эттербери, хоть и был одним из самых уважаемых его членов, всегда отзывался неодобрительно.

Наш посланный, несмотря на ранний час, застал доброго священника уже за книгами, и тот поспешно последовал за ним в дом, где бедный милорд виконт лежал на смертном одре и Эсмонд, неотлучно находившийся при нем, ловил последние слова, слетавшие с его губ.

Узнав о приезде мистера Эттербери, милорд сжал руку Эсмонда и попросил оставить его со священником наедине; и Эсмонд не стал мешать их беседе в этот торжественный и скорбный час. Можно не сомневаться, что сам он провел это время в молитвах и горестных мыслях о своем умирающем благодетеле. Милорд поведал ему тайну, близко до него касавшуюся. Поистине у него теперь было достаточно причин для сомнений и тревог, для душевных мук и безотлагательных решений; покуда длилась беседа между умирающим и его исповедником, родственник лорда Каслвуда находился во власти целой сумятицы разноречивых чувств.

По истечении часа, а быть может, и более того, мистер Эттербери вышел из комнаты с какой-то бумагой в руке и строго посмотрел на Эсмонда.

- Он готов предстать перед грозным судом всевышнего, - сказал священник. - Он во всем открылся мне. Он прощает и верует и хочет искупить содеянное зло. Нужно ли предать это гласности? Нужно ли позвать свидетеля, который скрепи! бумагу своей подписью?

- Видит бог, - с глухим рыданием воскликнул молодой человек, - мой дорогой милорд всю свою жизнь делал мне только добро!

Священник вложил бумагу в руку Эсмонда. Он посмотрел на нее. Буквы поплыли перед его глазами.

- Это исповедь, - сказал он.

- Это как вам будет угодно, - сказал мистер Эттербери.

В комнате топилась печь, у которой сушились купальные простыни, а в углу лежала куча белья, пропитанного кровью моего дорогого покровителя. Эсмонд подошел к печи и бросил бумагу в огонь. Печь была высокая, выложенная глазурованными голландскими изразцами. Как запечатлеваются в памяти подобные мелочи в напряженнейшие минуты! - страницы книги, читанной в пору тяжелых испытаний, вкус последнего блюда, съеденного перед дуэлью, или иной знаменательной встречей, или разлукою. На голландских изразцах в бане на Лонг-Экр был грубый рисунок, изображавший Иакова в косматых перчатках, обманом получающего от Исаака благословение, предназначенное первенцу Исаву. Пламя вспыхнувшей бумаги ярко озарило его.

- Это только исповедь, мистер Эттербери, - сказал молодой человек. Он прислонился головой к печи, и слезы брызнули из его глаз. То были первые слезы, пролитые им с того часа, когда он сидел у изголовья милорда, потрясенный случившимся, а еще более тем, что открыл ему умирающий, и с ужасом думал, что, в сущности, не кто иной, как он, навлек это двойное несчастье на самых дорогих ему людей на свете.

- Пойдем к нему, - сказал мистер Эсмонд, и они вошли в соседнюю комнату. В окнах уже брезжил рассвет, выдавая зловещую бледность лица милорда и его беспокойный умоляющий взгляд, отмеченный роковою печатью близкого конца. При нем находился врач. Эсмонд вошел в комнату, как только хирург вышел оттуда. Милорд обратил жалобный взгляд на молодого человека. У того сердце сжалось, когда он услышал хрип, вырывающийся из горла умирающего.

- Милорд виконт, - сказал мистер Эттербери, - мистер Эсмонд не желает свидетелей и сжег бумагу.

- Мой дорогой господин! - сказал Эсмонд, опустившись на колени и целуя его руку.

Милорд виконт порывисто приподнялся и обхватил Эсмонда обеими руками. \"Господь да бл... благослов...\" - было все, что он успел сказать. Кровь хлынула у него изо рта, заливая молодого человека. Моего дорогого лорда не стало. Он отошел с благословением на устах, с любовью, лаской и раскаянием в своем мужественном сердце.

- Benedicti benedicentes {Благословенны благословляющие (лат.).}, произнес мистер Эттербери, и молодой человек, стоя на коленях у постели, простонал: \"Аминь\".

