– Эй, Мерсер, – сказал Майк, – Куп вернулась. – И обратился ко мне: – Где была, блондиночка?

Я рассказала про допрос.

– Эти козлы, должно быть, круто с ней обошлись, Мерсер. Выглядит она дерьмово. Открыл бы ты глаза и посмотрел на нее. Я, пожалуй, позаимствую парочку твоих катетеров, приятель, – ей надо влить немного пивка, топливо ей не помешает. Кого назначили на это дело?

– Иверсона и Беллмана.

– Черт возьми, Мерсер. Вытаскивай свой зад из кровати. Этим тупицам нельзя доверить даже проверку фальшивого чека. Они хорошо с тобой обращались, Куп?

Я кивнула.

Примерно в полночь женщина-полицейский из Шестого участка принесла нам с Майком суп в термосе.

Я отнесла еду в палату к Мерсеру. Теперь Майк стоял и что-то говорил про менструацию.

– О чем это ты? – удивилась я. – Может, тебя пора сменить?

– Знаешь, говорят, что люди в коме все слышат. Так вот, если он действительно просто отходит от наркоза, то я скоро к нему пробьюсь. Я хочу, чтобы он, очнувшись, услышал мой голос. Помнишь мой словарь? Я цитирую ему избранные места. Помнишь, как это бесило Мерсера, особенно когда люди смеялись, да он вскочит хотя бы ради того, чтобы надавать мне по морде.

Чэпмен часто шутил, что станет издавать собственный справочник, конкурент «БОСу» – «Большому оксфордскому словарю», Он называл его «ЧИС» – «Чэпменовский исковерканный словарь» – и полагал что его надо печатать и выдавать каждому полицейскому-новобранцу.

Майк снова сел рядом с Мерсером:

– Я решил побаловать его избранным. «Гости» – это когда у женщины месячные, – и Майк изобразил высокий женский голос, имитируя показания свидетельницы: – Но, детектив Уоллес, я не могла позволить ему заниматься этим со мной. На прошлой неделе у меня были гости. «Атлетический» – используется как синоним слова «эпилептический»: офицер Чэпмен, вы не можете арестовать моего брата. У него атлетический припадок. Обычно евреи, ирландцы или итальяшки так говорят, слышала?

– Алекс, ты здесь?

С кровати донесся слабый голос Мерсера. Он так и не открыл глаза, голова все еще была повернута к стене, а слова были еле слышны. Майк вскочил со стула и схватил Мерсера за левую лодыжку – казалось, это единственная часть его тела, где не стояли медицинские приборы, – и поцеловал его пятку.

Я ответила:

– Да.

И мы оба нагнулись над Мерсером, чтобы расслышать, что он скажет.

На его губах появилась тень улыбки, и он прошептал:

– Уведи отсюда этого беложопого расиста.

23

В понедельник, в семь утра, не успела я выйти из душа, как Джейк подал мне телефонную трубку. Звонил Майк Чэпмен.

– Прямое попадание.

– Ты это о чем?

– Мне только что звонил Боб Талер. Сказал, у них совпал образец спермы, найденный на брезенте из багажника универсала Омара Шеффилда, с образцом из их базы данных.

«Прямое попадание» – так говорили ученые, когда образец ДНК улики совпадал с образцом из базы Данных преступников.

Детективам не нужно было называть имена, искать отпечатки пальцев, фотографии или свидетелей – работа, которая раньше отнимала уйму времени, – теперь компьютер проводил сравнение в считанные секунды.

Талер был начальником серологического отделения при судмедэкспертизе и одним из тех, кто добился введения этой системы. Законодательством штата Нью-Йорк было разрешено создание базы данных, а к концу девяностых такие базы появились практически во всех штатах. Постепенно банки данных заполнялись материалом – генетическими отпечатками, ДНК из крови, которую берут у всех заключенных, осужденных за сексуальное преступление или убийство.

– И кого назвал компьютер? – спросила я.

– Антон Бейли. Осужден три года назад за кражу. Сидел в Буффало. Отсидел половину четырехлетнего срока и был выпущен условно-досрочно восемь месяцев назад.

– Тогда как он оказался в базе данных?

У него не должны были брать кровь, раз осужден он был за кражу, то есть преступление без применения насилия.

– В этом все дело. Он был не в базе Нью-Йорка. Талер попросил федералов прогнать образец по всем штатам, и пожалуйста – результат нашелся во Флориде. – Солнечный штат одним из первых начал собирать образцы ДНК преступников. – Похоже, мистер Бейли жил на юге под другим именем – Энтони Бейлор. А уж мистер Бейлор провел несколько нелегких лет в Гэйнесвилле. Его посадили в восемнадцать почти на двадцать лет. Изнасилование первой категории. Так что, выходит, Антон Бейли – тот тип, что изнасиловал Дениз Кэкстон.

– И убил ее.

– Кстати, об убийстве, – произнес Майк. – Если это не было изнасилованием, которое плохо кончилось, то кто-то, должно быть, нанял Бейли, чтобы прикончить Дени. Вот уж попадание так попадание.

– Нам осталось лишь понять, какова роль Антона в этом деле.

– Талер – единственный госслужащий, чей офис открывается в семь утра. Я позвоню в тюрьму после девяти. Я просто хотел, чтобы ты была в курсе.

– Как твой пациент?

– Провел бессонную ночь. Была сильная боль. Но сегодня с него снимут несколько трубок и, надеюсь, переведут в обычную палату.

