Появление этой второй Шарлотты ничуть его не огорчило: она была столь же знакомой, как ее хрупкая версия, но эту вторую не страшно было обидеть.

– Сейчас ты ко мне потянулась единственно из-за того, что я стал известен, а ты замужем за каким-то куском дерьма.

Она проглотила это не моргнув глазом и только слегка разрумянилась. Шарлотта была в своей стихии – она всегда любила скандалы.

– До чего же ты предсказуем. Я ожидала услышать: «Ты вернулась потому, что я стал известен».

– Что ж, ты действительно умеешь всплывать на поверхность, почуяв драму, Шарлотта, – сказал Страйк. – Помню, в прошлый раз ты появилась сразу после того, как мне оторвало ногу.

– Вот гад, – сказала она с холодной улыбкой. – Значит, так ты объясняешь то, что я выхаживала тебя много месяцев подряд?

У него зазвонил мобильный: Робин.

– Привет, – сказал он, отворачиваясь от Шарлотты и не забывая смотреть в окно. – Как дела?

– Приветик, я че хочу сказать, – начала Робин с кондовым йоркширским акцентом, – сегодня меня не жди, слышь? Я с подружкой в гости иду. Потусить малость.

– Как я понимаю, где-то рядом стоит Флик? – поинтересовался Страйк.

– Ну, типа того, а ты, если че, женушке своей звякни, как заскучаешь, лады?

– Непременно так и сделаю, – ответил Страйк, посмеиваясь под ледяным взглядом Шарлотты. – Может, рявкнуть на тебя? Для пущей убедительности?

– Нет уж, катись! – выкрикнула Робин и дала отбой.

– Кто звонил? – У Шарлотты сузились глаза.

– Мне пора, – сказал Страйк, опуская телефон в карман, и потянулся за тростью, которая упала под стол во время их с Шарлоттой перепалки.

Понимая, к чему идет дело, Шарлотта умудрилась наклониться боком и подобрать трость раньше Страйка.

– А где та тросточка, которую я тебе подарила? – спросила она. – Ротанговая?

– Ты же оставила ее себе, – напомнил он.

– А эту кто тебе купил? Робин?

На фоне параноидальных и зачастую диких обвинений Шарлотты иногда проскальзывали на удивление точные догадки.

– Да, представь, она самая, – ответил Страйк и тут же об этом пожалел.

Он начал играть по ее правилам, и она немедленно приняла свое третье, редкое обличье, не ледяное и не хрупкое, а безрассудно честное.

– Единственное, что удерживает меня на плаву во время беременности, – это мысль о том, что, произведя их на свет, я смогу уйти.

– Ты собираешься бросить детей, едва исторгнув их из своего чрева?

– Еще три месяца мне сидеть в клетке. Им всем подавай мальчика, они с меня глаз не спускают. Но после родов все изменится. Я смогу уйти. Мы оба знаем, что мать из меня получится никчемная. Крошкам будет лучше с Россами. Мать Джейго уже готовит себя на замену их мамочке.

Страйк протянул руку, чтобы забрать трость. Шарлотта помедлила, но отдала. Страйк встал.

– Привет от меня Амелии.

– Она не придет. Я тебя обманула. Я знала, когда ты будешь у Генри. Вчера мы с ним встретились на закрытом просмотре. Он рассказал, что ты придешь его опрашивать.

– Прощай, Шарлотта.

– Я заранее предупредила, что хочу заполучить тебя обратно.

– А я не хочу. Зря стараешься.

– Не учи ученого, Блюи.

Страйк похромал прочь из ресторана; официанты глазели ему вслед, давая понять, что знают, как он обхамил их собрата. Когда он хлопнул дверью, у него возникло такое чувство, будто Шарлотта не оставила его в покое, будто приставила к нему дьяволицу, которая будет летать за ним до следующей их встречи.

51

Не найдется ли у тебя лишнего идеала – или парочки? Генрик Ибсен. Росмерсхольм
– Из-за промывки мозгов ты воспринимаешь это как должное, – внушал ей анархист. – Пойми, в мире, где нет лидеров, человеку приходится думать своей головой. И ни один индивид не получает больше власти, чем какой-либо другой индивид.

– Ясен пень, – сказала Робин. – А ты, стало быть, на выборы ни разу не ходил?

В этот субботний вечер паб «Герцог Веллингтонский» в Хэкни был набит под завязку, но в сгущающихся теплых сумерках с десяток дружков Флик по ОТПОРу даже не стремились занять места внутри и с радостью остались на тротуаре Боллз-Понд-стрит, чтобы выпить перед походом на вечеринку к Флик. Самые запасливые уже набили впрок холщовые сумки дешевым вином и пивом.

Хохотнув, анархист покачал головой. Жилистый и белобрысый, он узнавался по дредам и обильному пирсингу – Робин припомнила, что в день паралимпийского приема видела его в толпе митингующих. Он уже похвалился перед Робин, что прикупил изрядный ком марихуаны, дабы на вечеринке у Флик ребята не скучали. Робин, чье знакомство с наркотой ограничивалось парой затяжек на давней университетской тусовке, изобразила заинтересованную осведомленность.

