Развилка и риск

Матушка отчего-то появлялась за мгновенье перед тем, как проснуться; правда, несколько раз он видел исхудавшего, серо-голубого братца Ивана; плакал во сне, когда явился ему двухлетний Петр Петрович, сыночек ненаглядный, – не уберег, нет прощения от бога, за мои грехи взял самое святое, что было, – наследника, продолжателя, кровушку родную! Один раз вскинулся в ужасе оттого, что сестра София склонялась над ним, щекочет распущенными волосами, а вместо зубов – клыки; ведьма, бесовка, хоть в глазах слезы, а пальцы добрые, подушечки мягкие, аж коже холодно, как нежны…

доклад на семинаре

…Но сегодня, генварской ранней темью года 1725-го, Петр никого не увидел во сне – ни маменьки, ни братца, ни даже Софии (из живых-то и раньше никто не являлся ему, только покойники) – и проснулся, будто кто толкнул локтем; часы пробили час с четвертью; поднялся с кровати тяжело, натянул толстые носки, заштопанные давеча Мишкой; умылся, пощупал щеки, решил сказать денщику Василию Суворову позвать цирюльника; зажег вторую свечу (три никогда не держал, считая расточительством) и сел к столу – править прожект, над которым сидел последние три недели и про который не знала ни одна живая душа.

Известный – даже, можно сказать, знаменитый – художник Лопатин выступал на маленькой закрытой встрече одного очень престижного клуба бизнесменов и топ-менеджеров. Делал доклад как раз на эту тему – «Риски и развилки на пути к успеху». Его пригласил старый, еще студенческих времен товарищ, ныне президент этого клуба.

…Он сел к столу как раз в тот момент, когда первый лорд Великобритании сэр Александр принял в своей резиденции шефа Адмиралтейства сэра Дэниза, – все говорили об этом человеке как о вероятном кандидате в премьер-министры, несмотря на его молодость – всего пятьдесят пять лет.

Почему его? Не просто по дружбе. Жизнь художника Лопатина вся состояла из неожиданных и рискованных развилок. Сначала журналист, корреспондент в городской газете – чистый «новостник» и заодно немного фотограф. Потом внезапно – актер и режиссер: несколько заметных ролей в кино и две театральные постановки. Потом – ну, это уже чуточку понятнее: театральный критик и социолог искусства, даже диссертацию защитил. Потом вязкая пауза, безвестность, безденежье, и вдруг – выставка авангардных «мобайл-инсталляций» со статуями-актерами, разноцветными ведрами, льющейся водой и снятием штанов с зазевавшихся зрителей – скандал, шум, успех! А потом – уже сильно за сорок – опять всё с головы на ноги. Два года прилежного ученичества, почти затворничества в школе на острове Црес у хорватки Милы Ягич – и выход в ледяной неоакадемизм: стальные пейзажи и беспощадные портреты, и снова успех, выставки и заказы. Обо всём этом он сто раз говорил в своих интервью.

Теперь предстояло всё это еще разок повторить и объяснить – ради старинной дружбы с президентом клуба, и еще, если правду сказать, – ради трех дней комфортабельного отдыха.

По Гринвичу было девять пятнадцать. Только-только отзвонил Большой Бен; только-только начали набирать силу балы, – во французском посольстве праздновался день рождения наследника, а у хозяина верфи «Грейт» – помолвка внучки с португальским капитаном Магелланом, потомком известного первопроходца; только-только взошло к апогею веселье простолюдинов в пивных и портовых кабаках, подогретое добрым янтарным пивом и пенистым черным портером; только-только начались споры в клубах о сегодняшних дебатах в палате общин по поводу корректив в морском праве; только-только закончили работу журналисты, отправляясь из своих редакций на угол Флит-стрит, к Полу Веккерсу, чтобы выпить там традиционную чашку настоящего кофе из Америки; только-только Исаак Ньютон вышел из дома прогуляться перед сном по улице, освещенной долгим рядом фонарей, – будто светлячки в ночи; только-только опустился занавес театра, – режиссер Джордж Вэдфорт предлагал зрителям новое прочтение «Гамлета», созвучное, как ему казалось, нынешнему времени, показывая не мстителя, но нервического наследного принца, которого не дело интересует, а лишь мысль – сама по себе, очищенная от суеты; только-только пограничная стража запретила, вывесив три фонаря, вход в лондонскую гавань десяти голландским, двум испанским, французскому, ганзейскому и русскому судам; только-только стал успокаиваться огромный город на берегах Темзы…





Встреча была в маленьком горном отеле на Северном Кавказе.

Первый лорд империи, как и всякий человек, вынесенный к вершине могущества, давно оторвался от всех этих вечерних лондонских застолий, споров, амуров, стычек, интриг; он жил одним лишь – наукой политики. Порой она виделась ему точной, как расчеты старого друга Ньютона, – главное заключается в сохранении устойчивого баланса разностей; в случае невозможности достичь этого – тщательный поиск «неизвестного», то есть повода к войне, необходимой для того, чтобы силою и мором восстановить нарушенный баланс интересов.

Приехали днем, размещались, обедали, отдыхали. Ближе к вечеру собрались на первое заседание.

Народу было человек тридцать – как раз, чтобы заполнить небольшой зал на втором этаже. В широкие окна были видны снежные вершины, лиловые и розовые от закатного солнца.

Ощущая постоянное, порою излишне шумное давление на кабинет его императорского величества со стороны финансистов, заморской администрации, Адмиралтейства, со стороны набиравших силы, а потому особенно деятельных мануфактурщиков, церкви с ее бесчисленной армией миссионеров, разбросанных по всему миру, – сэр Александр только в самом начале своей карьеры чувствовал из-за этого тревогу и неудобство; постепенно, с годами привыкнув к подъему по мраморным ступеням иерархической лестницы, он научился радоваться тому действу, которое каждодневно разыгрывалось в парламенте, палате лордов, во время аудиенций в Букингемском дворце; он ощущал острое чувство счастья и за себя и за империю, которая – после всех тревог кромвелевских времен, после тягот войны за испанское наследство – заставила Францию с Испанией подписать мир в Утрехте, присутствовала при заключении Раштадтского договора, горделиво включив в свои владения акадские земли по Гудзонову заливу в Северной Америке, отторгнув их от Франции; Мадрид же передал Лондону Гибралтар и Гвиану, Гамбию и остров Христофора, порт Магон и Минорку, да еще право ввоза рабов в испанские колонии. Ныне Англия набрала сил и готовилась к борьбе за доминирующее европейское лидерство.

Ему уважительно похлопали, когда он вышел, раскланялся и взял микрофон. Подул в него, потом отложил и сказал, что всё будет и так слышно. Однако ведущий попросил все-таки микрофон не бросать, потому что ведется запись. Но велел парню за звуковым пультом сделать не так громко и гулко.

Две могущественные державы – Швеция с ее огромным, трехмиллионным населением, с высокоразвитой металлургией, мобильной армией и высокой грамотностью, да восьмимиллионная Россия – заботили ныне Лондон особенно.



Россия виделась как бы сквозь сигарный дым: зыбка, непонятна, и хотя на картах, которые печатались в Лондоне, Ливерпуле и Глазго, территория, объятая империей Петра, была самой большой в Европе и подчас казалась первому лорду зверем, затаившимся перед броском, серьезный анализ ситуации в мире делал скифскую угрозу не столь страшной… Россия, по мнению первого лорда, стояла перед выбором – либо идти на устойчивое дружество с Западом, либо, наоборот, предпочесть политику союзничества с таинственным, диким и властным Востоком; третьего не дано.