– Батталья договорился о круглосуточной охране для меня, пока все это не кончится. Я уже сказала ему, что чувствую себя так, будто на мне пуленепробиваемый жилет из человечины. Сегодня меня эскортируют на работу. У тебя на сегодня назначены допросы?

– Если Мерсера переведут до обеда, я тебе позвоню – поедем ко мне на работу вместе. Я начинаю думать, что безопаснее всего назначать допросы именно в здании полиции.

– Ты сам выспался?

– Не так хорошо, как ты. Но медсестричка выделила мне каталку в коридоре.

– А личность убитой девушки установили? – спросила я, имея в виду секретаршу, которая впустила нас с Мерсером в галерею и которую я еще раньше заметила в галерее Дени. Она могла быть связана с убийцей.

– Да. Ее звали Синтия Грили. Двадцать три года, из Сент-Луиса. Брайан Дотри заявил, что она была внештатной сотрудницей. Говорит, девчонку наняла Дени, а не он. И что Дени познакомилась с ней когда та работала у Лоуэлла на 57-й улице. Лоуэлл считал, что у Синтии слишком много пирсинга, чтобы работать в культурном месте, поэтому он был рад ее отпустить.

Еще одна загадка.

– Ладно, я поеду на работу и буду ждать твоего звонка. Пожми Мерсеру руку за меня. Передай, что я вечером заеду. У тебя есть где привести себя в порядок?

– Не парься. Я приму душ в участке. А запасная одежда есть у меня в шкафчике. До скорого.

Батталья назначил двух детективов из своего отдела охранять меня день и ночь во время этого расследования. Мне не нравилось такое ограничение свободы и бессмысленная трата денег налогоплательщиков. Но выбора не было, копы прибыли в больницу еще вчера вечером. Они довезли меня до квартиры, чтобы я собрала вещи на неделю, и отвезли к Джейку, который жил неподалеку. Доставка от подъезда до подъезда – сервис на высоте.

Когда я вошла в квартиру, Джейк смотрел новости по Си-эн-эн. Был уже второй час ночи.

– Выключи ящик, и я никому из Эн-би-си не скажу, что ты смотришь конкурентов, – сказала я, а он молча обнял меня за плечи. – Я больше не могу слышать про сегодняшнее происшествие.

Я скинула окровавленные тряпки и осталась стоять голой прямо в коридоре.

– Забери это, – я протянула ему то, что осталось от моего хлопкового костюма. – Сожги или выкини в мусоропровод, ладно? Я пойду приму ванну. У тебя случайно нет джакузи?

– Нет, но бар все еще открыт, – ответил он, целуя меня в кончик носа. – Если не напустишь слишком много пара, то я принесу тебе выпить, как только избавлюсь от этих одежек.

Я отмокала в ванне, а Джейк сидел рядом на полу. Он принес нам выпивку. Я рассказала, как мы с Мерсером попались в хитрую ловушку, подстроенную преступником, и как мне было страшно при мысли, что Мерсер может умереть. Джейк не перебивал, а я все говорила и говорила не умолкая, даже когда вышла из ванны и завернулась в банное полотенце. А затем меня начало трясти. Я села на край ванны, завязала пояс халата и позвонила матери, чтобы сказать, что со мной все в порядке.

Я долго не могла уснуть – лицо в маске все время стояло перед глазами, но потом все-таки отрубилась. Джейк спал рядом, обнимая меня за плечи.

В семь сорок пять я была готова к выходу.

– Что будешь делать сегодня? – спросила я Джейка, наблюдая, как он завязывает галстук, готовясь ехать через весь город в здание Эн-би-си в Рокфеллер-центре.

– Почти то же, что и ты, иными словами, узнаю, когда приеду на работу. По идее, я должен делать репортаж о выступлении госсекретаря перед членами ООН. Мне стоит волноваться за тебя? Или можно сосредоточиться на боеголовках, гражданских войнах и извержении вулкана на Антильских островах? – шутливо поинтересовался он.

– Батталья приставил ко мне охрану. Так что? Твой пейджер позвонит моему?

– Непременно. Увидимся вечером.

Я вышла из дома и в сопровождении вооруженных телохранителей поехала по ФДР-драйв. Я приехала рано и успела переделать все, что скопилось за пятницу, пока я отдыхала на Виньярде. Я сверилась с ежедневником. Одна из сотрудниц попросила меня присутствовать на встрече с потерпевшей по делу о насилии в семье, назначенной на десять утра.

Оставалось еще несколько часов, чтобы ответил. на звонки и позвонить друзьям. Вскоре начали приходить коллеги. Почти все слышали о вчерашней стрельбе, и многие заглядывали узнать, как я, и выразить сожаление по поводу случившегося с Мерсером. В конце концов я закрыла дверь на ключ, потому что совсем не хотелось встречаться с Маккинни. Мне и без его подколок было плохо.

В десять пятнадцать я позвонила Мэгги – узнать, пришла ли ее потерпевшая.

– Она только что позвонила и отменила визит. Муж пообещал свозить ее в круиз на День труда. Она хочет прийти через две недели. Полагаю, она боится его вовсе не так сильно, как мне показалось.

Значит, у меня появился еще один свободный час. То есть так я подумала, пока Лора не вызвала меня по интеркому и не сообщила, что пришел молодой адвокат из судебного агентства. Его прислали обсудить со мной новое дело. Я открыла дверь и увидела в коридоре Крейга Томпкинса.

