В ИЗГНАНИИ





Глава 1



Зарошье было небольшим красивым селом. Меж лесами и холмами протекало несколько речек, вода которых вращала жернова водяных мельниц, куда со всех концов возили зерно на помол. Население было трудолюбивое, сеяли лён и коноплю, из которых женщины ткали полотно. Община была самостоятельная, хотя и у неё были свои проблемы. Одна из них — отсутствие хозяина на верхней мельнице.

Но вот откуда-то приехал человек, который после недолгого осмотра купил эту мельницу и стал на ней работать.

В первый же день, как он поселился на ней, случился в деревне большой пожар, от которого сгорело бы, по крайней мере, полсела, если бы не новый мельник с дельными советами и помощью. Он сразу завоевал сердца сельчан. Они стали уважать этого смелого, находчивого человека. Каждый вёз теперь молоть зерно только на его мельницу, и, наконец, понавозили столько, что он едва справлялся с помолом, хотя привёз с собой и дельного помощника, да и взял к себе в учение двух парней из деревни.

Помощник — молодой, красивый парень, но немой — очень уважал, даже любил своего хозяина. Мельник был человеком лет сорока, с лёгкой поступью и солдатской выправкой, с красиво подстриженной бородкой. Говорил он немного и умел слушать. Люди охотно делились с ним своими переживаниями, нуждами и обидами. Он им сочувствовал и всегда давал разумные советы. Звали его Козимой, а помощника — Андреем.

На другом конце деревни жила старушка, вдова бывшего сельского учителя, которая в молодости служила у господ и научилась хорошо стряпать и вести хозяйство. Она была довольна своей судьбой. Козима-мельник взял её в работницы. Она жила в его доме, и ей казалось странным, что он обращается с помощником, как с сыном. Жили мужчины в одной комнате, но у каждого был свой шкаф. Разговаривали они с помощью пальцев.

Бабушка очень жалела немого Андрея — он был такой кроткий, работящий. В свободные от работы часы он уходил на речку или в лес и читал там книгу. Козима был добрым человеком. От него никогда не слышно было плохого слова, и везде, где только представлялась возможность, он помогал людям.

За мельницей когда-то была тёмная кладовая. Её Козима велел вычистить, и Андрей настлал в ней пол, вставил окошко, покрасил всё, поставил в комнату койку с матрасом, одеялом и подушкой. Нашлись и стол, и стул, и когда случался какой путник, ему предоставляли там ночлег.

Однажды пришёл больной нищий. Андрей сварил для него снадобье из разных трав и ухаживал за ним. Через неделю больной поправился и не знал, как благодарить своих благодетелей.

Как-то поздним осенним вечером хозяин и помощник долго о чём-то советовались. После этого разговора мельник объявил крестьянам, привозившим зерно, что будет строить сушилку для фруктов. Он объяснил людям, что фрукты лучше сушить, чем за бесценок продавать их прямо с дерева. Состоятельные хозяева удивились, как эта мысль им раньше не пришла в голову. Они пригласили специалиста, сами помогали на стройке и хвалили Андрея за то, что он им начертил план постройки с обозначением размеров, как настоящий инженер. Сушилка вскоре была построена, и как раз сушили сливу, когда бабушка получила от своей замужней дочери письмо следующего содержания: «Моя дорогая матушка! Мы желаем вам доброго здоровья и приветствуем вас всей семьёй. Слава Богу, мы живём хорошо, никто не болеет, но имеем большую скорбь из-за нашей Анны.

Дорогая мама, подумайте только, у нас в деревне появилась новая вера.

Люди собираются по домам слушать Слово Божие. Я тоже несколько раз была там и должна сказать, что они ничего плохого не делают. Не нравится мне только то, что каждый, кто туда продолжительное время ходит, начинает плакать о своих грехах, а потом говорит, что Иисус Христос ему грехи простил, и что он возвратился к Богу. Я про себя не могу этого сказать, хотя всегда была доброй. Вы ведь меня знаете, матушка. Только фарисеи могут хвалиться перед Богом. В конце концов, пусть люди говорят, что хотят, но зачем они совратили нашу Анну? Отец очень зол на неё, два раза даже бил её за это, но она от своего не отступает. Её уже сватали, так она заявила, что не пойдёт за безбожника.

Ах, дорогая матушка, возьмите Анну хоть на полгодика к себе. Вы благочестивая женщина, знаете Священное Писание, сможете переубедить её, и она забудет новую веру, к тому же у вас там этого нет. Анна может вам помогать в работе, а если вы на неё что-то потратите, то мы вам возместим. Мне Анну жалко, и я не хочу ссориться из-за неё с мужем». Письмо заканчивалось приветом от всех родных.

— Что вы на это скажете? — спросила бабушка мельника, подавая ему письмо. — Моя дочь даже ещё не знает, что я у вас в услужении, и она хочет послать ко мне внучку. Что я ей отвечу? Они Анну с детства воспитывали по-городскому, потому что она в школе хорошо училась и многого добилась в рукоделии и шитье.

Козима ещё раз прочитал письмо и ответил:

— Что мне сказать? Ваши дети глупы, если думают, что наказанием можно заставить человека идти правильным путём. То, что однажды принято сердцем и умом, сидит крепко. Будь то доброе или злое, оно так легко не забывается. Если она умеет шить, то напишите внучке, пусть приезжает, работы ей найдётся достаточно, чтобы самой заработать свой кусок хлеба. В вашей прежней хате есть ещё койка. Велите её принести и поставить рядом со своей. Места хватит.

— Вы добрый человек, господин Козима, — благодарила бабушка радостно.

— А если Анна здесь преткновением будет? Она моя внучка, но эта новая вера…

— Ах, — покачал головой мельник, — пусть она верит, во что хочет. Если она сможет забыть, то забудет, а если нет — мир достаточно велик, в нём могут жить люди, и не понимающие друг друга. Один Бог знает, что хорошо и что худо.

Бабушка в тот же день написала дочери, чтобы внучка приехала к ней.



Глава 2



Осенний вечер спустился на землю. Лёгкий туман окутал горы и долину.

Медленно падала листва с деревьев. Было воскресенье. В селе в трактире играла музыка для танцев для той самой молодёжи, которая утром сидела в церкви и слушала проповедь о последнем суде. Кто из этих молодых людей думал сейчас о нём? До него ещё далеко, и кто точно знает, когда он будет и будет ли вообще?