Лопатин подробно и занимательно рассказывал, как и почему он совершал все эти повороты. Как он однажды брал интервью у одного очень культового кинорежиссера, прямо на съемочной площадке. Разговорились, и тот – как будто смеха ради – предложил ему сыграть этюд, а потом позвал гримера и оператора, а после этого эпизода были три главные роли. Одна из них была ролью театрального режиссера, и он чудесно сыграл, как ставит «Чайку», и что-то придумывал по ходу съемок, так что продюсер сериала – опять же как будто смеха ради – предложил ему перенести этот спектакль на реальную сцену. Рассказал, как горячо и страстно он возненавидел своих новых коллег, которые не принимали его всерьез: у него же не было ни школы, ни опыта – только случайное везенье и благосклонность старого мэтра. И, чтоб эта ненависть его не сожгла дотла, он бросил актерство и режиссуру и стал злобным – оттого и популярным – театральным критиком, и те же самые люди, что посмеивались над ним, теперь стали искать его дружбы. Рассказал и о живописи. О том, как он сначала принял рисковое решение заняться совсем отвязным театрализованным авангардом, а потом вдруг перешел в лагерь фигуративного искусства.

– Конечно, главный вопрос: как я выбирал новую дорогу и принимал решение по ней двигаться? – говорил Лопатин. – Отвечу искренне и откровенно: не знаю…

– Дано третье, – чуть улыбнулся сэр Дэниз, стряхнувший пепел с длинной черной сигары (только-только стали завозить в Европу, поначалу думали – туземная безделица, а принялась эта мода сразу; биржа начала успешно торговать огромные оптовые партии). – Дано третье, ибо Россия, радением Петра перестав быть окраинным государством, сделалась фактором европейской истории, и могучим, увы, фактором. Это держава, сэр, непредсказуемых тактических решений при единой стратегической концепции.

Он простодушно развел руками. Все засмеялись.

– То есть?.. – Первый лорд подвинулся еще ближе к бело-синему огню в камине.

– Но я знаю другое! – продолжал Лопатин. – Гораздо более важное. Наверное, самое главное. Я всегда был очень строг в выборе партнеров. И деловых, и просто людей, которые были рядом. Они создавали ту волну, то течение, которое толкало меня в нужном направлении, давало мне энергию развития. Я всегда смотрел вперед, я всегда хотел понять, что дадут мне эти отношения. Ну и разумеется, – тут же уточнил он, – что я могу дать взамен. Взаимность! Вот главный принцип. Далее – не унижать и не унижаться. Я начинал как репортер в городской газете, но точно знал, что не пойду подрабатывать в заводскую многотиражку и не стану обивать пороги в центральной прессе или в крутом глянце. Мой принцип – не распускать павлиний хвост среди мелкоты и не лебезить перед грандами и боссами. Нужно выбирать примерно равного партнера. Но именно примерно! Секрет в разнице. Партнер должен быть сильнее – но настолько, чтоб ты реально мог за ним тянуться. Или, когда ты сам станешь сильным, – пусть он будет слабее, но опять же ненамного. Чтоб ты мог стать лидером, а не источником халявы… Как в известной песне: «Но паразиты – никогда!» Не паразитничать самому, но и не допускать, чтоб на тебе паразитировали. Но всё это, друзья мои, в первую очередь касается не режиссеров, не главредов, не галеристов и кураторов, то есть не деловых партнеров, а – не удивляйтесь! – самых близких тебе людей! Тех, кого ты выбираешь в близкие люди.

– Стратегическая, глубинная концепция очевидна – это поступательное движение к могуществу при дальнейшем сближении с нами. В данном случае я имею в виду не столько Остров, сколько запад Европы в целом.

– Друзей? – спросили из зала.

– Разумеется.

– Но ведь Петр – и в этой своей концепции – наталкивается на сопротивление своего самого близкого окружения…

– И даже супругов? – спросил другой голос.

– Концепция дружества с Европой принадлежит не ему, а его отцу. Именно царь Алексей впервые в истории своей державы привез в Москву наш, европейский театр; начал выпускать, – правда, всего восемь экземпляров, да и то под секретом ото всех – первую русскую газету, назвав ее опять-таки не газетой, а «курантом»; он же начал обсуждать вопрос об учреждении школ по нашему, западному образцу…

– Дайте-ка я вам расскажу одну историю, – вздохнул Лопатин. – Жил-был юноша, который только что окончил факультет журналистики. И жила-была девушка, которая училась на пятом курсе педагогического института. Короче, я влюбился в нее с первого взгляда. Она была чудесная, красивая, стройная, нежная, обаятельная, излучающая счастье и готовность любить. Кажется, я ей тоже понравился. Кафе. Прогулка. Зазвал к себе. Мучительные поцелуи на диване – но далее ни-ни. «Я девушка». На следующем свидании то же самое. Я влюблен до помутнения мозгов. Готов на третий раз сделать предложение. И вдруг она меня опережает. Звонит: «Мама с папой в субботу на даче, приезжай…» Я замолкаю. И она, такая чуткая, ловит смысл моего молчания. А смысл такой: «Вот я приеду, и что? Опять как раньше?» И через краткую паузу она тихо и твердо отвечает на мой безмолвный вопрос: «Да. Да. Да. Я всё решила».

– И при этом ссылал в каторгу своих просвещенных вельмож, – заметил первый лорд усмешливо, – за то лишь, что те читали книги, напечатанные не по-церковнославянски, а на польском языке. Что касается театра, то кому-кому, а вам, мой друг, наверняка известно, что, привезши из Европы труппу в Московию, отец Петра не рискнул самостоятельно разрешить представления, а обратился за разрешением к своему духовному надзирателю: «Можно ли глядеть лицедейство?» И, лишь получивши ответ: «Да, можно, это не претит русскому духу и православной вере, ибо в Византии при дворе императора тоже случались увеселения, разыгрываемые лицедеями», посмотрел на подмостках сказку. Какая великолепная верность традициям, не правда ли? Вообще чем сильнее тяга к традициям древности в иных государствах, тем большая нам открывается перспектива утвердиться в лидерстве, поскольку обеспеченное будущее наших подданных важнее наивных мифов о былом величии англов, саксов и кельтов во время борьбы с легионами Цезаря!

Сам не знаю, как я дождался субботы. Примчался. Цветы: букет летит на приступочку под вешалкой. Поцелуи и объятия уже в прихожей. Входим, втискиваемся в комнату, не переставая обниматься, целоваться и шептать нежные слова. Я уже готов сказать: «Я люблю тебя, будь моей женой». Обнимая ее, я машинально оглядываюсь вокруг – и вдруг меня словно молнией пронзает. Какое-то мощное внутреннее «нет!». Я разжал объятия, посмотрел на обстановку в комнате и постарался понять, в чем тут дело. Через три секунды понял: эта чудесная девушка мне не подходит… – Лопатин сделал выразительную паузу, словно давая слушателям задать вопрос «почему?» – Почему? – воскликнул он и тут же ответил: – Социально не подходит! Сословно, если по-старинному. Да, именно так, ее сословие, то есть социальное положение, меня не устраивало абсолютно и категорически. Наверное, вы думаете, – театрально спросил Лопатин, – что она была бедной девушкой? Мама фельдшер, папа техник? Что называется, пролетариат на втором витке? А я был отпрыском старинной профессорской семьи? Или, – он обвел глазами зал, – или совсем наоборот? Она привела меня в этакую, что называется, генеральскую квартиру, и я, скромный студент из простой семьи, почувствовал себя не в своей тарелке? Предощутил, что в случае брака я здесь буду презренным примаком, младшим зятем, иждивенцем? О нет. Вы ни за что не догадаетесь, в чем состояла наша роковая социальная несовместимость.

– С этим можно спорить…

– Можно, но не нужно.