– До чего же ты наивна! – вещал анархист. – Выборы – это часть великого демократического лохотрона! Бессмысленный ритуал, имеющий своей целью создать у простого человека иллюзию собственной значимости и влияния! Это раздел власти между красными и голубыми тори!

– А как вопросы-то решать, если никто на выборы не придет?

– Посредством местных ячеек, сопротивления и массовых протестов.

– А кто их устраивать будет?

– Сами организации на местах. Тебе капитально промыли мозги, – повторил анархист, смягчая категоричность такой оценки тонкой улыбочкой: вообще-то, он симпатизировал прямоте Бобби Канлифф, социалистки из Йоркшира. – Если ты считаешь, что народу нужны лидеры, то нет: люди справятся самостоятельно, их только нужно разбудить.

– А разбудит их кто?

– Активисты, – сказал он, похлопывая себя по груди, – которые идут в политику не ради наживы или власти, которые добиваются не контроля над народом, а расширения прав. Видишь ли, даже профсоюзы – не в обиду будь сказано, – добавил он, зная, что отец Бобби Канлифф был профсоюзным деятелем, – это тоже властные структуры, их лидеры начинают подражать управленческому аппарату…

– Ты как тут, Бобби, нормально? – спросила, протискиваясь к ней, Флик. – Через минуту выметаемся, здесь уже не обслуживают. Чем ты ее грузишь, Альф? – спохватилась она с легкой тревогой.

После полноценного рабочего дня, хотя и субботнего, в сувенирной лавке и обмена множеством любовных историй (в случае Робин – вымышленных) Флик прониклась таким теплым чувством к Бобби Канлифф, что даже отчасти переняла у нее йоркширский акцент. Ближе к вечеру она позвала Бобби сразу в два места: сначала в этот паб, а потом, с одобрения своей подруги, некой Хейли, – к ним на квартиру, откуда недавно съехала соседка девушек, Лора. Робин ухватилась за оба приглашения, сделала звонок Страйку и согласилась на авантюрную идею Флик воспользоваться отсутствием викканши, чтобы закрыть магазин ранее положенного часа.

– Да вот, втирает мне, что отец мой был не лучше капиталиста, – посетовала Робин.

– Ошизел что ли, Альф? – возмутилась Флик в ответ на смешливые протесты анархиста.

На пути к жилищу Флик их компания растянулась по вечернему тротуару. Альф был бы рад продолжить лекции для Робин по проблемам безлидерного мира, но Флик, которой хотелось потрепаться о Джимми, не дала ему такой возможности. Метрах в трех впереди них в одиночестве косолапил пухлый, бородатый марксист, которого представили Робин как Дигби: он указывал дорогу.

– Может, Джимми вообще не появится, – поделилась Флик, и Робин поняла, что та готовит себя к разочарованию. – Что-то он хандрит. Насчет брата нервничает.

– А че с ним такое?

– Да эффективное расстройство какое-то, шизофреническая хрень, – ответила Флик.

Робин не сомневалась, что Флик знает правильное название недуга, но в присутствии потомственной представительницы рабочего класса прикидывается невеждой. Как-то раз у Флик сорвалось с языка, что одно время она училась на вечернем в университете. Тут же пожалев о своей болтливости, Флик стала чуть более последовательно изображать просторечие.

– А я знаю? Глюки у него.

– Ну какие?

– Ему везде правительственный заговор мерещится против ихней персоны! – хохотнула Флик.

– Фигасе, – сказала Бобби.

– Ну! В дурдоме сидит. У Джимми с ним одни заморочки, – сказала Флик, зажала в зубах тонкую самокрутку и закурила. – Слыхала когда-нибудь про такого хмыря: Корморан Страйк?

Она произнесла это имя как очередной диагноз.

– Кто такой?

– Частный сыщик, – ответила Флик. – В газетах мелькает. Была история – моделька из окна выпала, Лула Лэндри, припоминаешь?

– Смутно, – пожала плечами Робин.

Оглянувшись через плечо, Флик удостоверилась, что анархист Альф не подслушивает.

– Так вот: Билли поперся к нему.

– А на фига?

– Да шизик он, Билли, говорю же. – Флик опять посмеялась. – Вбил себе в голову, что сколько-то там лет назад кой-чего видал…

– Чего? – спросила Робин быстрее, чем собиралась.

– Убийство, – шепнула Флик.

– Гос-с-споди.

– Да гонит он, ясно же, – сказала Флик. – Лепит незнамо что. Ну, может, что-то он и видал, да только никто от этого убийства не помер. Джимми тоже там был – он-то все знает. Короче, прибегает Билли в агентство, там сидит этот хрен с горы, так теперь нам от него спасу нет.

– Это как?

– Он Джимми отметелил.

– Кто, сыскарь?

– Ну да. Увязался за Джимми на марш протеста, это наша акция была, отбуцкал его и легавым сдал.

– Вообще уже, беспредел полный, – сказала Бобби Канлифф.

– Силовик доморощенный, – заявила Флик. – С армии дембельнулся. За королеву, за флаг и все такое. А мы с Джимми кой-чего нарыли на одного министра-консерватора…

– Без балды?