У плотины мельницы, в тени сосен, по своему обыкновению, сидел Андрей и читал. Вдруг он увидел на дороге, ведущей в деревню, молодую девушку. По выражению её лица было видно, что она счастлива. Она увидела Андрея, поздоровалась и спросила, где мельница господина Козимы.

Андрей смутился, молча поклонился и приложил пальцы к губам.

— Вы не можете говорить? — спросила девушка. Он кивнул.

— Я Анна. Моя бабушка живёт на мельнице господина Козимы.

Тогда Андрей вынул блокнот из кармана, вырвал листок из него и написал: «Вас ожидают».

— Вы знаете, — обратилась она к нему, — когда Иисус был на земле, Он глухих делал слышащими и немых — говорящими. Он и вам поможет, только надо Его об этом попросить.

Видно было, что её слова подействовали на него. Но разговор их был прерван, так как бабушка издали увидела внучку и поспешила ей навстречу. Бабушка внимательно её оглядела, но ничего особенного в ней не нашла. Анна была одета в простенький городской костюм, и весь внешний вид её говорил о внутреннем спокойствии. У словаков есть поговорка: «Кровь родная — не водица». Старое сердце бабушки растаяло, когда внучка, обняв её, поцеловала. Анна передала ей привет от родных. Когда они пошли через двор, им встретился Козима, который приветствовал Анну с серьёзной любезностью. У бабушки вскоре был готов ужин, и Анна ушла на покой.



Глава 3



Дни и недели жизни подобны ручью, который бежит безостановочно, пока не достигнет моря. Так и время летит, оставляя за собой лишь доброе или злое. И в Зарошье уже прошло четыре воскресенья с тех пор, как появилась Анна. Многое пережили люди за это время. Они собрали овощи и картофель. Женщины начали обрабатывать коноплю и лён, а мужчины заготавливали на зиму дрова. У Козимы на мельнице также было много работы, но она в этом году удивительно спорилась: было заметно, что прибавилась пара молодых трудолюбивых рук.

Бабушка никак не могла понять, почему её дочь недовольна внучкой. Девушка была быстра, как лань, притом всегда всем довольная и ласковая; всё, за что бы она ни принималась, удавалось ей. То, что она утром и вечером читала Библию и подолгу молилась, никому не вредило.

Бабушка видела, что наставлять её не нужно, потому что внучка сама читала Евангелие, и это её радовало. Анна прекрасно понимала всё прочитанное и правильно объясняла.

Она была приучена ко всякому женскому труду, но предпочтенье отдавала шитью. Козима попросил у одной женщины в деревне швейную машинку для Анны, обещав не взыскивать долга, чему бедная вдова была очень рада. Мужчины не обращали внимания на Анну. Козима разговаривал с ней мало, но на её вопросы отвечал вежливо и ласково. Анне также быстро удалось усвоить язык знаков, что бабушке было не под силу.

Однажды Анна и Козима шли через лес из деревни домой. Они возвращались с похорон. Говорили они о семье покойного. Затем замолчали. Анна углубилась в свои мысли и не замечала, что Козима со стороны наблюдает за ней. Вдруг он спросил её:

— Анна, скажи мне, что ты думаешь о похоронах?

— Я думаю, как ужасно явиться пред судилище Божие без Христа, без прощения грехов, непримирённым с Богом, — сказала Анна.

— Разве ты знаешь, как Ламский умер, что вправе так говорить о нём?

— О, я ведь Ламского знала, он был пьяница и хулитель, его проклятия были ужасны. И умер он скоропостижно, ушёл даже непримирённым с родным братом.

— Вот как? Значит, ты его знала… А что ты думаешь о надгробной проповеди?

— Я думаю, что это великий грех — читать Слово Божие и при этом лгать.

И вообще, всё это погребенье было большой ложью… Вы меня извините, что я так говорю, — сказала она грустно, — но разве это не так? Вдова плакала и причитала, будто она невесть как счастлива с ним была, а в доме был настоящий ад. Люди сошлись, как бы выражая умершему почтенье, а в действительности его никто не уважал. А потом ещё спели гимн «Добрым подвигом я подвизался»…

— Да, Анна, ты права, всё это — ложь и обман. Но разве только это ложь? Весь мир во лжи.

Горькая усмешка промелькнула на лице мельника. В лесу было тихо. По дорожке шли два человека, и каждый думал о своём. Один из них — серьёзный, уже много переживший, другой — молодая девушка, только вступающая в жизнь. Вдруг Козима спросил Анну:

— Что это за книга, которую ты читаешь утром и вечером?

— Библия, господин Козима, — ответила Анна.

— Разве у тебя нет других книг?

— Были, да их сожгли мои родные.

— У меня очень много книг, можешь брать читать, а потом можем обмениваться мнением. Хотя у тебя другие убеждения, чем у меня, у нас есть что-то общее. Я вижу, ты хочешь Богу служить, служа людям, и я того же хочу. Другого богослужения не существует, — сказал Козима.

— Спаситель сказал: «Следуй за мной!» И Сын Человеческий пришёл не для того, чтобы Ему служили, а чтобы служить людям, — сказала Анна. — И я хотела бы в этом быть похожей на Него, но, к сожалению, мне это мало удаётся.

— Если ты больше хочешь служить, то я тебе могу помочь: по ту сторону ручья, у самого леса, стоит бедная хижина. В ней живёт больная женщина. Взбивай ей ежедневно постель и приноси ей от бабушки чего-нибудь поесть.

Глаза девушки засияли:

— Я могу сейчас идти?

— Можешь, если хочешь. Но прежде я должен тебе сказать, кто эта больная. Она раньше грешила с некоторыми мужчинами, которых мир нынче уважает.

Некогда она была чиста и невинна, как ты, а когда пришло искушение, она не устояла. Погубившие её имеют семьи, жён, детей, а она презренна и покинута. Если ты туда пойдёшь, не жди распростёртых объятий. Удары судьбы ожесточили её сердце. Не пропала у тебя охота туда идти?

— О нет, я пойду сейчас же. Немного трудная это задача, но не бойтесь, Господь Иисус поможет мне полюбить эту бедную душу, и лёд в её сердце растает.

Девушка давно исчезла, а мельник стоял всё на том же месте и смотрел ей вслед. «Если жизнь испорчена, как её исправить?» — думал он.

Анна уже третий раз стучала в дверь избушки, но никто не отзывался.