– Это кое-что новенькое, по крайней мере, для меня. Начальник практики подумал, что ты можешь знать, на чем построить обвинение.

– Что за дело?

– Охранники из Конференц-центра Джевитса задержали одного парня, но, кажется, им нечего ему предъявить.

– А что он сделал? – Конференц-центр Джевитса был крупнейшим строением в городе, здесь проходили важные встречи и переговоры, заседания промышленников и выставки.

– Он записался на собрание фанатов «Стар трека». Вчера весь день катался вверх-вниз по эскалаторам с этажа на этаж. Охранники обратили на него внимание из-за странного вида: парень таскал с собой большую спортивную сумку, но так и не зашел ни в одну лекционную аудиторию или конференц-зал. Когда он сегодня вернулся в центр, начальник охраны покатался на эскалаторе вместе с ним. Так вот у этого урода в сумке оказалась видеокамера. Он дожидался девчонок в коротких платьях, становился позади них и снимал, что у них под юбкой. Радовался жизни.

– Что с ним сделали?

– Задержали за сексуальные домогательства. Отняли сумку с видеокамерой.

– Правильно сделали. Так в чем проблема?

– У них нет потерпевших.

– А как насчет тех девушек, что он снимал?

Для того чтобы предъявить человеку обвинение в сексуальном домогательстве, достаточно, чтобы женщина заявила, что поведение режиссера-любителя оскорбило ее.

– Девушки не понимали, что происходит. Они просто сходили с эскалатора, не зная, что снялись в кино. Потом начальник охраны просмотрел кассету. Бедра, колени, трусики – но с такого ракурса трудно установить личность. Как же их найдешь?

Я задумалась.

– А как насчет незаконного проникновения? Может, он не имел права находиться в Конференц-центре?

– Не подходит. Он заплатил за вход, значит, имел право находиться в здании.

– А он делал какие-либо заявления? Признавал вину?

– Да, сразу все рассказал. Это женатый бизнесмен из Коннектикута, работает в сфере коммунальных услуг. Начал заглядывать под юбки где-то год назад, потому что его это заводит.

– Задержка развития? Это же поведение школьника старших классов.

– Он говорит, что сможет продать фотки по Интернету. Сайт под названием «U.S. Videos», только расшифровывается как «Up-Skirt».[26] По его словам, там много фильмов, снятых вуайеристами. Полиция провела проверку. Каждую пленку продают за сорок баксов.

– И на них только то, что ты сказал? – недоверчиво переспросила я. – Похоже, не удастся его привлечь. Дай-ка я позвоню Марку.

Так мы в Судебном отделе всегда говорили, когда попадалось заковыристое дельце и нужно было проконсультироваться с шефом апелляционного отдела, нашим человеком внутри системы. Он подтвердил, что нет законных оснований, чтобы привлечь фаната «Стар трека» к уголовной ответственности. Крейг позвонил с моего сотового охранникам из Конференц-центра и велел отпустить парня. Интернет предоставляет извращенцам столько возможностей, сколько мы и представить не можем, а законодатели не торопятся принимать решения в этой области.

В одиннадцать тридцать позвонил Майк из палаты Мерсера:

– Можешь забыть про тех хирургов, что ты видела вчера. Сегодня здесь женщина-врач и компания очень внимательных медсестричек. Так что, думаю, Мерсер Уоллес пошел на поправку. Я отправлюсь в участок где-то в час. Мерсеру дают обезболивающие, а от них он спит. Днем с ним хочет посидеть отец. А ко мне на допрос придет ученик Варелли. Хочешь присутствовать?

– Разумеется.

– Тогда я заеду за тобой, раз я неподалеку от твоей конторы, – предложил Майк. – Затем отвезу тебя сюда, в больницу. А потом пусть твои телохранители снова приступают к шоферским обязанностям.

Я позвонила в спецкорпус узнать, кому отдали расследование дела серийного насильника из Вест-Сайда. Я успокоилась на этот счет, лишь когда мне сообщили, что теперь этим занимаются два опытных детектива, которые много лет проработали с Мерсером.

Я зашла к Роуз Мэлоун. Во-первых, убедить, что я не пострадала, а во-вторых, попросить ее передать Батталье, что, несмотря на ранение Мерсера, я не расклеилась окончательно. Теперь, когда на моих глазах чуть не убили полицейского, я знала, что окружной прокурор назначит другого обвинителя на это дело, если, конечно, нападение не окажется связанным с убийством Дениз Кэкстон.

– Скажи Полу, что мне хотелось бы сказать свое слово, когда Маккинни станет назначать прокурора на дело Мерсера, – попросила я Роуз, когда она сообщила, что Батталья отбыл на ленч.

– Хорошо. Но сегодня он не будет этим заниматься. Ему надо еще внести поправки в речь, которую он произносит сегодня вечером. Вряд ли у него будет время переговорить с Пэтом Маккинни, – ответила она, бросив взгляд на расписание окружного прокурора, что всегда лежало у нее на столе.

– Ладно. Если я ему понадоблюсь, то буду в убойном отделе Северного Манхэттена.

Я направилась к Лоре, чтобы забрать бумаги и дождаться Чэпмена. Она передала мне, что звонила Марджи Фишмен, моя коллега из прокуратуры Квинса.

– Ты как? – первым делом поинтересовалась Марджи, когда я набрала ее номер.

Я заверила ее в своем отменном здоровье и сообщила последние новости про Мерсера.

– У вас на Манхэттене ведь нет ипподромов?