– А то! Всего тебе сказать не могу, – продолжала Флик, – но кусок жирный, а Билли нам подгадил. Навел на нас этого Страйка, тот стал вынюхивать, что да как, а мы считаем, он связан с гос…

Она резко осеклась и проводила глазами обогнавшую их малолитражку.

– Думала, это Джимми. Нет, показалось. Совсем из головы вылетело: у него ж тачка не на ходу.

Флик опять приуныла. В тот день, когда в магазине наступило затишье, она поведала Робин историю своих отношений с Джимми, которая обилием конфликтов, стычек и перемирий напоминала борьбу за спорную территорию. Похоже, эта парочка так и не пришла к единому мнению насчет статуса своих отношений, а потому каждый вновь заключенный договор рассыпался из-за скандалов и предательств.

– Как по мне, уж больно ты к нему прикипела, – изрекла Робин, которая, чтобы вытянуть побольше признаний, целый день исподволь убеждала Флик освободиться от пут верности, которые, похоже, привязывали ее к вероломному Джимми.

– Сказать-то легко, а до дела далеко, – ответила Флик, нахватавшаяся за этот день йоркширских поговорок. – Ты не подумай, я замуж не собираюсь, ни-ни. – Она расхохоталась от одной этой мысли. – Он может спать с кем хочет, и я также. Мы сообща так решили. А что, меня устраивает.

В магазине она уже объяснила Робин, что относит себя и к гендерквирам, и к пансексуалам, а моногамия, если вдуматься, – это инструмент патриархального угнетения, – тут Робин заподозрила цитату из Джимми. Дальше они шагали молча. Сгущались сумерки; компания нырнула в подземный переход, и тут Флик словно полыхнула:

– Я тоже себе в удовольствиях не отказываю.

– И молодец, – сказала Робин.

– Джимми кондрашка хватит, если он пронюхает, как я развлекаюсь.

Шедший впереди косолапый марксист обернулся, и в свете уличного фонаря Робин заметила, с какой ухмылкой он посмотрел на Флик, явно услышав последнюю фразу. А Флик, ничего не подозревая, уже пыталась выудить ключи от квартиры со дна своей набитой объемистой сумки.

– Нам вон туда, наверх, – сказала Флик, указывая на три окошка над небольшим спортивным магазином. – Хейли уже вернулась. Черт, надеюсь, она не забыла спрятать мой ноут?

Вместе с остальными Робин поднималась по узкой, стылой лестнице черного хода. На первых же ступенях в уши ударили настырные басы «Niggas in Paris»[48]; хлипкая входная дверь, как оказалось, стояла нараспашку, а на лестничной площадке прислонившаяся к стенам компания передавала по кругу впечатляющего размера косяк.

Где-то в потемках Канье Уэст читал рэп: «What’s fifty grand to a muh-fucka like me?»[49]

Переступив через порог, Робин и еще человек десять-двенадцать вновь прибывших застали кучу народу. Каким образом в столь тесное жилище с кухонькой размером со шкаф и живопыркой-ванной поместилась такая толпа, не укладывалось в голове.

– Так, в комнате Хейли сейчас танцуют, там попросторней, туда тебя и подселим, – кричала Флик в ухо Робин, помогая ей проталкиваться к темному дверному проему.

В пространстве, освещаемом лишь двумя гирляндами китайских фонариков и яркими прямоугольниками смартфонов в руках владельцев, проверяющих сообщения или сидящих в соцсетях, уже висел густой запах конопли; вдоль стен не оставалось ни одного свободного места. В центре ухитрялись танцевать четыре девушки и один парень.

Когда глаза мало-помалу привыкли к полутьме, Робин различила геометрический остов двухъярусной кровати; наверху устроились несколько человек, пускавших по кругу самокрутку. Если напрячь зрение, за их спинами можно было рассмотреть радужный флаг ЛГБТ и постер с Тарой Торнтон из «Настоящей крови»[50].

Прикидывая, где здесь могли устроить тайник, Робин напомнила себе, что Джимми с Барклаем уже прочесали всю квартиру в безуспешных поисках листка, похищенного Флик у Чизуэлла. Не носит ли Флик эту бумажку на теле, промелькнуло в голове у Робин, хотя Джимми тоже должен был об этом подумать и, несмотря на общеизвестную сексуальную всеядность Флик, раньше других смог бы уговорить эту нимфоманку раздеться. Что касалось других возможностей, под покровом темноты Робин сумела бы незаметно пошарить под матрасами и коврами, но, конечно, не при таком скоплении народа.

– …Хейли найдем! – крикнула Флик в ухо Робин, всучив ей банку лагера, и они обе, выбравшись из этой комнаты, протиснулись в небольшую спальню Флик, которая казалась еще теснее из-за прикрепленных к потолку и стенам политических листовок и плакатов, в большинстве своем оранжевых – ОТПОРа – и черно-красных – Реальной социалистической партии. Поверх брошенного на пол тюфяка был расстелен огромный флаг Палестины.

Под одной-единственной лампочкой разместились пятеро. На тюфяке переплелись две девушки, темнокожая и светленькая; с ними беседовал развалившийся на полу коренастый, бородатый Дигби. У стены застенчиво жались двое подростков; склонившись друг к другу головами, они скручивали косяк, а сами исподтишка разглядывали женскую парочку.