Он опустил руку с микрофоном и замолчал.

Сэр Дэниз понял, что первый лорд империи чрезвычайно серьезно подготовился к беседе, если знает все и о театре, и о сосланных боярах-просветителях, – этот вечерний вызов на Даунинг-стрит был, видимо, далеко не случаен и давно продуман.

– Павел Сергеевич, не томи! – сказал ведущий.

Поэтому свою мысль – а сэр Дэниз был известен как сторонник англо-русского сближения – он продолжил осторожно, но тем не менее твердо:

– Не буду! – рассмеялся Лопатин. – Итак. Социальная несовместимость была в том, что мы оказались одинаковыми. Потому что наши дома были совершенно одинаковыми. Типичные мещанские квартирки. Полированный сервант с сервизом «Мадонна». Люстрочка из фальшивого хрусталя. Тюлевые занавески. Скромный книжный шкафчик в углу. Кресло, торшер, раскладной диван. Круглый стол с салфеткой. Ковер на стене, палас на полу. Мне показалось, что я пришел к себе домой. Вдруг очутился там, откуда я всю жизнь мечтал вырваться. И я отчетливо понял, что если я останусь здесь хотя бы на полчаса – то я останусь здесь навсегда. Здесь так уютно и тепло. Так привычно и нежно. Так просто и понятно. Так похоже на всё, к чему я привык! В общем, прощай будущее. И поэтому я хлопнул себя по лбу, что-то забормотал, побежал к телефону, уж не помню, куда я звонил. Наврал что-то дурацкое и убежал. Может быть, я был неправ. Но я это очень сильно почувствовал. Вот, кстати, еще один урок, – сказал Лопатин. – Надо слушать себя. Слышать себя. И стараться не перечить самому себе. Хотя, конечно, я очень переживал. Я понимал, что обидел девушку этой странной выходкой. Ну а кроме того, я продолжал ее любить, вот что ужасно! Она мне долго снилась, такая красивая, такая страшно желанная, и я думал: ну что ж я за идиот? И однако вот так…

– России слишком хорошо знаком ужас чужеземного ига, сэр, чтобы серьезно тяготеть к Востоку. Поверьте, ее тайная мечта, несмотря на оппозицию московских традиционалистов, – обручение с нами.

– Упаси нас бог от этого, особенно после брачного союза его дочери с герцогом Голштинским…

Он снова развел руками.

После долгой паузы сэр Дэниз задумчиво спросил:

– Вы полагаете более разумным повернуть Россию в объятия безбрежной Азии?

– И однако! – раздался голос из зала. – Раз уж тут пошли такие интимные откровенности, надеюсь, мой вопрос никого не смутит… Павел Сергеевич, а к чему была такая серьезность? Тем более в столь юном возрасте. Ну да, вы вдруг расхотели жениться – ну и что? Прекрасная девушка, на всё согласна… Ждет, уже приготовилась… Вы легко могли объяснить девушке, а главное – легко могли убедить сами себя, что пока еще ничего не решили окончательно. Что хотите, как говорится, «проверить чувства», что там посмотрим, поглядим, поживем-увидим… Развлеклись бы немного, а потом помаленьку задний ход.

– А что вы называете Азией? – спросил первый лорд рассеянно.

– Я не хотел юлить перед Богом, – неожиданно ответил Лопатин.

– Скорее всего Поднебесную.

– То есть перед девушкой?

– А отчего не Турция?

– Обманывая другого человека, а тем более обманывая самого себя, вы пытаетесь обмануть Бога, – Лопатин был серьезен. – Таковы мои, извините, религиозные убеждения. Ну а если сбавить пафос, то я вдобавок боялся, что не смогу удержаться от долгих отношений, а значит, от брака, от детей, от семейной трясины в мещанском мирке… Уж очень она была хороша, уж очень я ее любил. Энергия перемен черпается в энергии отношений – но не просто. В некоторой, так сказать, оптимальной разности потенциалов. Вы поняли? В разности! Тогда эта энергия выходит вовне, в достижения, в карьеру, в творчество, а не сгорает внутри, в любви двоих. – Он сделал паузу и закончил: – Итак. Не искать гармонии! Слушать себя! Быть честным с собой и с людьми! Вот и все секреты моих развилок и рисков, – и он положил микрофон на стол. – Спасибо!



Сэр Дэниз ответил сразу же – твердо:

Слушатели негромко поаплодировали.

Дальше был доклад крупного страховщика.

Потом пошли ужинать. Сидели за четырьмя большими круглыми столами, по восемь человек за каждым. У Лопатина здесь не было знакомых, кроме президента клуба, но тот сидел в другом конце зала. После ужина гуляли по большой террасе вокруг отеля. К Лопатину никто не подходил поговорить, хотя обычно он бывал в центре компании. То ли компания была не такая, как всегда, то ли он зря всё это рассказывал. Ну и ладно. Зато какой воздух, какая тишина.

– Оттого, что вера Магомета бескомпромиссна. Следовательно, сколько-нибудь прочный и долгий союз христианского православия с кораном невозможен.

Было уже совсем темно.

– Павел Сергеевич! – окликнул женский голос. – Давайте наконец познакомимся.

– А кого вы прочите в гипотетические союзники России – если будущее измерять не годом и не десятилетием, но веком?

– Вы бы хотели получить ответ, который можно трактовать таким образом, что союзником России я хочу видеть не могучую Турцию, но Поднебесную империю?

Немолодая дама, явно ровесница ему, хотя очень ухоженная, вытащила из сумочки визитку, протянула ему.

– Но там же слепая вера в Будду, – улыбнулся первый лорд.

– Благодарю, с удовольствием!

– Во-первых, Будда – не Мухаммед, он терпим и любопытен. Во-вторых, при дворе богдыхана множество католических миссионеров; их резиденции не только возвышаются в Бейпине, но и в Шанхае и Кантоне. И доминиканцы, и иезуиты – персона грата в Поднебесной империи; миссионеры даже Конфуция причислили к лику святых, наравне с Франциском Ассизским. Они – сила в Поднебесной империи…

Лопатин шагнул к фонарю, сощурился, мельком прочитал длинную фамилию и красивую должность. Сунул визитку в карман. Поклонился:

– Очень приятно. У меня, к сожалению, визитки нет. Нет необходимости. Поверьте, это не распускание хвоста, но – но меня и так знают.

– Тем более, – задумчиво произнес первый лорд. – Тем более, альянс России с Востоком, который рано или поздно вольется в лоно ватиканской церкви, пусть, увы, еще не протестантской, но Христовой, и станет, таким образом, цивилизованным регионом, – выгоден нам, ибо мужем сделается Азия, Санкт-Петербургу суждено быть супругой, а в этом – залог страдательности. Не станете же вы спорить против того, что у католичества еще есть шанс заключить мир с православием? И, наконец, последнее. Кто вам сказал, что мы намерены допустить прочный союз «Россия – Восток», если не только вы – а я вижу ваше несогласие со мной, – но и другие эксперты почитают такого рода альянс опасным для Острова? Мы же смогли сделать так, что Турция ныне стала главной угрозой Петру на юге? Мы же смогли вызвать смуты в Иране, сделав его нестабильным, а поэтому особенно опасным для Петербурга? Мы можем многое и на севере, разве нет? Швеция и Дания – карты в нашей игре. А на западе? Чего стоит вопрос о польской короне? И Швеция, и Австрия, и Пруссия претендуют на это золото… Словом, мы имеем достаточно сил, чтобы заставить медведя жить в своей берлоге безвылазно.

– Пустяки! – сказала дама. – Павлик, пойдем к тебе в номер.