\"Кто сообщит об этом ей?\" - было следующей мыслью мистера Эсмонда. И он тут же обратился к мистеру Эттербери, умоляя его отправиться в Каслвуд. Сам он не решался предстать перед своей госпожой с этой страшной вестью. И, заручившись согласием доброго мистера Эттербери, Эсмонд тут же написал несколько строк человеку милорда с просьбой достать лошадей для мистера Эттербери и сопровождать его в Каслвуд, его же, Эсмондов, дорожный мешок переслать в Гэйтхаусскую тюрьму, куда он решил тотчас же явиться и предать себя в руки правосудия.

Книга вторая,

содержащая описание боевых походов мистера Эсмонда и различных событий,

касающихся семейства Эсмонд

Глава I

Я в тюрьме; меня навещают, но не с целью утешения

Кто видел смерть, безвременно сразившую человека близкого и почитаемого, и знает, как тщетны тут всякие утешения, тот поймет, что за муки испытал Гарри Эсмонд после кровавой полночной драмы, которой ему пришлось быть участником. Он чувствовал, что никогда не решился бы явиться к своей дорогой госпоже и поведать ей о происшедшем. Он был благодарен доброму Эттербери за то, что тот взял на себя эту печальную обязанность; но, кроме горя, которое он унес с собой в тюрьму, было у него на сердце еще кое-что, в чем он тайно черпал утешение и мужество.

Важную тайну поведал Эсмонду его злополучный родственник на смертном одре. Разгласить ее, на что по чести и справедливости он имел право, значило нанести еще более тяжкий удар тем, кого он больше всех любил на свете и чье горе и без того было велико. Так неужели же ему навлечь позор и бедствие на семью, к которой он привязан столь многими узами нежной любви и признательности? Посрамить вдову своего отца? Запятнать его честь и честь своего покровителя? И ради чего? Ради пустого титула, который он должен отнять у невинного ребенка, сына своей дорогой благодетельницы. Об этом спорил он сам с собою, покуда его бедный господин заканчивал свою предсмертную исповедь. Честолюбие, соблазн и даже справедливость требовали одного; любовь, благодарность, преданность говорили в защиту другого. И когда борьба окончилась, тихая радость снизошла на душу Гарри, и со слезами на глазах он возблагодарил бога за то, что он дал ему силы принять верное решение,

\"Когда кровная родня отказалась от меня, - думал он, - эти друзья приютили меня и обласкали. Когда я был безродным сиротой и нуждался в защите, я нашел ее у той доброй души, которая предстала ныне перед высшим судом, покаявшись в невинно содеянном зле\".

И, утешенный этою мыслью, он отправился в тюрьму, поцеловав последний раз холодные губы своего благодетеля.

На третий день его пребывания в Гэйтхаусской тюрьме (где он лежал, страдая от своей раны, которая воспалилась и причиняла сильную боль, и предаваясь описанным выше мыслям и рассуждениям, тягостным, но в то же время и отрадным) вошел тюремщик и сообщил, что его желает видеть посетительница, и хотя Эсмонд не мог видеть лица под черным капюшоном, фигура же была закутана и скрыта от глаз складками скорбной траурной одежды, он тотчас же понял, что перед ним его дорогая госпожа.

Он поднялся с постели, к которой приковала его крайняя слабость, и, как только тюремщик захлопнул за собою дверь, оставив его вдвоем с гостьей в этих невеселых стенах, шагнул вперед и протянул левую руку (правая, раненная, висела на перевязи), желая коснуться той нежной руки, которая так долго и так щедро осыпала его благодеяниями.

Но леди Каслвуд отступила назад и, откинув капюшон, прислонилась к тяжелой, с крепкими запорами двери, которая только что затворилась за тюремщиком. Мертвенная бледность покрывала ее лицо, глянувшее на Эсмонда из складок капюшона; и в устремленном на него взоре, обычно приветливом и кротком, было столько гнева и боли, что молодой человек, не привыкший видеть свою покровительницу неласковою, невольно отвел глаза.

- Итак, мистер Эсмонд, - сказала она, - вот до чего вы дошли и вот к чему вы привели меня!

- Вы явились, чтобы утешить меня в моем несчастье, сударыня, - сказал он (хотя, признаться, волнение, нахлынувшее на него при виде ее, было так сильно, что он с трудом находил слова).