– Хейли, – окликнула Флик, – это Бобби. Хочет к тебе подселиться вместо Лоры.

Лежавшие на тюфяке девушки разом оглянулись; отозвалась крашеная блондинка – рослая, сонная, стриженная почти под ноль.

– Я уже договорилась с Шенис, что въедет она, – отрезала блондинка и была вознаграждена поцелуем в шею от изящной чернокожей подруги, которую сжимала в объятиях.

– Бли-ин, – протянула Флик, поворачиваясь к Робин. – Облом. Извини уж.

– Ты-то при чем? – изобразив стойкость перед лицом невзгод, выговорила Робин.

Тут кто-то позвал из коридора:

– Флик! Джимми пришел.

– Принесли черти! – выпалила Флик, хотя Робин отчетливо различила на ее лице удовольствие. – Обожди-ка. – И нырнула в толпу.

Из другой комнаты теперь доносился рэп Джей-Зи: «Bougie Girl, grab her hand»[51].

Притворяясь, что ее заинтересовала беседа девушек с Дигби, Робин скользнула по стене на ламинатный пол и приложилась к пиву, а сама тайком изучала комнату Флик. К вечеринке здесь явно прибрались. Поскольку шкафа в комнате не было, вдоль стены тянулась стойка с верхней одеждой и немногочисленными платьями, а свитера и футболки ворохом громоздились в темном углу. На комоде выводок тряпичных кукол соседствовал с развалами косметики; в другом углу стояли транспаранты. Всю комнату наверняка обшарили Джимми и Барклай. Догадались они проверить под этими агитками или нет? К сожалению, у Робин так или иначе сейчас не было возможности заняться поисками.

– Вот слушайте, это базовые положения, – вещал Дигби, обращаясь к девушкам на тюфяке. – Вы наверняка не будете спорить, что капитализм отчасти зиждется на эксплуатации женского труда, правильно? Поэтому феминизм, чтобы стать эффективным средством борьбы, непременно должен иметь в своей основе марксизм – одно без другого невозможно.

– Патриархальность шире по охвату, нежели капитализм, – изрекла Шенис.

Краем глаза Робин следила, как Джимми пробивается сквозь узкий коридор, обнимая за шею Флик. За весь вечер Робин не видела ее такой счастливой.

– Угнетение женщины неразрывно связано с ее неспособностью утвердиться на рынке труда, – провозгласил Дигби.

Сонная Хейли высвободилась из объятий Шенис, чтобы в молчаливой просьбе протянуть руку к одетым в черное подросткам. Их косяк проплыл над головой у Робин.

– Ты не обижайся, что с комнатой так вышло, – невнятно пробормотала Хейли, обращаясь к Робин после долгой затяжки. – Пока в Лондоне жилье найдешь – окочуришься.

– Это точно, – подтвердила Робин.

– …потому что ты ратуешь за подчинение феминизма более широкой идеологии марксизма.

– Какое может быть подчинение, – скептически хохотнул Дигби, – если у них одинаковые цели!

Хейли попыталась всучить косяк Шенис, но та с горячностью отмахнулась.

– А где были вы, марксисты, когда мы бросили вызов идеалу гетеронормативной семьи? – требовательно спросила она у Дигби.

– Вот именно, – туманно подтвердила Хейли, придвигаясь поближе к Шенис и передавая косяк Робин, которая тут же вернула его мальчишкам.

Те, хоть и заинтригованные лесбиянками, поспешно выскочили из спальни, пока кто-нибудь еще не надумал пустить по кругу их скудный запас дури.

– У меня тоже были кое-какие идеалы, – заговорила вслух Робин, вставая с пола, но никто ее слушал.

Дигби не упустил случая заглянуть под черную мини-юбку, когда Робин протискивалась перед ним к комоду. Якобы разволновавшись от жарких споров о феминизме и марксизме и одновременно изображая смутный ностальгический интерес, она по очереди брала в руки крупяных кукол Флик, незаметно прощупывала тонкую плюшевую ткань и гранулы наполнителя, а потом возвращала на место. Никаких инородных предметов внутри не чувствовалось, никаких швов обнаружить не удалось. Почти потеряв надежду, Робин вернулась в темный коридор, где гости стояли плотной толпой, которая выплескивалась на лестничную площадку.

Какая-то девчонка ломилась в уборную.

– А ну кончайте там трахаться, я сейчас обоссусь! – кричала она к удовольствию тех, кто оказался рядом.

Да, безнадега…

Робин скользнула в кухоньку, размером чуть больше двух телефонных будок, где сбоку сидела парочка: девушка задрала ноги на колени парня, а тот запустил пятерню ей под юбку; тут же топтались, пошатываясь, в поисках съестного подростки в черном, на которых напал жор.

Будто разыскивая заначку выпивки, Робин копошилась среди пустых банок и бутылок, а краем глаза поглядывала из-за дверцы кухонного шкафа за поступательным движением оголодавших малолеток вдоль полок и ящиков, но лишь убеждалась, каким ненадежным местом для тайника стала бы коробка с хлопьями.

Когда Робин двинулась к выходу, в дверном проеме возник анархист Альф, обдолбанный куда сильнее, чем был в пабе.

– Какие люди! – забузил он, пытаясь собрать глаза в кучу. – Дочурка профсоюзного лидера.