– Ну а если медведь все-таки выйдет из берлоги, сэр? – спросил шеф Адмиралтейства. – Угроза скифского вторжения в Европу в таком случае станет вопросом не веков, но десятилетий.

– Петербургские консерваторы клянут знания, – задумчиво произнес первый лорд, – Наука для них – бранное слово; маленькое тело нашего фрегата мужественно противостоит стихии океана, оттого что оно – дитя дерзкого разума; сотни слуг короны его императорского величества будут властвовать над миллионами чужеземцев, ибо мы являем собою знания, они – слепую массу. Мир вступил в эру философии и ремесла, мы идем по этому пути, мы не намерены сворачивать; я ведь прав, когда говорю, что в Петербурге наличествует весьма могущественная оппозиция знанию и технике, не так ли?

– А?

– Русский государь столь широко развернул свои реформы, что я не удивлюсь, если в России наука, несмотря на определенное противодействие Петру, сделает неожиданный для нас рывок в качестве и количестве.

– Бе! Вдруг сейчас я тебе подойду, в социальном смысле?

– Я жду более определенного ответа. Мне приятна ваша симпатия к России, но, как я мог понять из донесений представителей при дворе Петра, в северной столице очень многие не поддерживают новации государя. Я бы считал разумным помочь тому, чтобы консервативная сила, стоящая в оппозиции императору, сделалась доминирующей в России. Для того чтобы мои консерваторы могли надежно править Островом, надо сделать так, чтобы русские консерваторы провели законы о запрещении строительства новых городов, мануфактур, бирж; надобно бы подсказать им мысль об эмбарго, как это было раньше, на все и всяческие общения российских подданных с коварным, отвратительным, низким, гниющим Западом, – так, кажется, старорусская партия называет нас в кулуарах?

– Светлана! У тебя же была другая фамилия.

– Да, – согласился сэр Дэниз, – такого рода определение можно услышать в Москве, вы правы, и не только в кулуарах, а вполне открыто.

– Ага. Ты хотел, чтоб я сорок лет сидела у окошка и слезы лила?

– Я весьма тщательно изучил возможность ставки и на российских прогрессистов, на тех, с кем Петр сделался одной из крупнейших фигур нынешнего века. Люди эти сами по себе интересны и талантливы, слов нет, но ведь они случайны: многие из них – немцы, голландцы, англичане. Петр, будучи баловнем судьбы, выиграл их на шальной номерок в театральном гардеробе. За ними нет истории. А Россия – страна традиций; достоинства человека там, сколько я слышал, исчисляются – так же, впрочем, как и у нас в палате лордов, – древностью рода, слепой послушностью власти, желанием сохранить в недвижности мгновенье, полагая, что в этом именно и сокрыт путь к бессмертию. Если бы у нас не было капитанов дальнего флота, губернаторов заморских территорий, фабрикантов и биржевиков, наша палата лордов легко превратила бы Остров в факторию Сингапура; именно так: не Сингапур – наша фактория, а мы бы сделались факторией Сингапура… Поверьте, тот, кто вознесся вместе с Петром, уйдет вместе с ним в героическую сагу. Но ведь саги лишены материальной силы; в плане политического баланса они – суть память, а память делается взрывоопасной лишь по прошествии века, после того, как политический поворот стал фактом истории… Меншиков по-прежнему не появляется на балах?

– Прости, – сказал Лопатин.

– В русском языке сто тысяч слов. Ты выбрал самое глупое.

– Последняя почта была от второго генваря, сэр. До того дня светлейший князь нигде не был замечен дипломатическими представителями.

– Тогда отстань.

– Еще чего. Пошли к тебе, я сказала.

– Вот видите… А Меншиков – ключевая фигура. Против него идет интрига. Или он сам начал свою? В чем причина охлаждения к нему Петра? Все это чрезвычайно интересно, не находите?

– Почему?

– Нахожу.

– Не почему, а зачем…

– Если я прав, значит, ставка на русских консервативных традиционалистов более разумна, чем надежда на нынешних радикалов?

Она обняла его за талию и прижалась к нему плечом. Секунду назад он хотел послать ее к черту. Но каменный пол террасы поехал у него под ногами. Он, в согласии с собственными рецептами и принципами, попробовал послушать себя. Там было тихо.

– Мы разрабатываем такого рода стратегию, – кивнул сэр Дэниз. – Она абсолютна в том смысле, что отталкивает Россию от прогресса в науке, делая, таким образом, зыбкою державой, значительно более слабой, чем прусские и германские княжества, допусти мы вероятие их объединения. Согласен, игра стоит свеч, подступы к консерваторам у нас есть. Ну а если мы представим себе некий катаклизм на Острове? Упаси нас, господь, от этого, конечно же, – и все-таки? Мор, ураган, торжество интриг материковых государей, растущие амбиции мадридского двора?

– Пошли, – ответил он, обнимая ее за плечо, пальцами лаская ее шею, ухо, висок с дужкой очков.

– Мадрид как потенциальная сила перечеркнут, сэр Дэниз, с того момента, как Эскориал начал слушать слова святых инквизиторов, пренебрегши делами мануфактур и бирж; Испания обречена на медленное, но неуклонное сползание в ничтожество. Сначала дело, сэр, сначала дело, ибо слово служит его оправданием и началом для дел новых. Конечно, какой-то риск в том, что мы станем отталкивать Россию в болото, вспять, – очевиден. Процессы, вызревающие в темноте, опасны, спору нет. Но я хочу спросить вас, во что может превратиться Россия в ближайшее десятилетие, если уже за четверть века петровского владычества они, начав с нуля, достигли следующего…

В номере было прохладно: открыта балконная дверь. Наверное, он забыл закрыть ее, когда шел делать доклад. Закрыл. Задернул занавеску. Потом зажег свет.

– Какой ты смешной, – сказала она. – Окно на горы смотрит. Никто нас не увидит.

Первый лорд резко поднялся, подошел к столу, достал из шкатулки листочки бумаги, исписанные мелким, убористым почерком, вернулся к камину и начал лениво перечислять:

– Да, да, – кивнул он.

– Ты только не думай, что я специально приехала, на тебя посмотреть. Так совпало.

– До Петра в России не было могучего металлургического дела, – железо он привозил из, Швеции. Сейчас не только в Туле, но и на Урале его люди поставили мощные железоделательные заводы… До Петра в России не было виноградарства; он начал культивировать под Астраханью, а затем стал производить вина на Дону – как мне донесли, не хуже, чем на севере Португалии. До Петра леса в России – то есть чистое золото – вырубались произвольно, а он приказал описать каждое дерево империи на сорок миль от берегов больших рек: за самовольную порубку ввел смертную казнь – акт высшего понимания цены общегосударственного богатства. До Петра в России практически не было общеобразовательных школ, он их учредил, несмотря на яростное сопротивление, – первый лорд впервые заглянул в свои листочки. – Оппозиция сформулировала свое негативное отношение к образованию весьма любопытно: «Не нами положено, не нам менять, лежи оно так до века!» До Петра в России не было колледжей. При нем – с помощью и наших навигаторов – открылись. Впрочем, вводя образование в ранг государственной политики, русский император отказался от римско-католического просвещения и обратился к нам, к голландцам и немцам за помощью в становлении прикладных лишь наук; ватиканских гуманитариев к себе не пускает; и тем не менее этого человека консервативная оппозиция называет антихристом, запродавшимся немецкой партии. А ведь за один лишь указ Петра – собирать в епархиях русские жалованные грамоты и летописи с передачей всего этого государственного богатства на вечное хранение в синод – нация обязана при жизни ставить ему памятники, ибо никто еще из политиков за всю историю мировой цивилизации – до Петра, я имею в виду, – не придавал государственного значения истории как науке будущего… До Петра в России не было суконных мануфактур, не было культурного овцеводства, не было, наконец, губерний, то есть категории жесткой общенациональной государственности, не было налога с каждой живой души в имперскую казну. Если Петр продолжит свои реформы, величию Острова будет нанесен урон; Россия может стать первой державой Европы. Я серьезно опасаюсь напора этого гениального, сумасбродного, расчетливого русского варвара…

– Но когда увидела мою фамилию в программке, не отказалась? Уже спасибо. Ты садись, что ты стоишь посреди ковра?