– Нет, – ответила я, помахав вошедшему Майку, который остановился поболтать с Лорой.

– Значит, у нас наконец нашлось дело, с которым тебе еще не приходилось сталкиваться.

– Выкладывай, а там посмотрим.

Иногда нам с коллегами казалось, что ничто в мире нас уже не способно шокировать. И обязательно случалось что-то, что разубеждало нас в этом.

– В прошлый понедельник, недалеко от Акведука, патрульный полицейский, совершающий ночной объезд конюшен, стал свидетелем… как бы это сказать… совокупления конюха и лошади. Ответчика зовут Анхель Гарсия. Патрульный услышал громкий стук, когда голый Гарсия свалился с пластикового ведра, на котором стоял.

– А как лошадь?

– Ветеринар говорит, нормально. Если будешь проезжать мимо тотализатора, скажи Майку, пусть поставит на Саратогу Резвушку. В прошлую пятницу, после полного осмотра и допуска по состоянию здоровья, наша лошадка пришла третьей. Это ее лучший результат за несколько недель.

Я положила трубку, недоверчиво качая головой, хотя мне было жаль бедное животное. К счастью, у нас есть законы против жестокого обращения с животными, и команда Марджи привлечет Анхеля Гарсию к суду за нападение на Саратогу Резвушку. Майк хохотал в голос, когда я пересказала ему эту историю.

– Ты представь, каково будет сокамернику этого Анхеля Гарсии, – заметил Майк. – У всех остальных заключенных висят на стенах портреты Синди Кроуфорд, Джулии Роберте или вырезки из «Пент-хауса». А у Анхеля огромные постеры с Черным Красавцем. Подумать только! Идем, блондиночка, пора отсюда линять.

– Подожди минутку. А кто-нибудь проверил на этот предмет Омара Шеффилда?

– Что именно? Не совокуплялся ли он с лошадьми? – удивился Майк.

– Нет, я про его сокамерников – ты же об этом пошутил. Или Омар сидел в одиночке? У нас есть имена его приятелей?

Майк вернулся к столу и снял телефонную трубку.

– Не помню, чтобы я об этом спрашивал. Наверно, никому не пришло в голову.

Он набрал номер участка и соединился с Джимми Хеллораном – этот полицейский с кукольным личиком прослужил в убойном больше десяти лет, но выглядел как выпускник старших классов. Вчера его тоже назначили на дело Кэкстона, потому что Мерсер был ранен. Он свирепел каждый раз, когда Майк упоминал прозвище, данное ему в участке, – Малыш.

– Привет, Малыш, – начал Чэпмен. – Поройся-ка на столе лейтенанта. Там должны быть бумаги по Омару Шеффилду. Ну, по тому хулигану, который не слушал мать, когда она запрещала играть на путях. Посмотри, указаны ли имена его сокамерников. Мы с Куп сейчас едем в участок. Если ничего не найдешь, позвони начальнику тюрьмы в Коксаки и спроси его. А если попросят повестку, то позвони секретарше Купер, она тебе ее выпишет как нечего делать и пришлет нам на подпись. Своими действиями ты принесешь пользу обществу, – и Майк повесил трубку.

– Где ты припарковал машину? – спросила я.

– За зданием суда, на Бэкстер-стрит.

– Хорошо. Давай выйдем через заднюю дверь. Не хочу ни с кем встречаться и рассказывать о вчерашнем.

Мы спустились в холл, прошли мимо залов первичного обвинения и «тараканьего пира», как часто называли наш местный бар. Было еще полчаса до обеденного перерыва, поэтому по дороге нас никто не остановил.

Когда мы прибыли в участок, Джимми Хеллоран снял ноги со стола и встал, чтобы поздороваться с нами, а затем указал на молодого человека, который читал газету за столом в другом конце комнаты.

– Это ваш свидетель на тринадцать ноль-ноль. Парень из мастерской Варелли.

Затем Хеллоран посмотрел в свои записи и добавил:

– Вам нужны были имена? Начальник тюрьмы сказал, что Омар Шеффилд провел большую часть времени в одиночке. А за остальное время у него набралось три сокамерника. Кевин Макгир занимался в основном кражами со взломом. Джереми Фуллер продал героин полицейскому под прикрытием. Оба еще сидят.

Он снова сверился с бумажками.

– А третьего зовут Антон Бейли. Ну как, поможет эта чушь расследованию?

24

В убойном отделе Северного Манхэттена было пусто. Все работали над покушением на Мерсера. А те, кто не мог заниматься расследованием официально, опрашивали своих информаторов, пытались найти зацепку. Остальные же толпились в холле больницы Св. Винсента, хотя посещения разрешали только ближайшим друзьям и родственникам.

– Мы с Купер проведем допрос в кабинете лейтенанта. Позвони в Олбани или куда там, найди все, что у них есть по Антону Бейли, – велел Чэпмен Джимми Хеллорану. – А когда закончишь, то позвони в полицию Гэйнесвилля, Флорида, и начни все сначала. Разузнай про оба имени: Бейли и Энтони Бейлор.

– Слушай, Алекс, как же его посадили у нас и не вспомнили про флоридское дело? – спросил Хеллоран. – Почему никто не понял, что Антон Бейли и Энтони Бейлор – одно и то же лицо?

– Думаю, ему просто повезло.