– Да, это я, – сказала Робин под аккомпанемент песни Д’банджа «Oliver, Oliver, Oliver Twist»[52], долетавшей из второй спальни.

Она хотела поднырнуть под руку Альфа, но тот загородил проход, опустив свою лапу. Дешевый ламинат вибрировал от неистовых плясок в комнате Хейли.

– А ты горячая штучка, – сказал Альф. – Ничего, что я так, внаглую? Типа, йопты, по-феминистски.

И заржал.

– Спасибо за комплимент, – буркнула Робин, со второй попытки увильнув от него в тесный коридорчик, где завывающая девица все так же ломилась в уборную.

Альф ухватил запястье Робин и, нагнувшись, пробормотал ей в ухо что-то нечленораздельное. Когда он снова выпрямился, на кончике его потного носа небольшой черной кляксой отпечатался ее мел для волос.

– Чего? – переспросила Робин.

– Я говорю, – крикнул он, – может, найдем укромный уголок и там поболтаем?

Но потом Альф заприметил позади нее некую фигуру.

– Все путем, Джимми?

Найт протиснулся в коридор. Улыбнувшись Робин, он с сигаретой и банкой пива облокотился о стену. Десятью годами старше большинства присутствующих, в облегающей черной футболке и джинсах, он притягивал нескромные взгляды некоторых девах.

– Тоже в сортир стоишь? – обратился он к Робин.

– Ага. – Она решила, что в случае чего укроется и от Джимми, и от анархиста Альфа именно там.

Через открытую дверь комнаты Хейли было видно, как дрыгается явно довольная жизнью Флик, готовая хохотать по любому поводу.

– Флик говорит, твой отец в профсоюзе круто стоял? – заговорил Джимми. – Шахтером был?

– Ага, – ответила Робин.

– Вот уроды! – сказала девчонка, уставшая барабанить в дверь. Она пританцовывала на месте, но потом, вконец отчаявшись, все же выскочила из квартиры.

– Там слева бачки удобные! – прокричала ей вслед другая.

Джимми склонился едва ли не вплотную к Робин, чтобы не перекрикивать ухающие басы. Если она не ошибалась, он теперь смотрел на нее с сочувствием и даже нежностью.

– Умер, да? – спросил он. – Я про твоего отца. Флик сказала – от легких.

– Ага, – подтвердила Робин.

– Прости, – негромко сказал Джимми. – Я и сам нечто подобное пережил.

– Правда? – спросила Робин.

– Да, матушку потерял.

– Профзаболевание?

– Асбест, – кивнул он и затянулся сигаретой. – Сейчас бы такого быть не могло, особый закон принят. Мне тогда двенадцать исполнилось. А братишке моему два года было, он ее и не помнит.

– Да, жесть, – искренне сказала Робин. – Сочувствую.

Джимми выпустил дым в сторону от ее лица и состроил гримасу.

– За родственные души, – провозгласил он, чокаясь жестянкой лагера с точно такой же банкой в руке Робин. – За ветеранов классовых войн.

Анархист Альф, слегка покачиваясь, отошел и исчез в темноте, прорезаемой гирляндами китайских фонариков.

– А родные компенсацию получили? – спросил Джимми.

– Пытались, – ответила Робин. – Мать по сей день пороги обивает.

– Удачи ей. – Джимми отсалютовал банкой и глотнул пива. – Удачи, да побольше.

Теперь и он грохнул кулаком в дверь сортира.

– Затонули там, или как? Тут, между прочим, люди ждут, – прокричал он.

– Может, человеку плохо? – предположила Робин.

– Ну прямо! По-быстрому перепихнуться захотели, – бросил Джимми.

Из спальни Флик появился неудовлетворенный марксист Дигби.

– Я, очевидно, инструмент патриархального угнетения, – громогласно объявил он.

Никто не засмеялся. Дигби почесал брюхо, задрав футболку, на которой Робин успела разглядеть портрет Граучо Маркса[53], и зашагал в комнату, где отплясывала Флик.

– Вот именно что инструмент, – вполголоса сказал Джимми, обращаясь к Робин. – Выкормыш Вальдорфской школы. До сих пор огорчается, что ему больше не положены звездочки за прилежание.

Робин засмеялась, Джимми – нет. Он немного дольше, чем позволяли приличия, смотрел на нее в упор, но тут на ладонь приоткрылась дверь туалета и через нее выглянула пухленькая, раскрасневшаяся девчушка. У нее за спиной, как установила Робин, маячил седобородый дядька, который совсем недавно был в шапочке Мао.

– Ларри, грязное животное… – заговорил Джимми, с ухмылкой глядя на краснощекую девчушку, которая виновато просеменила мимо Робин и скрылась в темной комнате вслед за Дигби.

– Приветствую, Джимми, – со сдержанной улыбкой сказал пожилой троцкист и наконец-то освободил туалет под одобрительные выкрики заждавшегося молодняка.

– Проходи. – Джимми придержал для Робин дверь туалета и заблокировал собой вход, чтобы никто из страждущих не пролез без очереди.

– Спасибо, – бросила она и устремилась в санузел.