Наконец она набралась мужества и, открыв дверь, вошла. Снаружи изба выглядела убогой, но внутри царила такая нищета, что её трудно описать. На постели, которую, наверное, уже год не стирали, лежала скорченная женщина. С закопчённых балок низкого потолка свисала чёрная паутина. Глиняный пол был изрыт. Штукатурка со стен от сырости отвалилась. Хорошо ещё, что в грязном окошке стекло было разбито, так что в помещение проходил свежий воздух. Анна, ошеломлённая, на мгновение остановилась. Тут женщина поднялась с постели — и пара чёрных впалых глаз с удивлением и злобой уставились на Анну:

— Кому здесь что надо?

— Я пришла посмотреть, не нужно ли вам чего, — сказала Анна.

— Что? Ничего мне не нужно, могу заживо сгнить, — ответила женщина.

— А что на это сказал бы Господь, Который и меня, и вас любит?

— Какой Господь? Кто меня любит? — злобно закричала женщина.

— Иисус Христос, Сын Божий… Чёрные глаза уставились на миловидное девичье лицо.

— Не сердитесь на меня, я ничего плохого вам не сделаю. Я чужая здесь, всего с месяц живу на мельнице Козимы. Если бы знала про вас раньше, я пришла бы раньше. А мне только сегодня про вас сказали. Вы, наверное, больны, и вам плохо лежать. Позвольте мне взбить вам матрас, — сказала Анна.

— Ах, зачем со мной ещё возиться? — возразила уже чуть спокойнее женщина. Но пришлось ещё долго её уговаривать, прежде чем она позволила посадить себя на стул, чтобы освободить постель. Это была нелёгкая задача. Анну тошнило от тяжёлого запаха, исходившего от полусопревшей соломы и скатавшихся перьев в подушке, на лбу выступили капли пота, пока она справлялась с этой работой.

Больная сразу же угрюмо бросилась на свою постель и отвернулась к стене без единого звука.

Анна поспешила уйти, чтобы принести ей поесть. Когда она через час вернулась с горячим супом, блинчиками и чаем, женщина без долгих уговоров встала и с аппетитом поела. Но, когда Анна, уходя, протянула ей на прощание руку, больная сделала вид, что не замечает её, и без слова благодарности легла в постель.

У плотины Анну окликнул мельник.

— Ну, как дела, Анна? — спросил он её.

— Господин Козима, вы сказали, что для этой женщины надо ежедневно взбивать постель, но этого мало…

И она рассказала, в каком состоянии постель и комната больной, что та действительно заживо сгниёт, если…

— Ты права, Анна. А знаешь, я предложу ей комнатку для гостей на мельнице, пока мы приведём в порядок её хатку.

— О, если вы так добры и поможете ей. Господь Иисус и мне поможет её уговорить, — сказала Анна.

Не выразить бабушкиного удивления и возмущения, когда она узнала о сути дела:

— Что? Такую женщину к нам в дом, господин Козима?! Что скажут люди?

Ведь вы не женаты… И Андрей тут…

Мельник рассмеялся:

— Не будьте так смешны, бабушка! Во-первых, мы это сделаем так, что никто и знать не будет. Она ведь больна и временно нуждается в уходе, а потом вернётся в свою хату. Мир не так глуп, чтобы нас за это оклеветать. А если нужно, то неплохо за доброе дело и пострадать.

Наконец, через пять дней, больную удалось перевезти. Анна натопила баню, Андрей принёс воды, и Анна вымыла больную, расчесала ей волосы и одела во всё чистое. И вот, когда эта женщина лежала в чистой постели и в чистой комнате, Анна увидела, какая она красивая. Роскошные волосы цвета воронова крыла обрамляли её бледное, с тонкими чертами лицо.

Женщина была ещё молода, приблизительно лет тридцати, но её чёрные впалые глаза мрачно смотрели на мир, и из её сжатых уст никто не услышал и слова благодарности.

Когда Козима вошёл, чтобы поприветствовать её, он тоже был поражён переменой, происшедшей с ней.

— Не смотрите так сердито, — сказал он больной, — мы желаем вам только добра. Как только починим вашу хату, то сейчас же перевезём вас обратно.

— Почему вы меня не оставили в покое? Кому какое дело, как я умру?

— с горечью спросила больная.

— Вы не должны умереть, как животное, — возразила Анна, — у вас бессмертная душа, которая предстанет перед Богом.

— Мы должны о вас заботиться, — прибавил мельник, — потому что мы из одной земли взяты и дети одного Бога-Отца, так что мы с вами родственники.

Козима вышел. Женщина пристально смотрела на дверь, за которой скрылся мельник, потом уткнулась лицом в подушку.

Так начались заботы об этой бедной душе. Бабушка готовила для неё всё необходимое, но она была единственная на мельнице, которая не переступала порога комнаты этой женщины. Она сердилась, что Анна, вместо того чтобы шить, так много времени уделяла падшей женщине.

— Я обо всём позабочусь, — сказала Анна, — только пол я не могу исправить.

На мытьё и чистку ушло два дня, к счастью, погода была солнечная. Когда Анна на третий день поспешила к хатке, она издали уже увидела дверь и окно открытыми, покрашенными, со вставленными стёклами. Анна вошла и, поражённая, остановилась у порога: стоя на коленях, Андрей заканчивал настилку пола из выструганных досок. Стены были заново помазаны и побелены. Знаками Андрей объяснил, что сам хозяин отремонтировал окно и дверь, и что они обсуждали, как починить старую мебель.

Хатка находилась в стороне от дороги, и никто из села не подозревал, что в ней происходит. Как поразилась сама больная, когда она после недельного отсутствия снова вернулась домой! От телеги до кровати она шла уже сама. Хороший уход и обильная пища восстановили её силы. В дверях она остановилась. В очаге весело горел огонь, в комнате было тепло. На столе белая чистая скатерть, книги и хлеб. На стене висел шкафчик с необходимой посудой, чья-то добрая рука развесила несколько картинок. Женщине казалось, что это сон. Анна подвела её к скамейке, больная села на неё, закрыла лицо руками и заплакала.

— Пусть поплачет, — сказал Козима, — слёзы смягчают сердце. Ты, Анна, останься здесь, а я пойду.

Но, когда он повернулся к выходу, женщина подняла голову и, протянув к нему руки, сказала:

— Не уходите, я ещё не поблагодарила вас за всё, что вы для меня сделали.

Козима протянул ей руку и сказал:

— Я с радостью это сделал. Но вам теперь нужно лечь в постель, а Анна принесёт ужин. До свидания! В обновлённой хатке послышался плач:

— Зачем вы меня спасли? Я чувствовала, что конец мой близок, а теперь мне кажется, что я поправляюсь. Но для чего? Как мне жить одинокой и покинутой?!