Если его взяли за кражу в Нью-Йорке, то, несомненно, сняли отпечатки пальцев, которые проверили по компьютеру. Но иногда случалось, что техника нас подводила. Например, когда общая база данных была недоступна, а преступник использовал псевдоним, сравнение отпечатков пальцев так и не завершали. А на личном листе преступника мелким шрифтом, который не каждый судья читает, писали, что личность установлена по результатам проверки имени, а не отпечатков.

Если бы всплыло старое дело об изнасиловании, то за последующую кражу ему дали бы гораздо больший срок. В этом случае он не смог бы напасть на Дениз Кэкстон и вызвать череду событий, что за этим последовала.

– Вы, наверное, Дон Кэннон, – произнес Майк, пожимая руку молодому человеку. – Я – детектив Чэпмен, Майк Чэпмен. А это Александра Купер из окружной прокуратуры Манхэттена. Спасибо, что пришли.

Думаю, Кэннон был моложе меня, вряд ли ему исполнилось тридцать. Он оказался ниже меня ростом, с серьезным лицом и носил очки в роговой оправе. Он чувствовал себя так же неуверенно, как и большинство свидетелей по делу об убийстве. Но он, в отличие от многих, казался очень искренним.

– Присаживайтесь и расскажите о себе, – предложил Чэпмен. – Чем вы занимались у мистера Варелли?

– Вы, наверное, уже знаете, что Марко был мастером, самым щепетильным из представителей своей профессии. Именно ему предлагали самые сложные реставрации за последние пятьдесят лет. Над теми проектами, что занимали его, он всегда работал сам. Сам я родом из Сакраменто. Закончил Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, получил степень по изобразительному искусству. Вы это хотели знать? – Он вопросительно посмотрел на Майка, потом на меня. Мы кивнули. – В восьмидесятые один из моих профессоров работал с Варелли над «Герникой». Помните тот случай? Какой-то больной урод испортил картину Пикассо, что висела в Музее современного искусства.

– Да, конечно. Наш отдел занимался этим расследованием.

– Профессор знал, что я хочу заниматься реставрацией, сделать карьеру и вернуться на Западное побережье. А там устроиться в музей Гетти или типа того. И стать учеником Марко Варелли… В общем, для меня это был прекрасный вариант, лучшей рекомендации быть не могло.

– Когда вы начали на него работать? – уточнила я.

Кэннон задумался.

– Никто не работал на Варелли. Кроме технического персонала, который доставлял и увозил картины или что-то обустраивал в мастерской. Но он был одиночкой по натуре. Как только его репутация виртуозного матера утвердилась – а это было лет сорок назад, – он стал настаивать на том, чтобы работать одному. Если вам удавалось привлечь его внимание и если он соглашался работать над вашим проектом, то всегда уточнял, что результат будет считаться только его работой.

– Что значит «он соглашался»? Разве люди не платили ему? – поинтересовался Чэпмен.

Серьезный молодой человек криво улыбнулся:

– Нет, нет и нет. Мистер Варелли был состоятельным человеком. Ему всегда хорошо платили за талант. Поэтому в определенный момент жизни он смог легко отказывать тем, кто ему не нравился. Если он полагал, что картина или художник не стоят его усилий, то независимо от предложенной цены не соглашался.

– А как насчет случаев, когда владелец не был известен?

– За такие картины, мисс Купер, он никогда не брался. Помню, однажды коллекционер принес ему Леже. В Центре Помпиду эту картину классифицировали как «Н2М», это означает, что она была украдена нацистами во время Второй мировой, а затем возвращена во Францию. К тому моменту прежних владельцев не нашли. Синьор Варелли отказался от картины, пока не установят наследников и законных владельцев. Чем больше денег ему предлагали, тем сильнее он чувствовал себя оскорбленным. Чем-то похоже на профессию юриста, верно? Я имею в виду этические дилеммы, что встают перед адвокатами.

Он посмотрел на меня в ожидании ответа, но вместо меня заговорил Чэпмен:

– Вы слишком часто смотрите сериалы. Я не встречал адвоката, который бы переживал по поводу этических дилемм: если его устраивает сумма в чеке – клиент невиновен.

– Вы сказали, что на Варелли никто не работал. А как же вы сами?

– Мне выпала редкая честь – я был его учеником, детектив. Очень дорогая привилегия.

– То есть вы платили ему за то, что он позволял вам помогать ему в работе?

– У меня была стипендия от уважаемого частного фонда. Вот почему я смог себе это позволить. При иных обстоятельствах ученичество было бы мне не по карману. Считайте, что я ходил в лучшую частную школу в мире. Практически три года я учился у гения. Таких навыков я не смог бы получить нигде в мире, – Кэннон склонил голову. – Не могу поверить, что его нет. И что еще хуже – его убили. – Он снова взглянул на нас. – Он был таким тихим, безобидным человеком. Не могу представить, зачем кому-то понадобилось его убивать.

– Давайте я назову вам несколько имен. А вы скажете, знаете ли этих людей.

Кэннон прочистил горло и сказал, что не возражает.

– Начнем с Лоуэлла Кэкстона. Вы его встречали?

– Очень часто. Думаю, Марко знал его дольше чем я живу на свете. Наверно, он был одним из немногих коллекционеров, чьим вкусом мистер Варелли восхищался. Я никогда не был у Кэкстона, но знаю, что за несколько поколений их семья выработала безошибочное чутье на искусство. Мистер Кэкстон частенько приходил советоваться с мастером. Вы знаете о Тициане, которого он подарил Марко?

– Да. Нам удалось поговорить с миссис Варелли в день панихиды. Надеемся еще раз поговорить с нею на этой неделе.