После царившего в квартире полумрака от резкого люминесцентного света слепило глаза. В этой живопырке было не повернуться: с одной стороны – крошечный душ с замызганной пластиковой занавеской, болтающейся хорошо если на половине крючков, а с другой – засорившийся унитаз, в котором плавали комья размокшей туалетной бумаги и окурок. В мусорной корзине поблескивал использованный презерватив.

Над раковиной нависали три хлипкие полочки с косметикой, туалетными принадлежностями и всякими мелочами, причем набитые до отказа, так что малейшее прикосновение грозило обрушить всю конструкцию.

Охваченная внезапным озарением, Робин подошла к полкам. Она вспомнила, как однажды ей уже довелось положиться на ту невежественную брезгливость, которую у мужчин обычно вызывает все, что связано с месячными; в тот раз ей удалось спрятать жучок в коробке женских тампонов. Теперь же ее взгляд обшаривал полупустые флаконы шампуня из ближайшего супермаркета, заскорузлую ванночку с чистящим порошком, грязную губку, пару дешевых дезодорантов, лохматые зубные щетки в щербатой кружке. Из этих залежей Робин с осторожностью выудила маленькую упаковку с надписью «Lil-Lets», в которой оказался всего один запечатанный тампон. Но, возвращая свою находку на место, она заметила, что за чистящим порошком и цветочным гелем для душа притаилась еще одна небольшая, мятая пачка.

Робин захлестнуло радостное предвкушение, и, встав на цыпочки, она аккуратно извлекла из этой свалки белый полиэтиленовый сверток.

Снаружи забарабанили в дверь.

– Я сейчас лопну! – прокричала из-за двери девушка из вновь прибывшей компании.

– Полминуты! – откликнулась Робин.

В прозаичной упаковке (с надписью: «Для максимального впитывания») лежали две объемистые прокладки: вряд ли на такие позарилась бы молоденькая девушка, особенно если она расхаживает в куцей юбчонке. Робин извлекла их на свет. Первая прокладка оказалась ничем не примечательной. А вот вторая подозрительно зашуршала, как только Робин попробовала ее согнуть. С нарастающим азартом она повертела в руках эту прокладку и обнаружила сбоку надрез, сделанный, вероятно, бритвой. Запустив пальцы в мягкий наполнитель, Робин нащупала внутри сложенный в несколько раз листок, который без промедления вытащила на свет и развернула. Не так давно Кинвара написала свою прощальную записку на точно такой же бумаге: тиснение «Чизуэлл» у верхнего края, а ниже – алеющая каплей крови роза Тюдоров. На этом мятом листке читалась пара бессвязных слов и обрывочных фраз, причем написанных тем самым убористым почерком, который Робин так часто видела в офисе Чизуэлла, а в середине несколько раз было обведено одно слово.





[54]



От радости у Робин перехватило дыхание; достав мобильный, она сделала несколько фото, свернула листок, вложила его обратно в прокладку, а весь пакетик отправила на место. При попытке спустить воду выяснилось, что унитаз засорен: уровень воды стал зловеще подниматься, и на поверхности среди комьев размокшей бумаги запрыгал окурок.

– Извиняюсь, – выходя, сказала Робин. – Туалет засорился…

– Да пофигу, – оборвала ее подвыпившая гостья. – Мне и раковина сгодится.

Оттеснив Робин, она захлопнула за собой дверь.

Джимми стоял поблизости.

– Пойду я, – сказала ему Робин. – На самом деле я комнату посмотреть хотела, а раз она уже занята, мне тут ловить нечего.

– Жаль, – не слишком опечалился Джимми. – Забегай как-нибудь на митинг. Нам как раз не хватает такой нордической женщины.

– Может, и приду, – отозвалась Робин.

– Куда это ты придешь? – В комнату вернулась Флик с бутылкой пива «Будвайзер» в руке.

– Да к нам на митинг, – нашаривая в пачке сигарету, объяснил Джимми. – Ты была права, Флик. Девчонка что надо.

Джимми одной рукой притянул Флик к себе под бок и чмокнул в макушку.

– Офигенная, – подтвердила Флик, нежно улыбаясь Джимми и заключая его в объятия. – Прямо на следующий митинг и приходи, Бобби.

– Ладно, как получится, – откликнулась Бобби Канлифф, дочь профсоюзного активиста, и, распрощавшись, проложила себе путь по коридору, а оттуда на стылую лестничную площадку.

Праздничное настроение Робин не могло омрачить даже отвратительное зрелище прямо перед парадной дверью, где одетого в черное подростка обильно рвало на тротуар. По пути на автобусную остановку, сгорая от нетерпения, она отправила Страйку фото с запиской Джаспера Чизуэлла.

52

Поистине, вы глубоко заблуждались в данном случае, фрекен Вест. Генрик Ибсен. Росмерсхольм
У себя в мансарде Страйк заснул поверх одеяла, даже не раздевшись и не отстегнув протеза. Картонная папка со всеми материалами по делу Чизуэлла лежала у него на груди, слегка подрагивая от его храпа; ему снилось, как они с Шарлоттой идут рука об руку по безлюдному Чизуэлл-Хаусу, который приобрели для себя. Высокая и стройная, Шарлотта не обнаруживает никаких признаков беременности. За ней струится шлейф черного шифона и аромата духов «Шалимар», но в холодной сырости запущенных комнат взаимное счастье испаряется. Что могло подтолкнуть их к этому безрассудному донкихотству – к покупке продуваемого всеми ветрами дома с облупившимися стенами и свисающей с потолка проводкой?