– Да пожалуйста! – она как-то странно попинала ногой кресла, пощупала диван, покосилась в сторону кровати. – Скажи мне что-нибудь. Что ты молчишь?

Первый лорд аккуратно свернул листочки, положил их на место; шкатулку темного железного дерева запер узорчатым ключом, вернулся и, медленно опустившись в кресло, заметил:

– Что тебе сказать… Ты не обиделась, что я всё это рассказал? Я же не знал, что ты тут сидишь.

– Возраст человека определяется не по тому, как он ходит, говорит, смеется или плачет, но по тому лишь, как он поднимается с кресла…

– Нет, не обиделась. Ты же не знал, что я тут сижу.

Сэр Дэниз улыбнулся:

Он уселся на диван. Положил ногу на ногу. Скрестил руки на груди. Посидел так недолго. Потом уперся ладонями в диванные подушки, справа и слева от себя. Покачал ногой в красивом узком ботинке.

– Вы сказали об этом, опустившись в кресло…

Она села в кресло напротив, оттолкнула в сторону журнальный столик, пододвинулась ближе к нему. Сняла туфли, отбросила их в сторону. Положила свою левую ногу ему на колено.

– Не ищите хитростей там, где их нет, – в тон ему ответил первый лорд.

– Погладь! – едва ли не приказала она.

– Садиться еще труднее, если норовишь не очень-то поддаваться возрасту… Итак…

– А не… не слишком?

– Итак, консервативная оппозиция в Санкт-Петербурге…

– Самый раз. Имею право. Ты тогда меня почти убил. Хотя, казалось бы, чепуха какая. Пришел мальчик, поцеловал, полапал и убежал. Может, у мальчика не встал, и он застеснялся. Бывает. Но нет. Всё не так. Я обожала себя.

– Я бы несколько скорректировал… Какая угодно оппозиция, – после долгой паузы сказал первый лорд, – любая оппозиция, лишь бы дестабилизировать Россию. Поскольку московские консерваторы тянут к идеальному прошлому, – а такого, как известно, нет и не было; поскольку они в высшей мере интригабельны; поскольку, наконец, они негативно относятся к знанию, уповая лишь на собственный опыт, почерпнутый ими из изустных легенд, – сейчас, в ближайшем будущем, видимо, они сделаются нашей ставкой. Но вы порасспрашивайте своих друзей, аккредитованных послов в Санкт-Петербурге, попробуйте обозреть тамошнюю ситуацию с разных точек зрения, более тщательно и в то же время более свободно. Возможность вольно фантазировать – путь к успеху в деле. К вам приходит, сколько мне известно, информация от саксонского двора, от шведского… По моим чувствованиям, в России грядут события. Я не очень понимаю, отчего Петр отправил в опалу Меншикова; мне до конца не ясно, что кроется в отстранении вице-канцлера Шафирова… До меня доходят слухи о некоем неблагополучии в семье русского императора… Так ли это?.. Действительно, он решился на подписание брачного договора между своей дочерью Анной и герцогом Голштинским. Верно, это вызов нашим интересам. Но отчего он пошел на такой шаг? На что надеется? Сколь сильны его позиции? Как надежна экономика? Верны ли ему все его соратники? А если нет – кто именно верен, а кто нет?.. Воистину, там грядут события… А если так – в какой мере мы к ним готовы? А если готовы, то каким будет наше действо? Ведь мы уговорились: Петр слишком силен и мудр, чтобы мы и далее бездействовали.

– Ты сказала «себя» или «тебя», в смысле «меня»? – Лопатин не расслышал.

2

– Я сказала «себя»! – она ткнула пальцем себя в грудь. – Меня. Светку Быстрову. Я обожала свою красоту. Павлик, Павлик, какая я была красивая…

– Скажи мне, бога ради, Феофан, отчего так повелось у нас спокон веку, что лгут царям, лишь угодное говорят, в глаза заглядывают, желание норовят прочесть, каприз – не мысль…

– Ты и сейчас красивая.

– Тогда и ты мне ответь, государь, – отчего так повелось у нас, что владыки рубят головы именно тем подданным, кои говорят правду?

– Не перебивай! Я – это была моя любовь, моя красота. Глаза, волосы, губы, шея, плечи, грудь, живот, бедра. Мне было наплевать на всё. На институт, на маму с папой, на умные книжки, на работу, деньги, кино, что там еще бывает у нормальных людей. Главное в моей жизни – это была женщина – хорошо, девушка! – по имени «я». Я смотрела на себя в зеркало. Часами. Одетая и голая. И вдруг я влюбилась в тебя. Первый раз в жизни влюбилась по-настоящему. То есть полюбила тебя сильнее, чем себя. Я хотела отдать себя – тебе. А ты меня оттолкнул. Как-то особенно грубо и пошло. Как будто побрезговал. Ужасно.

– Меня тоже бросали девушки! – Лопатин пожал плечами. – И после отношений, и просто отталкивали. Сто раз. И вот я перед вами. И вот ты перед нами. Ты что, повесилась? Спилась? Скололась? Забомжевала? Вышла замуж за жлоба-козла-подонка?

– Тебе ведь не рублю…

Архиепископ Феофан Прокопович легко поднялся с темной, мореного дерева лавки; кресел, столь угодных нонешнему голландскому вкусу, не завел у себя в доме, и хоть окна были сложены не по-старомосковски, стрельчатыми и узенькими бойницами, а по-новому, широкие, в июне всю ночь глаз не сомкнешь, светло, что на улице, зато убранство залы было подчеркнуто старорусским: и сундук с татарским замысловатым узором (чеканка по серебру с голубой эмалью), и шкаф темного дерева со светлою инкрустацией, – хвостатый павлин глаз закатил поволокою, вот-вот околевать станет, околеет, да снова глаз откроет, хитрый черт; в углу стояла чуть что не детская люлька – кровать архиепископа. Сколочена она была словно бы наспех, – куда там до меншиковских балдахинов с зеркалами; без узоров; истая люлька или как в келье, в монастыре: на людях не должно быть и мысли о блуде…

– Хуже. Я разучилась любить…

Опустившись возле сундука на колени, Феофан нажал потаенную кнопку, поднял тяжелую крышку, достал папку коричневой кожи, распахнул ее и, обернувшись к государю, сказал:

Вдруг она заплакала, наивно и громко, закрыв лицо ладонями. Ее нога продолжала лежать у него на колене. Сквозь мысок чулка он увидел, как она поджимает и разжимает пальцы. Как будто зовет его. Он взял ее за пятку, чуть поднял ее ногу, сам чуть пригнулся, поцеловал ее подъем.

– Светка! – негромко сказал он. – Не плачь. Ничего… Ничего…

– Это отчет посольства нашего Измайлова в Китай. Никак не решался тебе отдать.

Она протянула к нему руки.

Они поцеловались.

– Да я же читал, – удивился Петр. – Лет пять назад…

– Давай свет погасим и разденемся, – сказала она.

– Четыре. Я тогда смог так дело поставить, что тебе огрызок на прочтение дали… Главное утаил я… Ты лишь измайловские слова про то, как он на коленях к богдыхану полз, прочел и пером отчеркнул, а подробность, которую посольский толмач Бадри записал, здесь была схоронена.