— Вы не покинуты, мы любим вас, — возразила Анна.

— Вы — меня? А вы знаете, кто я? Ты, Анна, невинна, никогда не была обманута, как я, человеком, которому я доверяла так, как ты своему Богу. Когда меня за него выдали, я была очень молода и красива. А он был пьяницей, ему нужно было много денег, и так как он знал, что я нравлюсь мужчинам, то заставлял меня их соблазнять. Сколько скорби я перенесла из-за этого! Люди стали говорить, что я обманываю своего мужа. И когда он допился до белой горячки и умер, говорили, что я своей беспутной жизнью довела его до этого. Когда красота моя поблёкла, все отвернулись от меня. Никто не здоровался со мной на улице. Женщины проклинали меня. Сколько месяцев я уже тут лежу, но никто не пришёл, чтобы посмотреть, жива ли я. Никто не подал стакана воды. Наконец, как Ангел с неба, пришла ты. Да вознаградит тебя Господь, Которому ты служишь! Но лучше дали бы мне погибнуть! Когда я на тебя смотрю, мне страшно, что я нечиста. Кто я сегодня?! Что со мной сделали?!

Но труд Анны не был закончен. Она два раза в день приходила к больной Дорке, взбивала ей постель, приносила еду. При этом она брала с собой Библию и читала из неё.

Анна прочитала ей о великой грешнице, которую Иисус простил. Потом о прокажённом, который был очищен, и другие места из Евангелия.

Дорка стала протестовать против того, что ей приносят пищу с мельницы. У неё были небольшие сбережения — деньги, отложенные на похороны. Она их достала, передала Анне, чтобы та на них покупала необходимые продукты питания. Вскоре она поправилась настолько, что сама могла уже сварить для себя что-нибудь.

Ученики Козимы, которые были из деревни, рассказывали своим родным, что происходило на мельнице, и разнеслась молва по всей деревне о милосердных делах Козимы и Анны. Женщины стали интересоваться Доркой, ведь она им больше не вредила, и её прошлое их больше не беспокоило.

Они знали, что она хорошо вышивает национальные словацкие наряды, и стали посещать её хату под предлогом заказов вышивок. Дорка разговаривала с женщинами сдержанно, но от заказов не отказывалась, говоря, что и в постели можно вышивать. Женщины хвалили Анну за то, что она так чутко сумела подойти к Дорке и согреть её сердце. Ведь Дорка прежде была злой и ругалась, а теперь стала тихой и кроткой. А когда Дорка пришла на мельницу, чтобы отблагодарить и бабушку за её заботы о ней, то та встретила её с некоторым высокомерием, сделав замечание о её прошлом, на что Дорка ответила:

— Вы правы, тётя, я самая плохая женщина во всём селе.

Бабушка на это ничего не ответила и перевела разговор на другую тему.



Глава 4



Было Рождество. На мельнице все сидели вокруг большого стола. Бабушка и Анна пряли лён. Андрей рисовал. Учеников посадили перебирать перья, а мельник читал газету. Вдруг дверь открылась, вошёл слуга из суда и принёс приглашение мельнику сейчас же явиться в суд. Анна посмотрела на Козиму и заметила особый взгляд, какой тот бросил на Андрея. Андрей побледнел, вскочил, как будто порываясь куда-то пойти, и в бессилии опять опустился на стул. Когда Козима вышел, Андрей встал и отправился в свою комнату. Учеников отозвали, бабушка пошла к коровам, и Анна осталась одна. Когда Андрей вышел, ей хотелось пойти за ним, но, подумав, что это ей не подобает, остановилась. И всё же внутренний голос заставил её пойти за Андреем в его комнату.

Там горела лампа. Андрей сидел за столом, опустив голову на руки, и плакал. Анна тихо подошла к нему:

— Не плачьте, Андрей, лучше расскажите, что с вами?

Он посмотрел на её участливое лицо, открыл рот, как бы желая чтото сказать, но опять опустил голову и заплакал.

— О, не скорбите, ведь Господь Иисус любит вас. Если только вы в Него верите и попросите Его, Он может и вам вернуть дар речи.

Андрей перестал плакать, и Анна смелее стала с ним говорить. Она сказала ему всё, что давно лежало у неё на сердце — об Иисусе, Который пришёл, чтобы исцелить людей от всех духовных и телесных страданий.

Андрей посмотрел на её сияющее лицо и сказал знаками: «Пожалуйста, дайте мне вашу Библию почитать».

О, с какой радостью она принесла ему своё сокровище! Подавая ему Библию, она сказала: «Верующий в Пославшего Меня… на суд не приходит» и оставила его одного.

Козима пришёл очень поздно и был задумчив, взглядом он искал Андрея.

Потом пожелал всем спокойной ночи и удалился в свою комнату.

Остальные тоже вскоре улеглись, только Анна не могла заснуть. Она молилась за две души — за ту, что в лесной избушке, и за другую — в этом доме.

Утром Козима с Андреем уехали в город, якобы по делу. Вечером они вернулись в хорошем настроении. Андрей вернул Анне Библию, так как купил себе новую.

Анна опять стала шить. Но, истинно, как только человек начинает Богу служить, заботясь о ближних своих, так ему открываются удивительные возможности для этого. У соседки заболели дети. Услышав об этом, Анна пошла помочь женщине. И благословение Божие не заставило себя ждать: дети поправились. Теперь женщина эта хвалила Анну перед всеми знакомыми, так как Анна молилась за её детей. «Если бы вы только слышали, как она молится! Прямо наизусть, и молитвенника ей не нужно!» — говорила соседка.

Пикуль Валентин

Потом Анна услыхала, что сильно болеет женщина, у которой Козима взял швейную машинку, и она пошла туда и стала ухаживать за ней. Свидетельствовать об Иисусе она у неё не стала, так как эта женщина была еврейкой. Но люди, жившие в доме, видели, что Анна общалась с Господом Иисусом Христом, читала Его Слово, любила Его и ради Него всё делала. Они позволили Анне читать им псалмы и пророков. При этом часто задумывались, почему эта молодая девушка совсем не такая, как другие в Зарошье. Когда женщина поправилась настолько, что могла обойтись без её услуг, вся семья жалела, что Анна уходит. Если бы она только подозревала, какое свидетельство о любви Христа она оставила своим поведением в сердце старого еврея!