От громкого жужжания телефона Страйк встрепенулся. За какую-то долю секунды в голове у него пронеслось, что лежит он у себя в мансарде, совершенно один, не став ни владельцем Чизуэлл-Хауса, ни возлюбленным Шарлотты Росс, но зато под боком жужжит мобильник, не иначе как сигнализируя о сообщении от Шарлотты.

Но нет: мутным взглядом вперившись в дисплей, Страйк различил имя Робин и время: час ночи. С трудом припомнив, что сегодня Робин была на вечеринке у Флик, он торопливо сел в кровати, и картонная папка легко соскользнула с его груди, рассыпая по полу свое разнообразное бумажное содержимое. Страйк прищурился и стал разглядывать присланную Робин фотографию.

– Чтоб я сдох…

Забыв о разлетевшихся бумагах, он тут же перезвонил Робин.

– Привет! – торжествующе выпалила она сквозь безошибочно узнаваемый шум лондонского ночного автобуса: стук и рев двигателя, скрежет тормозов, жестяное «динь» звонка и непременный пьяный смех молодежной компании – явно девичьей.

– Как, черт возьми, тебе это удалось?

– Я ведь женщина, – напомнила ему Робин. По ее голосу он угадал, что она улыбается. – Мне ли не знать, где самый надежный тайник. Я думала, ты уже дрыхнешь.

– Ты где… в автобусе? Вылезай и хватай такси. Расходы запишем на счет Чизуэллов, только возьми у таксиста квитанцию.

– Нет, зачем…

– Кому сказано! – рявкнул Страйк более агрессивно, чем намеревался: пусть она сейчас вышла сухой из воды, но год назад, было дело, на нее уже бросались с ножом на темной улице.

– Ладно, ладно, возьму такси, – сказала Робин. – Ты записку-то прочел?

– Вот как раз читаю. – Страйк включил громкую связь, чтобы, не прерывая разговора, изучить памятку Чизуэлла. – Надеюсь, ты оставила ее на месте?

– Да. Я подумала, так будет лучше… это правильно?

– Конечно. А где именно…

– Внутри женской прокладки.

– Господи! – содрогнулся Страйк. – Мне бы в голову не пришло туда…

– Естественно, и Джимми с Барклаем тоже, – довольная собой, подтвердила Робин. – Ты разобрал приписку внизу? На латыни?

Щурясь, Страйк процитировал перевод:

– «Хоть ненавижу, люблю. Зачем же? – пожалуй, ты спросишь. И не пойму, но, в себе чувствуя это, крушусь». Снова Катулл. Знаменитый стих.

– Ты латынь в университете изучал?

– Нет.

– А откуда же…

– Долгая история, – сказал Страйк.

На самом деле история его знакомства с латынью была не то чтобы долгой, а необъяснимой (с точки зрения многих). Просто ему не хотелось вдаваться в подробности среди ночи, а тем более разжевывать, что Шарлотта в Оксфорде занималась творчеством Катулла.

– «Хоть ненавижу, люблю», – повторила Робин. – В связи с чем он это написал?

– Очевидно, в ответ на свои чувства, – предположил Страйк.

Перед сном он курил больше обычного, и у него пересохло во рту. Сейчас он еле разогнул ноющую спину, встал с кровати и, стараясь не наступать на разлетевшиеся по полу бумаги, с телефоном в руке перешел в комнату-кухню.

– На свои чувства к Кинваре? – недоверчиво уточнила Робин.

– А ты за все это время хоть раз видела рядом с ним другую женщину?

– Нет. Вообще-то, он мог написать это и не о женщине.

– В точку, – признал Страйк. – У Катулла много стихов об однополой любви. Не потому ли Чизуэлл питал к нему такое пристрастие?

Он набрал из-под крана полную кружку холодной воды, залпом осушил, а потом бросил на дно чайный пакетик и включил чайник, то и дело поглядывая на светящийся в темноте дисплей мобильного.

– Вычеркнутое «мать», – пробормотал он.

– Мать Чизуэлла умерла ровно двадцать два года назад, – подсказала Робин. – Я проверила.

– Хм, – протянул Страйк. – «Билл», обведено кружком.

– Заметь: не «Билли», – указала Робин. – Но если уж сам Джимми счел – и убедил Флик, – что речь идет о его брате, то другие вполне могли называть парня Биллом, а не Билли.

– Скорее, какое-то сокращение… «биллинг», например… «Судзуки»… «Блан де…» Постой-ка. Ведь у Джимми есть старая «судзуки-альто».

– Если верить Флик, она сейчас не на ходу.

– Угу. Барклай тоже говорил – техосмотр не прошла.

– А когда мы с тобой приезжали в имение Чизуэллов, у дома стояла «гранд-витара». Видимо, принадлежащая кому-то из своих.

– Глаз-алмаз, – похвалил Страйк.

Он включил верхний свет и подошел к столу возле окна, где оставил блокнот и ручку.