– Марко обожал этот подарок. Жемчужина его коллекции. Думаю, его хорошие отношения с мистером Кэкстоном во многом зиждились на этом. Трудно не любить того, кто сделал тебе царский подарок.

– А не случалось у них размолвок?

Кэннон пожал плечами:

– При мне – никогда. Но учтите, я ведь не сидел у него в мастерской постоянно. Я, как правило, приходил к Марко, когда он работал над каким-нибудь проектом, но с клиентами он разговаривал без меня. И, конечно, меня не звали, если знакомые заходили пропустить стаканчик граппы и спросить совета по аукционной стоимости какой-либо вещи. Он очень часто отсылал меня. «Огромное вам спасибо, мистер Кэннон, а теперь, perpiacere,[27] нам пора заканчивать». И он махал мне, как бы отпуская восвояси. И я понимал, что лучше уйти.

– А где вы живете?

– Стипендия покрывает только расходы на образование, но не стоимость жилья на Манхэттене. Мы с моей девушкой снимаем комнату в Сохо. Она учится в магистратуре в Нью-Йоркском университете. Когда он меня отпускал, я обычно шел в библиотеку, или на выставку, или в кино. Чтобы не мешаться под ногами.

Чэпмен отметил в списке галочкой имя Кэкстона и перешел к следующей строчке:

– Брайан Дотри. С этим случалось пересекаться?

– Да, еще один посетитель мастерской. Раньше он приходил чаще, теперь реже, поскольку занялся современным искусством. Но Марко выполнял для него заказы задолго до моего появления, то есть еще до того, как Дотри попал в тюрьму. За неуплату налогов, а не по тому, второму делу, – Кэннон посмотрел на меня, чтобы увидеть, как я отреагирую на упоминание мертвой девочки в кожаной маске.

– Что вам известно о его прошлом?

– Я вряд ли пролью свет на участие Брайана Дотри в том деле, но оно вроде как завораживало мистера Варелли. Он не замечал жестокости Брайана. Они познакомились, когда тот был еще юношей с хорошим чутьем на искусство, но без нужного опыта. Меня немного шокировало знакомство с ним, когда Брайан впервые появился в мастерской. В тот же день Марко рассказал мне его историю. – Кэннон поменял позу и, помахивая правой рукой, сымитировал говор старого синьора: – «Но скажите-ка мне, мистер Кэннон, почему молодой человек хочет связывать девушку и причинять ей боль? Этого я не понимаю. От такого прекрасного тела надо получать только наслаждение, только усладу, только… – соте si dice in inglese?[28] – восторг. Но, возможно, я слишком стар, чтобы понять». Честно говоря, мне показалось, что, когда приходил Дотри, а Варелли меня выставлял, он всегда расспрашивал гостя о его сексуальных наклонностях. Этим Марко интересовался намного больше, чем современным искусством.

Кэннон еще немного рассказал про современные деловые интересы Брайана Дотри, но опять же не припомнил ни одного конфликта с Варелли.

– А Марина Сетте?

Похоже, мы вытянули пустой номер.

– Или Мэрилин Севен? – уточнила я и даже описала ее внешность и назвала адрес.

– Разумеется, вполне возможно, что она приходила к Марко. Но ее имени я не знаю.

– Фрэнк Ренли?

Это имя ему тоже не было известно. Как и имя Престона Мэттокса. Кэннон знал имена нескольких рабочих, но среди них не было ни Омара Шеффилда, ни Антона Бейли.

Чэпмен отложил ручку и переплел пальцы.

– Расскажите о Дениз Кэкстон. Все, что знаете. Когда вы познакомились, какая она была, что Марко думал о ней. То, что вам кажется неважным, для нас может оказаться на вес золота, поэтому выкладывайте все, хорошо?

– Это сложно, детектив. Можно сказать, что было две Дениз Кэкстон; одна – женщина, другая – коллекционер. У Марко глаз был наметан. Он восхищался красотой на полотне и в жизни. Ничего неподобающего, ничего необычного. Просто он мог восхищаться женским лицом, как будто его создал Микеланджело. И неважно, была ли она официанткой в ресторане или клиенткой с миллионами в банке. С самого начала у миссис Кэкстон было преимущество в общении с Марко, с первой их встречи. Они познакомились, когда она была совсем девчонкой, только вышла за Лоуэлла. Если не ошибаюсь… кажется, мистер Варелли даже написал ее портрет – обнаженная натура в полный рост. Он им очень гордился. Сказал, она повесила его в спальне. Кажется, у нее была целая коллекция собственных портретов, – он хихикнул, словно эта суетная идея его рассмешила, и продолжил: – Она была настоящей роковой красоткой, эта миссис Кэкстон. Знала, как добиться от старика всего, что ей нужно. Когда мы с ней только познакомились, почти три года назад, он распалялся при одной мысли о том, что она придет. Она всегда приносила его любимый шоколад или бутылку охлажденного вина, чтобы выпить с ним по стаканчику. Обожала слушать его истории, хотела знать обо всех картинах, над которыми он когда-либо работал, – кому они принадлежали, что он с ними делал, что с ними сталось. Марко часто жаловался, что жена не хочет слушать его рассказы. А Дениз Кэкстон ловила каждое слово или, по крайней мере, заставляла его в это верить.

– Вы когда-нибудь работали с картинами, которые она приносила в его мастерскую?