Жень-шень

День склонился к вечеру. Крупные капли дождя стучали в окно, за которым сидел Андрей и читал первую главу пророка Исаии. Он был сосредоточен и не замечал, что делалось вокруг. Ученики наблюдали за ним со стороны и удивлялись, что могло его так заинтересовать в Библии? Почему у него такой грустный вид? Наконец один из них осмелился, тихо подошёл и стал за его спиной. Заглянув через плечо, его взгляд упал на подчёркнутые слова: «Если будут грехи ваши, как багряное, — как снег убелю; если будут красны, как пурпур, — как волну убелю». На эти слова смотрел Андрей и тяжело вздыхал.

Пикуль Валентин

Дождь не прекращался, и вода в речке значительно поднялась. Анна сидела на кухне у очага. Огонь весело горел. Варился ужин. Сложив руки, она смотрела на огонь и вспоминала, как с ней обращались дома в последнее время. Её изгнали и послали сюда. Матери она никак не могла угодить, и отец был зол на неё, сёстры её избегали. «А что я им сделала? Разве я их не любила? А после моего обращения даже ещё больше, — думала она. — Разве я не стала лучше, когда получила прощение? Раньше я поступала плохо, и меня не наказывали, а теперь меня послали к бабушке, которая сама у чужих живёт. Если бы господин Козима не был так добр, он бы меня здесь не держал. Конечно, мне хочется домой, но мне сказали, что смогу вернуться лишь при условии, если не буду общаться с верующими. Этого никогда не будет. Прошлого не вернуть. Они могут изгнать меня из своей среды, сжечь мои книги, но Господа моего они не могут у меня отнять. «Тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими». Мир велик и просторен, но нигде нет родины, везде изгнание…\"

Жень-шень

Грустные мысли теснились в голове девушки. Треск огня в очаге, шум дождя и деревьев растрогали её до слёз.

В самой глухой тайге, в непроходимых сумрачных балках, где широкая лиственница переплетает свои могучие корни с голубым корейским кедром, растет невзрачный цветок жень-шень.

Козима уехал и ещё не вернулся, бабушки тоже не было. Никого не было, кто развеял бы её грустные мысли. Но вдруг на лице её появилась счастливая улыбка, будто она что-то увидела. Нежным голосом в её сердце прозвучали слова: «В доме Отца Моего обителей много…\", и перед внутренним взором девушки появился город с золотыми улицами, стенами из драгоценных камней, с жемчужными воротами, с вечно цветущими деревьями, и голос шептал: «Отче! Которых Ты дал Мне, хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною». И девушке казалось, что она ясно видит эту знакомую ей картину. Она началась в Гефсиманском саду, где Сын Божий в смертельной скорби обливался кровавым потом, где на Него напали, связали и повели в Иерусалим.

Точно скрываясь от всего живого, он прячется под дикой виноградной лозой, и три его сморщенные ягоды совсем незаметны в зарослях пестрого маньчжурского перца.

Там издевались над Ним, осудили и пригвоздили ко кресту на

Но люди, идущие по тайге, едущие верхом, плывущие в лодках, ищут не цветок и не ягоды. Грубый корень жень-шень, глубоко уходящий в землю, ищут беспокойные люди. Жень - по-китайски - человек. Шень - по-китайски корень. И корень, вырытый из земли, действительно похож на старого человека. Он сгибает усталую спину, молитвенно прикладывает к груди корявые, натруженные руки и пугливо поджимает под себя длинные ножки.

Голгофе, пронзили копьём Его бок и похоронили. Остальное совершил

Небесный Отец. Он Его воскресил, взял на небо и посадил на вечный престол, положив все царства мира к Его ногам. «Слуга не выше господина своего… Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною».

Природа наделила жень-шень великим даром - делать человека здоровым и жизнь его - долгой. Жень-шень разгоняет по жилам остывающую с годами кровь, старики начинают смотреть по-молодому, и к пожилым возвращается сила и ловкость молодости.

«Да, Господи, я хочу следовать за Тобой, хочу нести мой крест. Ты тоже был в изгнании. Свои Тебя не приняли. Ради Тебя я хочу всё переносить с терпением, только так я войду в Отцовский дом», — молилась она.

Век человеческий короток, надо успеть докончить начатое в юности. Каждый хочет быть молодым, каждый хочет быть здоровым, каждый хочет иметь волшебный корень жень-шень!

— Добрый вечер, — прозвучал голос от двери. Анна вздрогнула:

И вот, засунув за пояс костяную лопатку, уходят в тайгу упрямые жизнелюбцы. Они блуждают по темным балкам, минуя звериные тропы, и каждый раз с замиранием сердца раздвигают колючий кедровник: когда же наконец глянет на них невзрачный цветок жень-шень?

— Вы уже приехали, господин Козима?

* * *

— Я уже некоторое время здесь. Когда я вошёл в кухню, ты была погружена в свои мысли и выглядела такой грустной. Что тебя так печалило? И чему ты вдруг так обрадовалась? — спросил Козима.

За окном медленно струится теплый осенний дождь. Его принес горячий ветер с далеких хребтов Хингана. Сквозь шорох деревьев море доносит тихие вздохи прибоя. Ночные желтые мотыльки влетают в распахнутое окно фанзы и, стуча крылышками, бьются о толстое стекло горящей лампы.

— Я думала о своём изгнании, что нет у меня родины, — созналась девушка.

— У тебя нет родины? — переспросил Козима. — Разве тебе у нас плохо?

Ло Со Иен макает в тушь тонкую кисточку и быстро выводит пестрые паучки иероглифов. Они бегут по рисовой бумаге, страстно описывая человеческие страдания и горести. Когда страница кончается, Ло Со Иен спокойно поправляет фитиль лампы и берет бамбуковый веер. Он долго машет им над рукописью, пока не высохнет густая китайская тушь.

— Вы приняли меня из милости, господин Козима.

Ло Со Иен стар. Глубокие морщины избороздили его сухое лицо, глаза смотрят устало. Вот уже пять лет корейский писатель живет в этой таежной фанзе, окруженной морем, горами и зелеными дебрями. Вот уже пять лет его ищут японские фашисты, чтобы заглушить свободный голос Ло Со Иена.

Но корейский народ любит своего неподкупного друга. Он укрыл его от японских ищеек, спрятал в самую глубь страны, чтобы Ло Со Иен мог по-прежнему говорить свободно.