Он встал, выключил люстру и свет в прихожей.

– Кто таков Бадри?

– Торшер тоже, – сказала она. – Нам уже не сорок. И даже не пятьдесят.

– Грузин, из сирот, к языкам склонен, два года у моих друзей обучался в Италии, умен и хваток.

Она была очень худая.

Петр глянул на образа: лица святых были скорбны. (Петр вдруг заметил: «Все как один безбородые, значит, истинно русские – брились!»)

Она сильно хотела. Он тоже. Она ему помогла. Всё получилось.

– Отчего ты мне лишь сейчас эту новость открываешь?

Ему было тяжело физически. Он наслаждался и задыхался одновременно. Смотрел в темное окно и пытался представить себе ее тогдашнюю – он ведь тогда так и не увидел ее совсем раздетой, только грудь целовал, розовую и стоячую. А теперь она была в бюстгальтере.

Кажется, ей было хорошо. Она стонала и дрожала. У него вдруг заныло сердце. Но он все-таки довел дело до конца. Она почувствовала и кончила вместе с ним. Кажется, в третий раз. Сердце болело всё сильнее. Вся грудь, в центре и с боков, и боль переходила на шею и даже челюсти.

– Спасибо, – прошептал он, не показывая, что ему нехорошо.

– Пора подоспела… Три раза проверял… Это как хан в былые времена дань собирал… Не слыхал притчу? Первый раз послал он к нам в Суздаль баскака. Тот забрал скот, коней, курей; вернулся в орду. Хан его, однако, обратно отправил: «Мало привез, езжай проверь!» Нагрянул баскак во второй раз, все подчистую выгреб, прискакал домой, а в орде все одно недовольны, еще хотят. Баскак дурной был, правду любил: «Клянусь аллахом, все подобрал! В сусеки лазил! Баб за косы таскал, позорил! Нет у них ничего более, плач и стон в Суздале стоял!» А хан ему в ответ: «Когда плачут, значит, есть еще припрятанное; плохо – когда люди смеются, это, значитца, вправду шаром все уметено и труд твой во благо орды закончен, – разор в Руси полный, навряд поднимутся…»

– Не за что! – прошипела она.

Он встал, шатаясь дошел до ванной.

– Полагаешь, смех ныне стоит в империи?

Отерся. Вернулся. В полутьме увидел, что она одевается. Из последних сил натянул брюки. Накинул рубашку. Сказал:

– Пока, слава богу, плачут. Но смеяться начали те, что ближе всего к тебе…

– Душно! – открыл балкон, еле-еле вышел наружу.

Петр сразу понял, что Феофан имеет в виду; последнее время он перестал прощать казнокрадство даже самым любимым своим вельможам.

Луна светила. Горы были далекие и красивые. Ближе была темнота – склон, скалы, кусты.

– Пусть десницу в мою казну не суют, – отрезал Петр, – не стану казнить.

Он сел на низкую каменную ограду.

Она встала в дверях.

– А как им жить и ассамблеи устраивать? На какие шиши? Мы же русские, мы лицом в грязь ударить не можем. Уж коль ассамблея, так чтоб не хуже была, чем у соседа, и чтоб сахарных лебедей на стол поставили, и чтоб с Волги осетров привезли, и чтоб зайцев зажарили да оленей… Платил бы ты служивым людям поболее – не воровали б…

– Не молчи! – шепотом попросил он.

– Денег нет, Феофан.

– Я только теперь поняла, как я на самом деле тебя ненавижу. Мне ничего не надо было. Я прожила чужую жизнь. Из-за тебя. Я не хотела кидаться в бизнес, наживать миллионы, управлять банком. Я хотела быть женой. Твоей. И всё. Хотела трахаться с тобой. Вот как сейчас. Целыми днями. А ты меня бросил…

– А ты позволь процент с удачи брать, прибыль позволь делить; тогда им вертеться надобно будет; не до жульничества… А так ведь все по твоему личному указу делается! Черту дозволенного – о коей никто не знает толком – переступать не моги…

– Мне плохо, – сказал он.

– Они тогда только и станут делать одно – воровской процент с чужой удачи вымогать! – Лицо Петра замерло, словно перед страшной судорогой, но Феофан, влюбленный в государя, знал, что это другое у него (от какой-то обиды; он в такие мгновения детское в себе прячет, словно ежик топорщится); припадок у него от застенчивости бывает или от ярости, когда сил нету по-людски ответить, потому как противостоит дурь, вздор или хитрость, а как им противоборствовать – не баба ведь, не искричишься, не заплачешь…

Феофан вздохнул:

– Мне еще хуже. У тебя жена, дети, внуки. А я – одна. Знаешь, я тогда перед свиданием, заранее, за четыре дня, сама лишила себя невинности. Ручкой от столового ножа. Обмакнув в водку. Так жгло, что даже не больно. Всё для тебя, любимый. Чтоб тебе было приятно. Чтоб ты не мучился мне целку ломать, а на-сла-жда-лся!

– Вон Демидовы – твои ведь крестники, – какие алебарды ноне производят на своей железной мануфактуре?! А посмотри, как другой твой крестник оборачивается – Павел Васильев! Эк ловко краску бакан открыл, сколь золотых денег казне сохранил, чтоб у голландцев не покупать для судов?! Да один твой Аптекарский остров что значит?! Оттуда пошли лекари и аптекари российские – когда раньше об этом мечтать можно было?! А почему? Потому что прибыль с оборота имеют люди. А Матвей Евреинов? Отдал ты ему в откуп тресковый и тюлений промысел – и сколько лет ноне солдатские ботфорты Держатся, не гниют, сколько сала пошло в склады?! При казенных порядках, государь, ничего доброго не было на Руси в мануфактурах и торговле, да и впредь не будет.

– Ну, позволю я процент с оборота брать господам вельможам, – как бы себе ответил Петр. – А кто тогда станет порядок блюсти в империи? Кто учет подведет? Как все цифири в одну подбиты будут, для отечества общую?

– Зачем ты рассказываешь всякую гадость? – застонал он.

– Была бы цифирь побольше, учетчиков найдется, вертелось бы дело живо, без помех – порядок сам по себе сохранится, да и гвардия у тебя рядом, и тайная канцелярия бдит…

– Это не гадость. Это любовь. Она была. Теперь ее нет. Ты ведь не женишься на мне сейчас? А если да, то я всё равно буду тебя ненавидеть. За сорок зряшных лет.

– Ты к чему это, Феофан? Ты мне говори суть – открыто и ясно! При сем помни, что народ наш как дети, которые за азбуку не примутся, пока не будут силою приневолены мастером, и сперва станет досадно им, и лишь когда выучатся – начнут благодарить! А разве мы все уж успели в науке, особенно касающейся ремесел и торговли?! Особый закон власти – это закон резерва и времени.

– Мне плохо, – повторил он и застучал зубами. – Кажется, у меня инфаркт.

– Слова твои истинны, все так, но времени может не хватить, государь. Смех страшнее ропота, оттого я и решил открыть тебе полный отчет посольства Измайлова.

– Конечно, я могу подождать немного. Потом пойти на рецепцию, вызвать скорую. Они приедут в лучшем случае через час. Девяносто девять процентов, что ты сдохнешь сам. Но я тоже не хочу юлить перед Богом!

– При чем же процент с прибыли к делам Поднебесной империи?

– При том, что лишь в сравнении можно познать истину, а путь лишь тогда верен, когда наперед знаешь, от чего идешь и к чему стремишься.

Она шагнула к нему и сильно толкнула в грудь.