– Да, у нее был талант находить спящие шедевры, она покупала какие-то выцветшие холсты либо по чьему-либо совету, либо руководствуясь чутьем. «Кто это, Марко? Скажите, кто скрывается под этой грязью, mi amore».[29] Она уговаривала его работать практически над всем, что приносила. А главное, почти всегда он хотел, чтобы я присутствовал во время ее визитов – смотрел, как она с ним флиртует. Как будто хотел дать мне понять, что молодая женщина совсем потеряла из-за него голову, что это не просто игра его воображения.

– А когда он изменил к ней отношение?

Юн нон ответил не сразу, сначала уточнил:

– Это вам миссис Варелли сказала?

– Да. Мол. Дени уже не радовала его, как раньше.

– Я не могу назвать вам точную дату этой перемены, но синьора не ошиблась. Визиты миссис Кэкстон стали реже. Теперь она нечасто приходила одна, и все ее заигрывания прекратились.

– А кого она приводила с собой?

– Друзей, клиентов – откуда мне знать? Варелли выгонял меня из мастерской. Раз не было никакого флирта, то надобность во мне отпала.

Чэпмен был недоволен.

– Но хоть некоторых-то вы должны знать, нет? Дайте нам зацепку. Это были мужчины? Женщины? Молодые или старые?

– Она редко приходила с теми, кого я знал, например, с Брайаном Дотри. Раза два привела женщину – может, даже ту даму, что вы мне описывали, с французской косой. Севен или Сетте, как там ее. Но в основном ее сопровождали мужчины, двое или трое разных за последние месяцы, когда она рассталась с мужем.

– Вы можете их описать? Вы их узнаете, если увидите?

И снова Кэннон пожал плечами. Очевидно, не обратил внимания на этих посетителей.

– Обычные люди. Трудно сказать, узнаю или нет. Вы должны понять, детектив, что если Марко Варелли не работал над картиной, то я был рад оттуда слинять. Для меня полезнее было посетить музей, чем оказаться немым свидетелем при беседе Марко с богатыми коллекционерами. Зачем мне их светские сплетни?

Чэпмен встал и принялся расхаживать у Кэннона за спиной.

– За последние три года кто-нибудь еще провел с Марко Варелли столько же времени, сколько вы.

Подумав, Кэннон ответил:

– Нет. Разве что его жена.

– А знает ли кто-нибудь, что и о ком Варелли думал?

– Нет, думаю, нет такого человека.

– У них есть дети?

– Нет.

– Наверно, вы были ему вместо сына?

– Не совсем. Но он был очень добр ко мне.

– А что больше всего волновало его в этом мире, Дон? Забудьте о его жене и ответьте.

– Вы знаете ответ. Он жил ради великого искусства… ради того, чтобы трогать шедевры, смотреть на них, вдыхать их запах, мечтать о них.

– И вам он передавал свое наследие.

– Ну, я не был его единственным учеником. В музеях по всему миру работают эксперты, которые…

– Бросьте, мистер Кэннон. Вы провели с ним бок о бок последние три года. Трудно поверить, что у него осталось от вас много секретов. – Майк треснул кулаком по столу лейтенанта. – Я ходу, чтобы вы рассказали, почему он поругался с Дениз Кэкстон.

Кэннону не понравилась перемена в настроении Майка.

– Я не был его наперсником, мистер Чэпмен. Только учеником.

– Знаете, что я думаю? Такой умный и прилежный студент, как вы, просто не мог не заметить, что происходит вокруг. Если у вас и есть талант, мистер Кэннон, то заключается он именно в умении наблюдать, разве нет? Расскажите, что вы видели и что слышали.

Голос Майка звенел, и Кэннон посмотрел на меня, ожидая, что я осажу раскричавшегося детектива.

– Сейчас она на моей стороне, приятель! Дай ей только волю, она за пятнадцать минут допроса измочалит тебя, как тряпку, парень! – Чэпмен уже вопил в голос, даже лицо покраснело. – Трое погибли мой напарник лежит в больнице с раной в груди! Хватит терять мое время!

– Я могу позвать адвоката? – спокойно поинтересовался Кэннон, снова обращаясь только ко мне.

Я начала было отвечать, но Чэпмен меня перебил:

– Позовете адвоката, только если признаетесь мне, что кого-то убили. С этим, думаю, проблем не возникнет. Но сначала расскажите мне все, что знаете, а остальным займемся потом.

– Что, если у меня есть информация о преступлении?

Майк снова ударил ладонью по столу:

– Черт! А чего, по-вашему, я от вас добиваюсь уже битый час?!

25

Кэннон понимал, что сможет отмалчиваться ровно столько, сколько Майк ему позволит.

– Думаю, существуют две причины перемены в отношениях между миссис Кэкстон и Марко. Первая появилась около года назад.

– Когда именно? «Около» меня не устраивает.

– Я не могу назвать вам точную дату. Но это случилось до того, как у нее начались проблемы с мужем. Я это хорошо помню, потому что она пришла к Марко посоветоваться по очень важному вопросу, и я удивился, что она попросила его ничего не говорить Лоуэллу.

– Уже лучше. Куп, составь-ка для меня список. Во-первых, постараемся обозначить дату этого визита. Что же случилось в тот день?

– Дениз просто фонтанировала. Наверно, дело было весной или летом, потому что она была без пальто. Но разоделась в пух и прах и выглядела просто потрясающе. Они начали флиртовать, как обычно, и Марко постарался, чтобы от меня ничего не ускользнуло. Она отдала мне бутылку вина – не преминув добавить, что оно особое, – и попросила ее открыть. Я открыл, и Марко велел налить нам троим по стаканчику.