Господь вам воздаст за это; Я ведь здесь в изгнании, — ответила

Каждую неделю к заброшенной фанзе спускается по неприметной тропинке девочка-горянка и приносит Ло Со Иену рис, кунжутное масло и золотистую хурму. Ло Со Иен передает ей свои новые рукописи. И плотно сложенные листки рисовой бумаги переходят из рук в руки, читаются в глухих партизанских ущельях, проникают через решетки застенков, доходят до самых далеких селений и всюду говорят правду, поднимая народ на борьбу за свободу.

Анна.

И пока над Кореей стоит черная ночь оккупации, в далекой фанзе тихо светит одинокая лампа. Положив на колени письменную дощечку, сидит, склонившись над нею, старый, седой человек.

— Я слышал, что ты можешь идти домой, если будешь, как раньше, — сказал он. Анна улыбнулась:

Медленно струится дождь. Медленно вздыхают морские волны. И все медленнее пишет Ло Со Иен - в слезящихся от старости глазах расплываются столбики иероглифов.

Осторожно сдувая с рукописи обгоревших мотыльков, Ло Со Иен пишет:

— Заставьте живую курицу войти в яйцо — это ведь невозможно! Так и я не могу вернуться к прежнему после того, как родилась свыше.

\".Старый Фын был краскотером. Согнувшись над чаном, фын четырнадцать часов в день перетирал твердые комки пигментов. Хозяин мастерской - японец Никасима - не разрешал выпрямлять спину. И старый Фын половину жизни прожил согнувшись, с мешалкой в руках, задыхаясь в ядовитом тумане разноцветной пыли. И за эту свою работу он получал гроши, которых не хватало даже на бобовую похлебку. Старый Фын месяцами питался морской капустой, собирая ее по ночам на берегу пролива. Собирал, прячась за камни, потому что капуста дар океана - тоже была японской. Фын давно облысел, руки его тряслись, а спина сгорбилась, как у старого корня жень-шень.\"

Он кивнул головой:

Тут Ло Со Иен отложил кисточку в сторону и впервые за эту ночь встал. В углу фанзы он разрыл земляной пол и, вынув маленький сверток, подошел к лампе. На темной старческой ладони Ло Со Иена лежал корень, сгорбленный, как спина старого Фына.

— Ты права. И у меня было время, когда всё у меня изменилось. Я тебя понимаю. Когда-то я жил, как все, и думал: «Неужели мы только для того здесь, чтобы измучить себя работой, а потом умереть?» Это меня не устраивало. Тогда мне кто-то указал на лучший путь, и я получил книги в руки. Благодаря им мои глаза открылись. Теперь я не боюсь, что зря проживу жизнь и потом погибну.

Морщины на лице Ло Со Иена постепенно разгладились, и он улыбнулся, вспомнив, как на прошлой неделе к нему пришла девочка-горянка. Она принесла старому писателю вот этот корень жень-шень - дар партизанки - и сообщила великую радость: партизаны велели передать, что день освобождения близок. Красная Армия, победив германских фашистов, теперь идет на помощь корейцам.

Ло Со Иен погладил коричневого человечка пальцем. Хороший подарок прислал ему народ. Когда станет трудно ходить и пальцы не смогут держать кисточку, Ло Со Иен выпьет целебный настой этого корня, и он возвратит ему утраченные силы.

Анна удивилась. Неужели она до сих пор ошибалась? Она считала Козиму благородным человеком, который всегда владел собой, делал добро, где мог, прощал несправедливость, переносил всякий ущерб без ропота. Но что он дитя Божие, она никогда не думала. Ведь он Библию не читал.

Со стороны моря вдруг крикнула чем-то встревоженная чайка. Тайга сразу отозвалась на ее крик сотнями голосов. Ло Со Иен быстро собрал рукописи и спрятал корень.

\"Кто разбудил птиц?! Кто это ходит по тайге в такое время? Уж не бегут ли японцы от русских?\"

— Я видел, что какая-то мысль тебя обрадовала, не скажешь ли мне об этом? — спросил Козима.

Откинув циновку, заменявшую дверь, Ло Со Иен вышел из фанзы и, крадучись, спустился к берегу моря. Всмотревшись в ночные сумерки, он увидел на песчаной отмели человека, выброшенного прибоем. Волны с глухим шорохом набегали на берег, бережно вынося на сушу бессильное тело; птицы с криками носились над ним, точно звали кого-то на помощь.

— О да, — сказала Анна.

Ло Со Иен раздвинул ветви деревьев и, осторожно приблизившись к воде, перевернул человека на спину.

Это был моряк, одетый в парусиновую рубаху, заскорузлую от морской соли. Открыв глаза и разглядев склонившегося над ним старика корейца, матрос сказал, еле разжимая губы:

«Если он дитя Божие, он поймёт меня», — подумала она. И она ему рассказала, как поступили с ней дома из-за Иисуса и как Господь ей теперь Духом Своим показал, что она не без родины, что земное изгнание Сына Божия завершилось в славном Небесном городе. Теперь она с радостью будет следовать за Ним, хотя и крестным путём.

- Товарищ.

Козима сидел со скрещёнными руками и смотрел на огонь в очаге. В кухне было тихо.

Ло Со Иен не умел говорить по-русски, но хорошо помнил это слово \"товарищ\" и знал ему верную цену. Он ухватил матроса за плечи и, с трудом оторвав от земли его грузное размягшее тело, дотащил до своей фанзы. Расстелив на полу мягкую циновку, сплетенную из сухих камышовых листьев, он уложил на нее раненого матроса. Ловким движением, вошедшим за пять лет одиночества в привычку, Ло Со Иен поправил обгоревший фитиль лампы и, подняв ее над головой, всмотрелся в лицо русского. Циновка быстро намокла кровью, дыхание матроса становилось коротким, прерывистым. И в этот момент Ло Со Иен понял: он не даст умереть человеку, что пришел на помощь его народу, человеку из той большой страны, о которой он так часто писал, называя ее страной Правды и Мира.

— Господин Козима, — прервала Анна молчание, — простите, я не знала, что вы один из тех, которые приняли Христа.

Ло Со Иен принес прозрачной родниковой воды и осторожно промыл и перевязал раны матроса. Развел в очаге огонь и поставил на него медную чашу, наполненную водою. Достав корень жень-шеня, Ло Со Иен бросил его на дно чаши, прихлопнув сверху тяжелой деревянной крышкой.

Он вздрогнул:

Мохнатые мотыльки мелькали в сумерках, ветер перелистывал страницы рукописи.