– Словно навет читаешь, – усмехнулся Петр. – Фискал Нестеров перед своей поганой погибелью таким же голосом пересказывал мне свои красоты на господ губернаторов, требуя их казни…

Он упал с низкой ограды наружу, секунду задержался на узкой гравийной бровке и рухнул с крутого обрыва вниз.



Про фискала Нестерова тот же Феофан Прокопович говорил Петру: «Не верь тому из старцев, кто из кожи лезет, доказывая преданность кровавым делом; он для того твоим именем страх на всех наводит, чтобы ты его прежнюю службу – батюшке твоему и старшей сестре Софии – позабыл. Он не за правду губернаторов твоих казнил, а за то лишь, чтоб его самого чаша твоей мести минула; только б памятью былое заросло, только б кто тебе не напомнил, что он и со стрельцами был, и старине предан в глубине души своей, хоть и парик пудрит…»

«А теперь мне кажется, что он всё решил правильно! – подумала, а может быть, шепотом проговорила она. – Если бы он тогда остался – мы стали бы жить вместе, через полгода была бы свадьба, через пятнадцать лет он бы дослужился до завотделом в своей несчастной газетке, а я – до завуча в школе, и это в лучшем случае. Мы бы ссорились из-за бедности, изменяли бы друг другу, плодили бы несчастных и злых детей… А так – у меня прекрасная, интересная, богатая жизнь. Такой дом, такие деньги, такой круг. У него тоже всё отлично сложилось. Всё правильно».

Петр тогда Феофана не послушал. Он часто не слушал его, хоть и понимал, что тот прав; потом, впрочем, ярился на себя, но ведь тех слушают, кто душу мутит; самых ближних, как правило, бегут. Не слушал Петр архиепископа поначалу. С интересом наблюдал, как обер-фискал Нестеров, будто новый Малюта Скуратов, чистит империю метлою и стращает людишек оскаленной собачьей мордой. Собачьей ли? А не его ли, государев, оскаленный лик виделся за этим? Помоложе тогда Петр был – нравилось ему, что обер-фискал грязную работу делает, ужас наводит, разносы устраивает, порядок вроде бы держит, а как за пятьдесят перевалило, как взорвалось горе в своем доме, так начал любви искать, милости и благодарности, а где их взять, когда историю за морду держишь, а по пальцам кровавые слюни текут? А отпусти на миг, ослабь, и полетит все в тартарары, кто потом соберет?

Наклонилась, посмотрела вниз.

Между скалами были кусты, там едва угадывалось его тело.

А в прошлом году повелел Нестерова казнить за взятки; сам повелел, без чьего-либо подговора…

Кажется, он уже не шевелился.

Феофан кивнул на два листка, исписанных убористо, без прикрас, делово.

«Ничего, ничего… – шептала она. – Наймем адвоката… А если докажут и посадят, ещё интереснее. Напишу автобиографический роман и буду знаменитая, почти как он».

– Глянь – разрешить такое в Лейпциге печатать или порвать?

* * *

– Что это?

Он выжил, несмотря на сильный сердечный приступ и перелом руки.

Они поженились и живут вроде бы счастливо.

– Мне посвящение, – усмехнулся Феофан. – Иностранные профессора признали, их ученый президент прислал.

Вот такие развилки и риски.

Петр приблизил лицо к свече, пробежал первые строки; заинтересовался.

– «Я часто смотрел на вас, – шепча, читал Петр, – когда вы опровергали басни древних народов или нелепейшие мнения философов; вы как будто вводили меня в своих беседах в Рим, а когда вы припоминали события всех веков, то мне казалось, что я внимаю образованнейшему человеку, как в словесных науках, так и в высших искусствах. С каким удовольствием слушал я вас, когда вы описывали мне памятники древнего времени, виденные вами в Италии, говорили о состоянии просвещения, о ваших путешествиях и занятиях науками. Какая сила мысли и наблюдательности, какое изящество латинской и итальянской речи, какие живости и изящество во всем!»

Фундаментальные диалоги

Петр поднял сияющие глаза на Феофана:

из подслушанного

ДИАЛОГ О МОРАЛИ

– Ты что, вот прямо так сразу прямо вся разделась? (С легким осуждением.)

– Нет воистину пророка в отечестве своем! Саксонец должен был к тебе прийти и понять то, что на поверхности лежит, а наши ревнители мне на тебя подметные письма пишут… Пусть печатают, благодарность ему отпиши, ты ж не царь, тебя хвалят не за корону, а за голову.

– Во-первых, не сразу, а минут через двадцать. А во-вторых, не вся!

– Что ж оставила-то? (С искренним интересом.)

Феофан хотел скрыть улыбку, хотя видно было, что слова государя приятны ему.

– Линзы.

– Спасибо, Петр Алексеевич.

ДИАЛОГ О ДИАЛОГЕ

Убрав странички, присланные иноземным ученым, положил на стол папку с посольским отчетом:

– Мне читать или сам станешь?

– Хорошие трусы труднее найти, чем хорошего мужа.

– Читай. Канделябров не держишь; глаза ломать – и так они у меня сдавать стали.

– Ха-ха! В смысле ой.

– Поставь я канделябры, духовенство мне и вовсе верить перестанет.

– Дурни старые, – беззлобно ощерился Петр. – Неужели лучше стать слепому, но при одной свече жить, чем сохранить зрение англицкими канделябрами и зоркость блюсти до старости?!

– Я серьезно говорю. Белье не способно к диалогу и недоступно убеждению.

– И я о том же. – Феофан вздохнул, приблизил свечу к страницам отчета.

– То есть как?

– Посол Измайлов – умнейший, доложу я тебе, татарин…

– Да вот так. С мужчиной, если он умный, можно договориться. Найти общий язык. Или расстаться. А трусы вот какие есть, такие и останутся.

– Какой он татарин?! Чьему делу человек служит, той он и есть нации! Кому мои немцы да португальцы со шведами, голландцы с жидами да татары с англичанами служили? России, Феофан, России. Не будь их – не видеть бы нам с тобою ни Питербурху, ни каналов ладожских, ни сибирского золота, ни уральской меди, ни могучего флота! Думаешь, не знаю, что злые языки за моей спиной шепчут? Вещают, будто есть в наших жилах грузинская кровь. Чушь и вздор! Какой я грузин, коли новую столицу на морской север вынес?! В болота и хляби, а не к черноморскому берегу, хоть тепло мне по сердцу куда как более, нежели чем здешний дождь со снегом…

– А выбросить?

– Ты что, совсем уже? Купила маловатые трусы, три пары за десять тысяч – выбрасывать, да?

Феофан обнял чуть осунувшееся лицо государя своими огромными рублевскими глазами и, откашлявшись, начал читать:

АПРЕЛЬСКИЙ ДИАЛОГ

– «Все Поднебесье, по представлению тамошних жителей, подчинено богдыхану, имеющему под своей властью два рода государств – Срединную империю, называемую так оттого, что она якобы находится в центре вселенной, и вассальные государства, кои заселены не китайцами, а варварскими народами – англичанами, русскими, французами, немцами, обязанными повиноваться богдыхану. Сие исключает самостоятельность всех иных народов. Являясь сюзереном, сиречь владыкою всех других народов и государств, Срединная империя не может вести войны, ибо, коли, по тамошнему понятию, не существует других самостоятельных от нее государств, то с кем же ей воевать? Объявление Поднебесной империи войны другим государством есть невозможная глупость, разве вассал вправе объявлять войну сюзерену?! Это не война, а восстание, бунт темных европейских басурман».

ДВУХЛЮБЯЩИХ СЕРДЕЦ

– Давай будем у меня жить?

Петр покачал головой:

– Давай! Только я курю.