– Вы знали, что она придет?

– Да, она позвонила за день до визита и сказала Марко, что нашла для него сюрприз. То есть картину. Спросила, согласен ли он ее осмотреть. Естественно, он согласился.

Кэннон перевел дух, потер ладони и заговорил медленно, неуверенно:

– После получаса обхаживании и лести Дениз встала с кресла и взяла свою сумку. Большую такую парусиновую сумку. И что-то достала из нее. Я заметил только небольшой сверток в пупырчатой упаковке. Она сняла упаковку и достала картину. Затем подошла к одному из мольбертов и поставила ее туда: «Иди сюда, Марколино, иди, поиграем». Взяла его за руку и подвела к полотну.

– Вы узнали картину?

– Разумеется, нет. Она была темная, покрыта грязью, трудно было различить, что там нарисовано.

– Что сказал Варелли?

– Тогда? Ничего. Обычно он ничего не говорил, пока не принимался за работу и не был уверен в выводах.

– Что он сделал?

– То, что умел лучше всего, детектив. Отставил стакан вина, надел окуляры – похожие на маленькие бинокли – и принялся разглядывать каждый дюйм полотна при свете лампочки, что была прикреплена к голове. Хотите узнать подробности?

– Все до единой.

– Было очевидно, что на картине не только слой грязи и лака, что она написана поверх исходного изображения. Так часто случается с масляными полотнами, знаете ли, иногда потому, что художник менял замысел по ходу работы. Но в данном случае казалось, что кто-то хотел скрыть прежнее изображение. Итак, Марко намочил ватный тампон ацетоном и потер угол холста… правый верхний угол.

– А вы что делали?

– Стоял позади него на случай, если понадобится моя помощь.

– А Дени?

– Дышла ему в ухо. Хотя, когда дело касалось ее, он не возражал.

– Сколько у него обычно уходило времени?

– По-разному. Смотря что изображено, сколько слоев, насколько легко они сходят. Полагаю, Марко работал где-то около часа, прежде чем проронил хоть слово. Он остановился и сказал, что ему удалось расчистить первый слой. Выпрямился и позволил мне взглянуть.

– И что вы увидели?

Кэннон улыбнулся впервые за последние десять минут.

– Вы так же нетерпеливы, как Дениз. «Что видите, Марко? Что скажете?» А он налил себе еще вина, не обращая на нее внимания, и задал мне пару вопросов. «Какой это век, мальчик? Чья школа? Кто художник?» Он всегда так делал и радовался каждый раз, когда мне удавалось быстро дать правильный ответ.

– Что вы поняли, глядя на картину?

– Только то, что полотну несколько веков. Под новым изображением показалась грязь, что успела осесть на оригинале. К этой картине всегда относились очень, очень небрежно.

– А потом?

– Он снова принялся за работу, на этот раз добавив к ацетону аммиак. Начал прилежно расчищать слои. Это долгий процесс, детектив. Через некоторое время под тампоном показалась светло-голубая краска, оттененная перламутром. Он чуть не задохнулся от восхищения, увидев такое сочетание.

– Простите мое невежество, – перебил Майк, – но что тут такого?

– Я и сам не знал, но думаю, именно тогда он узнал художника, а может, даже картину.

– А Дени?

– Она часто наблюдала его за работой и поняла, что он увидел нечто важное. – И снова Кэннон разыграл нам маленькую сценку: – «Давай дальше, Марко», – поторопила она. Помню, он помедлил, затем взял один из инструментов, острых, как скальпель, и начал пробиваться сквозь густой лак на следующий слой. Теперь нам открылся больший участок картины, ближе к центру мы увидели ярко-желтый, который до этого казался почти коричневым. И вот тут меня выгнали.

– Дениз Кэкстон?

– Марко Варелли. Тем жестом, о котором я рассказывал. Отмахнулся, будто я собачонка и кручусь под ногами. Вот как он ко мне относился. «На сегодня все, – сказал он, – можешь идти».

– И что вы сделали?

– Само собой, вышел из мастерской. Но мое любопытство разыгралось не на шутку. И я отправился прямиком в библиотеку Нью-Йоркского университета, чтобы провести расследование. Я был убежден, что картина относится к семнадцатому веку и, возможно, принадлежит фламандской школе.

– Рембрандт? – спросил Майк.

– Неплохо, детектив. Судя по краскам, автор был превосходным колористом. Я ставил на Вермеера, известного своими фантастически яркими оттенками голубого и желтого. Я рылся в книгах, пока не нашел то, что искал. Вы когда-нибудь слышали о картине под названием «Концерт»?

Мы покачали головами.

– Знаете о краже в музее Гарднер?

Майк навострил уши:

– Да, приходилось. А что?

– Тогда, помимо великого Рембрандта, о котором вы слышали, украли и эту картину Вермеера. Ее тоже не нашли. Она называется «Концерт» – девушка играет на фортепьяно, ее слушают две подруги. Думаю, я один из немногих, кто за последние десять лет видел эту картину – ну, по крайней мере, ее часть. А остальные двое, кто узрел ее в один день со мной – миссис Кэкстон и мистер Варелли, – мертвы. Теперь, наверно, вы понимаете, почему я не хотел рассказывать об этом.

Но Майк нимало не посочувствовал Кэннону.

– Сколько она может стоить?

– Не так много, как Рембрандт, но все равно не один миллион. За всю жизнь Вермеер написал тридцать пять картин.