– Слушай, – задумчиво начала Робин, – сдается мне, где-то я недавно встречала это «Блан де блан».

– Вот как? Шампанское пила? – переспросил Страйк, присев к столу, чтобы сделать пару заметок.

– Нет, но… ты прав… кажется, на винной этикетке, может такое быть? «Blanc de blancs»… что это значит? «Белое из белых»?

– Угу, – подтвердил Страйк.

С минуту они молчали – каждый рассматривал сфотографированную записку.

– Пойми правильно, Робин, – сказал наконец Страйк, – мне неприятно так говорить, но самое интересное в этой записке – то, что она оказалась у Флик. Это похоже на список дел. Хоть дерись, не вижу тут ничего, что указывает на злой умысел либо на основания для шантажа или убийства.

– Вычеркнутое «мать», – повторила Робин, будто твердо решив докопаться до смысла этих загадочных слов. – Мать Джимми Найта умерла от асбестоза. Он сам мне это сегодня сказал, на вечеринке.

Страйк в задумчивости постукивал по блокноту кончиком ручки, пока Робин не задала тот самый вопрос, над которым размышлял он сам:

– Значит, нам придется сообщить об этом в полицию, правильно я понимаю?

– Да, придется, – вздохнул Страйк, протирая глаза. – Этот список доказывает, что у нее был доступ на Эбери-стрит. К сожалению, в связи с этим тебе нужно уйти из сувенирного магазина. Как только полицейские нагрянут с обыском в тот санузел, Флик сразу поймет, кто их навел.

– Черт! – расстроилась Робин. – Мне казалось, я только-только нашла к ней подход.

– Так и есть, – согласился Страйк. – Но мы же ведем расследование, не имея официального статуса. Я бы дорого дал, чтобы потолковать с Флик в допросной… Какое-то проклятое дело. – Он зевнул. – Я весь вечер просидел над нашей папкой. Этот листок ничем не отличается от других: в нем больше вопросов, чем ответов.

– Погоди, – сказала Робин, и он услышал, что она зашевелилась. – Извините… Корморан, мне сейчас выходить – я вижу стоянку такси…

– О’кей. Классно поработала сегодня. Завтра позвоню… то есть уже сегодня.

Когда она положила трубку, Страйк затушил в пепельнице сигарету, вернулся в спальню, собрал разбросанные по полу заметки и перешел с ними на кухню. Даже не взглянув на только что вскипевший чайник, он взял из холодильника бутылку пива, в задумчивости сел за стол с бумагами, закурил сигарету и немного приоткрыл окно, чтобы проветрить комнату.

В военной полиции его приучили классифицировать результаты допросов и факты по трем категориям: люди, места, предметы – и Страйк перед сном решил применить этот старый надежный метод к делу Чизуэлла.

Разложив содержимое папки на кухонном столе, он вновь принялся за работу. Холодный ночной ветер с запахом бензина шевелил документы и фотографии.

– Люди, – пробормотал Страйк.

Перед сном он успел составить список тех, кто вызывал у него интерес в связи со смертью Чизуэлла, и сейчас заметил, что неосознанно расположил имена по степени причастности этих людей к шантажу убитого. Список возглавило имя Джимми Найта, за ним следовали Герайнт Уинн, а далее – те, кого Страйк числил шестерками первых двух: Флик Пэрдью и Аамир Маллик. Затем по списку шли Кинвара, которая знала о шантаже и его причинах, Делия Уинн, чей безусловный запрет на публикации блокировал доступ СМИ к сведениям о шантаже, хотя точная степень ее причастности к делу до сих пор оставалась неясной, и Рафаэль, который, по всем признакам, не был посвящен ни в делишки отца, ни в историю с шантажом. Список замыкал Билли Найт, чья причастность к делу о шантаже, по имеющимся сведениям, ограничивалась кровным родством с первым подозреваемым. Страйк задался вопросом: почему имена расставлены у него именно в таком порядке? Ведь связь между смертью министра и шантажом оставалась недоказанной, хотя, конечно, угроза разоблачения его тайных махинаций вполне могла подтолкнуть Чизуэлла к самоубийству.

И тут Страйку пришло в голову, что при чтении этого списка снизу вверх откроется совершенно другая картина. Тогда список возглавит Билли, который ищет правды и справедливости, а не денег или чужого позора. На втором месте окажется Рафаэль со своим странным и, по мнению Страйка, неправдоподобным рассказом о том, как в день смерти отца он с утра помчался к мачехе, причем, по неохотному признанию Генри Драммонда, из скрытых благородных побуждений, до сих пор, кстати, не выясненных. На третье место передвинется Делия, всеми уважаемая носительница безупречных моральных принципов, чьи истинные мысли и чувства по отношению к шантажисту-мужу и его жертве остаются тайной.

Прочитав список в обратном порядке, Страйк подумал, что отношение каждого подозреваемого к покойному теперь выглядит более жестким, деловым, да вот только Джимми Найт, который в ярости требовал сорок тысяч фунтов, почему-то стоит последним.

Страйк пристально вглядывался в список имен, будто надеясь, что из-за его собственного убористого, острого почерка выплывет нечто новое, как из-за ярких цветных точек под несфокусированным взглядом выплывает объемная картинка.