– Чисто наши боярские деды пыжатся; тьма теменью, а презрением полны ко всем, кого не понимают, хоть у тех и дом краше, и одежда добротней. Этот Бадри, видно, мне подмаргивает: «Вон, мол, сколько твои враги внутри имеют союзников вовне…»

– Ничего. Будешь курить на балконе.

– И я так его понимаю.

– А зимой?

– Читай, Феофан, читай дальше…

– А к зиме бросишь или разбежимся.

ДИАЛОГ ОБ УВАЖЕНИИ

– «Останется ли Поднебесная империя навсегда такою, какова она есть ныне, – продолжил Феофан, – зависит, по моему разумению, от того, начнут ли здешние жители выезжать за свои границы, дабы с новшествами мира знакомиться и к изменениям жизни нынешней готовыми быть, либо заплесневеют в своем замкнутом царстве…

– Оказалось, она пишет с ошибками. Я вчера получил от нее три месседжа и за голову схватился. Нет уж. Увольте.

– Ты же говорил, что она красивая!

– Очень. И молодая к тому же.

– Ты что, дурак? Бросать красивую молодую женщину, потому что она пишет с ошибками?

– Потому что я отношусь к ней как к личности. Как к человеку! Но я не могу всерьез уважать человека, который путает «тся» и «ться» и пишет «в крации» и «опиляция». И непонятно, что это – эпиляция или апелляция! (Смеется.) Нет! Если я буду продолжать эти отношения – значит, для меня важна не личность, не внутренний мир, не интеллект, а стройные ноги и красивое лицо, упругая попка и тонкая талия… Типа «на всё плевать, лишь бы спала со мной». Нет! Я не могу позволить себе такого отношения к женщине. И оскорблять ее таким отношением тоже не могу.

Хоть история не сохранила многих данных о первоначальном проникновении христианства в Поднебесную, можно полагать, что первыми христианскими проповедниками в этой стране были несторианцы, и отнести их пребытие сюда должно к началу VI века. Стало мне известно, что монахи, привезшие в 551 году шелковые коконы из Китая в Константинополь, были несторианцы. Единственным памятником деятельности несторианцев в Срединной империи служит мраморная плита, обнаруженная сто лет назад в городе Сининь-Фу, что в Шэньси. На плите этой выгравировано восхваление христианства, озаглавленное: «Апология распространения славной религии в Китае, с предисловием; сочинение Цин-цина, монаха Сирийской церкви». Говорят, что итальянский путешественник и купец, а по мне, мудрый лазутчик, Марк Поло, подтверждает раннее существование христианства в Китае; упоминая о христианских церквах в Ханьчжоу, Чинкиане и в других пунктах империи.

ДИАЛОГ О ТЯЖЕЛОЙ ПСИХОТРАВМЕ

– Ненавижу отца. Вот как вспомню его лицо, у меня прямо всё сводит от ненависти. Хоть он давно умер, но простить не могу!

– Ого… За что?

Истинное же начало католической работы, ведомой Ватиканом, почитать можно с конца XIII века. Первых посланцев (миссионеров) отправил папа Николай IV; его монах Монтекорвино прибыл сюда в 1291 году. Несторианцы возопили, убоявшись потерять свое влияние, однако же монах Монтекорвино заручился покровительством здешнего богдыхана Хубилая, разрешившего ему построить церковь и заняться проповедью. В 1307 году Монтекорвино так преуспел в своей работе, что был назначен архиепископом китайской церкви, и в помощь ему были присланы из Рима семь епископов. Здешние люди говорят, что во время Монтекорвино число обращенных в католики лишь в одном Бейцзине достигало тридцати тысяч. Следом за Монтекорвино был архиепископ Никола. О том, что творили католики в XIV и XV веках, известий сохранилось мало, однако ж грамоты говорят, что миссионеры действовали весьма успешно не только во внутреннем Китае, но и на окраинах, особливо среди монгольских кочевников. В 1582 году иезуитским миссионерам Михаилу Руджиери и Матвею Риччи удалось получить от губернатора Гуандунской провинции разрешение приобрести землю для устройства церкви и католической миссии. Дабы не навлечь на себя подозрения мандаринов, эти проповедники действовали с большей осторожностью и постепенством. Когда дела основанной им христианской общины стали процветать, Риччи заручился покровительством местных сановников и при их содействии перенес свою деятельность в Нанкин. Правды ради заметить должно, что проповеди Риччи и его монахов не имели токмо религиозного характера; в своих обращениях к пастве они касалися и научных предметов, особливо физики и астрономии. В Нанкине означенный монах Риччи завязал сношения с одним из евнухов богдыханского гарема, коему доверял сам здешний владыка, и через его посредство добился приглашения в Бейцзин, где вскоре нашел влиятельных покровителей при дворе. Богдыхан Ванли назначил ему вспомоществование и позволил его помощникам и другим единоверцам поселиться в столице. Риччи успешно повел проповеди, работая не только среди простого люда, но и с образованными конфуцианцами, из коих многие сделались его последователями. Особенную ревность к христианству проявил мандарин Сю, получивший имя Павла, и его дочь Кандида. Не довольствуясь исповеданием новой веры, семейство Павла приняло участие в проповедях и занялось делами благочестия и благотворительности. Кандида за совершенные ею добрые дела удостоена была императором почетного титула «добродетельной женщины». Впоследствии она и ее отец были причислены к народному пантеону, словно святые. Под искусным вождением Риччи католичество в Поднебесной сделало большие успехи, несмотря на зело сильное сопротивление здешних конфуцианцев и мандаринов. Успех Риччи объясняется как человечьими качествами сего «миссионера», так его добрым знакомством с истинно китайским характером.

– Он давал мне деньги с кислой мордой… Ты только пойми меня правильно, он не говорил типа «куда тебе столько», «зачем тебе это», «почему именно этот бренд»… Давал, сколько я попрошу. Но – с кислой мордой!

– Ну и что? Ведь давал же!

Риччи вел свое дело исподволь, стараясь мягко примирить языческие верования китайцев с догмами католичества. Чтобы легче достигнуть цели своей, он допустил фикции, дозволив, например, считать христианским культ предков, не возбранял поклонение Конфуцию и идолам, как богам, но под условием, чтобы на сих языческих изображениях был крест. После Риччи христианская церковь в Китае пережила краткую пору беспокойства…»

– Тьфу! Как ты не понимаешь?! Лучше бы не давал вовсе! Лучше бы сказал: «Обойдешься!» А он – давал! Но – с кислой мордой!

– Что за пора? – сразу же заинтересовался Петр.

МЕТАИСТОРИЧЕСКИЙ ДИАЛОГ

Феофан снова обнял лицо его своими длинными черными глазами-маслинами, пояснил:

Старик, потомок белогвардейца-эмигранта, горько вздохнул:

– От прежней, от нашей России остался только снег…

– В 1617 году, после ссор с португальскими купцами в Макао был обнародован указ, коим миссионеры, да и вообще все басурманы, изгонялись из Поднебесной вон. Последствий, однако ж, указ сей не имел; вскоре после того католики добились его отмены. Свержение Минской династии и воцарение Маньчжуров сопровождалось кровавыми смутами, что отразилось на положении христианства. Миссионеры, и во главе их ученый иезуит, как сумели обосноваться на севере Поднебесной, на границах с Россией, так поспешили объявить себя приверженцами Маньчжурского дома. Шааль посему сумел заслужить доверие нового монарха и сделан был начальником астрономического приказа.

– Но зато какой холодный и белый! – приободрил его я.

– Шааль – француз? – поинтересовался Петр.

ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЙ ДИАЛОГ

– Они нацию свою не любят открывать, коли отдались ватиканской службе… Но сдается мне, что он – голландец, его родня вроде б к амстердамской бирже близка, в деле люди горазды…