\".Старый Фын понял, что японец Никосима говорил неправду. Придет день, и труд Фына станет радостью для Кореи. Краски, чистые и яркие, как день победы, будет делать старый мастер для своего народа. Синюю - как свободное корейское небо, желтую - цвет ненависти к врагу, красную, как знамя борьбы за мир!..\"

— Теперь ты ошибаешься, Анна. То, что ты испытала и называешь возрождением, мне неизвестно. Я человек разума. А такие вещи с разумом несовместимы. Ты веришь в Христа, Который воскрес и сидит одесную Бога на троне. Я верю в Христа, как в идеального человека, который учил людей жить полезной жизнью и геройски умирать. Он жил и умер без славы. Если бы Он принял награду, о которой ты говоришь, то не был бы идеальным страдальцем. Жить, трудиться и отказываться от надежды на большое вознаграждение — не геройство.

В широкой медной чаше закипала вода. По фанзе распространялся влажный пар, пахнущий разогретой землей. Снадобье становилось густым, коричневым, крепким.

* * *

Приветствуя восход солнца, в сопках воинственно протрубили изюбри, утка-мандаринка печально крикнула в зарослях кустарника, и проснувшийся лес огласился клекотом, щебетанием, пересвистом.

— О, конечно, — сказала Анна. — Но быть Царём от вечности, оставить славу, стать несчастным человеком, без вины умереть за чужие грехи позорной смертью, и всё из-за любви — это мужество и геройство. Библия говорит: «Христос умер за грехи наши». Она также говорит: «Если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна, вы ещё во грехах ваших». Если бы Христос не умер за мои грехи, что бы стало со мной? Как бы я устояла перед Богом? Невозможно, господин Козима, не верить, что Он умер за наши грехи.

Матрос медленно открыл глаза. Вместо обычного ряда заклепок на потолке катерного кубрика он увидел над головой редкий бамбуковый настил, из щелей которого свешивались длинные высохшие перья папоротника.

— Нет, этому я не верю, — ответил Козима.

Артем с трудом повернул голову и удивленно осмотрел убогое, ветхое жилище. На земляном полу, поджав под себя ноги, сидела корейская девочка, уронив на колени голову с двумя тоненькими косичками. В прорехах ее рваного платья виднелось смуглое худенькое тело. Девочка спала. Рядом с циновкой стояла пустая медная чаша, облизанная черными языками копоти. Почувствовав в своей руке что-то острое и твердое, Артем поднял руку и разжал пальцы на грудь посыпалась морская галька.

Артем сразу вспомнил все.

— И что вы будете делать с вашими грехами? Он улыбнулся:

Это случилось недалеко от острова Уцуре. Выполнив боевое задание, \"морской охотник\" возвращался в далекую базу, когда три японские канонерки показались со стороны солнца. Началась артиллерийская дуэль. Канонерки пытались отрезать советскому катеру пути отхода, но он разорвал кольцо окружения, яростно огрызаясь ответным огнем. Когда же одна канлодка с шипением ушла под воду, на \"охотнике\" уже горела палуба, в пробоины хлестала вода и стреляло только одно орудие. Гремучий клубок боя стремительно откатывался к берегам Кореи. Артем все время стоял на мостике, обстреливая из пулемета палубы канонерок. Когда рухнула мачта, Артем привязал флаг к поручням мостика и снова припал к прицелу. Потом он очутился в воде, плавая среди дымных обломков катера. Вздымаясь на гребень волны, он видел, как уходила к острову последняя канонерка, волоча за собой темно-бордовый шлейф дыма; как погибла вторая, Артем в горячке боя даже не заметил. Тогда он поплыл в сторону, обратную курсу японской канонерки. Сколько времени он плыл?.. И когда темный корейский берег оказался совсем рядом, Артем вцепился в крупную гальку изо всех оставшихся сил. Кто вернул ему жизнь, кто остановил кровь, пропитавшую всю циновку, Артем еще не знал.

— А ты видела, что я грешил? Я, например, не видел, чтобы ты грешила, потому что с тех пор, как ты здесь, ты только добро делаешь. Любишь Бога и людей, исполняешь заповеди Христа. Я думаю, что и ты не заставала меня ещё за плохим делом и не слышала от меня недоброе слово. Знаешь, кто хивёт так, как жил Христос, тот уже не грешит.

Он не мог знать и другое - как девочка-горянка, спящая сейчас на земляном полу фанзы, прибежала сюда ночью, чтобы сообщить Ло Со Иену новость: Красная Армия освободила соседний город. И старый кореец, взяв бамбуковый посох, пошел по ночной тайге встретить своих освободителей. Он проделал весь путь до города, из которого пять лет назад его увели партизаны Ким Ир Сена, чтобы спрятать от японских фашистов.

— О, если бы это было так! Ну а как быть со старыми грехами, если святая Кровь их не омоет?

На рассвете Ло Со Иен вошел в родной городок как странник, неся на своих плечах седую пыль пройденных дорог. Но шагал он легко и молодо, почти не касаясь земли своим высоким бамбуковым посохом. По улицам, в узких проходах между домами, между толпами празднично одетых корейцев двигались советские солдаты, и вначале никто не замечал старого писателя.

— Ты веришь, что Бог — любовь. Когда-то мы были мёртвые для Него, жили без Него и делали злое, но Он знает, что мы иначе не могли. Значит, если мы теперь иначе живём, то всё в порядке. Ты качаешь головой? Я не хочу трогать твоих убеждений. Так как ты веришь в суд и в вечность, ты всё же боишься. Я же совсем не боюсь встречи с Богом. Он сотворил меня, как всё другое на Земле. Когда я исполню то, что Он мне предназначил, я исчезну навсегда из мира.

Над городом сияло синее, безоблачное небо - оно никогда не было таким чистым и ясным, как в этот день. И рядом с корейскими флагами, среди ярких осенних цветов, колыхались красные флаги - флаги мира. На крышах домов, на канатах, протянутых поперек улицы, висели лозунги, и Ло Со Иен читал на них свои слова, слова из своих книг, что он писал в глубоком подполье, в той далекой отшельнической фанзе. Но тогда его книги читались в застенках, куда свет проникал только через решетку, читались партизанами при отблесках догорающих перед боем костров, и только сейчас эти слова, написанные красками старого Фына, читались открыто всеми и за это не бросали в тюрьму. Ло Со Иен видел счастливые лица женщин, слышал смех детей, свободный корейский язык - все то, о чем мечтал много лет. И он улыбался сам, казалось, что к нему снова возвращается молодость. А люди, узнавая его, говорили:

— О, это печально, господин! — воскликнула Анна. — Ведь вы можете быть отозваны во цвете лет… Что с вами будет тогда? Умирает ведь только тело, у вас же есть ещё душа и дух. А они бессмертны и должны вернуться к Богу. Как же вы устоите перед Ним без искупления посредством Крови Иисуса Христа?

- Наш Ло Со Иен вернулся в город!

- Ло Со Иен радуется вместе с нами!

— Я не верю во встречу с Богом. Но, скажем, она состоится. Если я так жил, как Христос велел, значит, я устою. Когда-то мне было трудно, да и теперь не всегда легко, но у меня есть цель в жизни, которую я сам себе поставил, и я стараюсь её достигнуть. Вот что я хочу тебе сказать: там, где я раньше жил, я и сегодня мог бы жить беззаботно. Но у меня был враг, которому я хотел отплатить так, как Христос велит.

Старый учитель, опираясь на посох, смотрел на проходивших мимо него советских солдат, воинов великой страны Правды и Мира, и думал: \"Да, ради этого стоило жить. И жизнь прожита не напрасно. Прожита. а может, она только начинается?\"

Надо было одному человеку спасти жизнь — и вот ты меня видишь здесь.

Вечером Ло Со Иен возвращался обратно, ведя с собой офицера и двух советских солдат. Он привел их к своей фанзе, и все вместе они вошли внутрь.

Мне не жаль, что я сюда приехал и лишился определённого положения в обществе. Зато я здесь имею большие возможности делать добро. Я считаю, что вовсе не нужно особого неба и вечной жизни, человек сам в сердце своём может создать свой рай самоотречением и жертвами. Ему не нужна вечная жизнь. Он может день за днём жить в своём раю.

Артем Ковалев сидел на камышовой подстилке и, прислонившись к стене, играл с девочкой-горянкой в камушки. Она звонко смеялась и что-то говорила ему на своем языке. Артем не понимал и только улыбался в ответ. На его щеках появился детский румянец, движения сделались увереннее и, увидев вошедших, матрос, чуть пошатываясь, встал на ноги. Ло Со Иен отошел в сторону и молча наблюдал, как русские обнимают матроса, дружески хлопают его по плечу, а он, еще не совсем прочно стоя на ногах, все говорил и улыбался. Старый кореец слушал их речь - краткую, твердую, рокочущую, как прибой, - и думал: \"Такой язык может быть только у мужественных, открытых людей\".

Ло Со Иен видел, что все смотрят на него, смотрят как друзья, серьезно и ласково. Матрос, поддерживаемый солдатами, подошел к старику и обнял его худые плечи. Он что-то горячо говорил, а Ло Со Иен, не понимая слов, чувствовал их большой и дорогой ему смысл.

— Да, вплоть до смерти, — вздохнула Анна. — О, господин Козима, я удивляюсь вам! Моё небо и новая земля с чудесным городом Иерусалимом и вечно живым Царём Иисусом Христом мне гораздо милее, потому что я грешница и нуждаюсь в Спасителе. Но, слава Богу, я Его имею!

На темном небе зеленоватым огнем дрожали первые звезды, когда русские вышли из фанзы. Каждый, прежде чем уйти, крепко пожал руку Ло Со Иену. И старый учитель, не зная, как благодарить этих людей, вернувших счастье корейскому народу, кланялся каждому низким поклоном, касаясь земли концами узловатых пальцев.

Козима пожал плечами и ушёл на мельницу. Там был Андрей. Увидев вошедшего хозяина, он вскочил и закрыл книгу, которую до этого читал.

Они тронулись в путь, солдаты Правды и Мира. Старик долго смотрел им вслед. Девочка-горянка шла впереди. Матрос часто оборачивался назад и махал ему рукой.

Ученики заметили, что Андрея обрадовало появление Козимы. Начался разговор на пальцах. Ученики хорошо знали этот язык, но их удивляло то, что, когда Андрей разговаривал с мельником, они ничего не понимали.

Вот они уже давно скрылись за холмом. А Ло Со Иен все еще стоял и кланялся в ту сторону, куда ушли эти люди, что вернули ему, старику, молодость. Звезды на небе росли, становясь крупнее, чище и ярче.

В этот вечер пошёл дождь со снегом, и разразилась такая буря, что все боялись идти спать. Козима ушёл в свою комнату, а остальные обрадовались, когда Анна взяла Библию и стала читать то место, где описывалась буря на Геннисаретском озере. Как хорошо, что. Христос был с ними в лодке! Он усмирил бурю, и кончились страхи учеников.

— Со Христом всегда безопасно, — говорила Анна, — как быстро можно попасть в беду, если Его нет с нами.

— Но, дитя, — вмешалась бабушка, — как Иисус всегда может быть с нами? В символе веры сказано: «Вознёсся на небо, сидит одесную Бога, Всемогущего Отца». Он же не может быть одновременно здесь и там.

— Как это может быть, я не знаю, бабушка, но я знаю, что Он сказал: «Се, Я с вами во все дни до скончания века». Это я знаю, и Он держит Своё слово. Я твёрдо верю и знаю, что Он и здесь с нами, — уверенно сказала Анна.

Все невольно оглянулись.

«Анна, неужели правда? Вы верите, что Он здесь?» — написал Андрей на бумаге.

— Конечно, Андрей, поэтому я не боюсь бури на дворе, — ответила Анна.

«Но это было бы ужасно, — писал он дальше, — быть постоянно в Его присутствии».

— Ужасно? Наоборот, чудесно! — воскликнула Анна. — Ведь человек так слаб! Даже самый сильный! А Христос — всесилен. Однажды я читала, и с тех пор это моё утешение, что мы в Нём можем иметь то, что нам нужно.

Нужно прощение грехов — Он нам его даёт, потому что Он — Спаситель, Агнец Божий, взявший на Себя грех мира. Если нужен совет, и некому его нам дать, то Он даст; нужна помощь — Он не откажет. Мы в Нём постоянно нуждаемся!

Вдруг с улицы послышался выстрел, крики о помощи и набат. Все испуганно замерли. Козима быстро оделся.

— Что-то случилось, пойдёмте скорее, посмотрим! Ученики испугались, бабушка запричитала. Одна Анна ещё владела собой. Она взяла лампу со стола и поставила её на окошко, чтобы светить мужчинам во дворе.

— Вода грозит затопить Зарошье! — крикнул Козима. — Надо направить её на луга, но нас мало, нам не справиться.

— Я сейчас приду помогать! — крикнула Анна.