Одним словом, какое-то время флорентийские банкиры катались как сыр в масле, самонадеянно полагали себя хозяевами жизни и считали, что так будет всегда. Однако у серьезных невзгод есть привычка подкрадываться бесшумно, на мягких лапках.
Несколько дней шло разбирательство \"дела Штангля\" в бразильской полиции выдавать или не выдавать преступника австрийским властям. Согласно бразильским законам, его не имеют права выдать, если ему угрожает смертный приговор. По бразильской конституции человек не может быть депортирован, если у него жена бразилийка или у него на иждивении бразильцы. У Штангля нет детей-бразильцев, жена его австриячка. Но у его дочери был ребенок от бразильца и он был на иждивении у Штангля. Газета \"Глобо\" сообщала тогда, что полицейские Сан-Пауло заявили, будто этого достаточно, чтобы спасти Штангля от выдачи.
В какой-то момент Эдуард Третий, человек весьма неглупый, сел и всерьез задумался о том, как жить дальше. Точнее, как ему разобраться с финансами. Не нужно было быть великим математиком, чтобы рассчитать, что возвратить долги нет никакой возможности.
Однако в списке главных военных преступников, избежавших наказания, имя Штангля стояло на третьем месте - после Бормана и Менгеле, и бразильские власти под давлением мировой общественности были вынуждены выдать Штангля.
Они к тому времени составили астрономическую сумму в миллион четыреста тысяч золотых флоринов, а по другим источникам и вовсе миллион семьсот. Уже в наши дни экономисты подсчитали: чтобы расплатиться, Англии потребовалось бы несколько столетий. Причем вышеприведенная сумма – это только государственный долг, то есть долг короля. В те времена эти понятия не разделялись. Сколько были должны итальянским банкирам физические лица, по примеру государя занимавшие часто и много, так никто никогда и не подсчитал, но и там речь идет о суммах громадных.
Король не впал в отчаяние и не запил. Я же говорю без всякой иронии – большого государственного ума был человек. Он впервые в европейской истории изобрел дефолт. Самого термина тогда еще не существовало, ему предстояло появиться лишь через много столетий, но суть была именно такова. В один день, прекрасный для Эдуарда и черный для флорентийцев, король официально объявил, что казна пуста. В обозримом будущем физически невозможно выплатить банкирам хотя бы малую часть долга. Он бы со всей душой, но денег нет ни гроша.
Жил себе мирно в Сан-Пауло мастер по технике безопасности; ходил по улицам, встречался в пивной с друзьями; водил жену на воскресные прогулки по этому сказочно красивому городу. А кто же такой этот \"мастер\" - зверь, который семнадцать лет дышал бразильским воздухом? За что он был награжден крестом за военные заслуги первой степени и удостоен звания хаупштурмфюрера СС? За что Гитлер пожимал ему, руку?
Удар был страшный. Не исключено, что флорентийцы, будь у них такая возможность, поменяли бы короля на троне, как проделали это с отцом Эдуарда. Но вот возможности-то как раз и не было, потому что не осталось денег. Все сожрали английские займы. Не существовало суда, в который можно было бы обратиться, чтобы вернуть свои денежки законным образом. В те времена короли стояли выше таких пошлостей, как суды. Какое-то влияние на короля мог оказать разве что парламент, но он этого делать не собирался. Среди парламентариев хватало должников.
За то, что Штангль первым среди нацистов научился уничтожать в газовых камерах Треблинки за полтора часа две тысячи человек! В Бразилии он занимался техникой безопасности. Что он делал в Треблинке? Он говорил потом на суде:
По всей Англии среди заинтересованных лиц воцарилось сущее ликование. Осознание того, что немаленькие долги можно не возвращать, радует человека во все времена и в каких угодно странах. Англичане рассудили, в общем, вполне логично. Мол, если сам король отказывается возвращать долги, то что же нам лезть поперек батьки в пекло? Они радостно вывернули перед банкирами пустые карманы. Это я образно. В средневековой одежде карманов не было. Деньги и разные необходимые мелочи люди носили в кошелях на поясе.
В довершение всего тогдашний папа римский на сей раз в защиту флорентийских банкиров не выступил. Он и сам был им немало должен, так что издали наблюдал за событиями с несомненным злорадством.
- От меня ничего не зависело, я - маленький человек. Я все делал по команде правительства: солдат лишь исполняет приказ...
Флорентийцам ласково улыбнулась толстая полярная лисичка. Крах был полный. Перуджи умер от сердечного приступа прямо у себя в кабинете. Обанкротились и его банки, и Варди, и более тридцати других, калибром помельче.
А поскольку они распространяли свою деятельность на всю Европу, то в ней оно и громыхнуло. Пресловутая золотая сеть разлетелась на мелкие кусочки.
А что было \"делом правительства\", которому служил Штангль? \"Треблинка это перевалочный пункт\" - так говорили несчастным, которых привозили сюда со всей Европы. На окнах железнодорожной станции висели веселые ситцевые занавесочки. Было много цветов в аккуратных горшочках. Красивые газоны. Всюду были развешаны таблички: \"Медицинская помощь\", \"Касса\", \"Начальник станции\". Висели объявления: \"Варшавские евреи, вы прибыли на диспетчерский пункт, из которого вас направят в трудовые лагеря. Багаж и одежду во избежание эпидемий необходимо сдать на дезинфекцию; золото, драгоценности надлежит оставить в кассе под расписку. Они будут возвращены вам потом по квитанции. Все прибывшие перед дальнейшей транспортировкой должны вымыться в бане\".
Известно, что дурной пример заразителен. Изобретение Эдуарда Третьего, дефолт, было быстро оценено по достоинству и принято как руководство к действию и в других странах. Вскоре дефолт объявили папская курия, неаполитанский король и несколько других государств. Такого финансового кризиса Европа еще не знала. Во многих странах разорилось превеликое множество вкладчиков, доверивших свои денежки банкам Барди и Перуджи, казавшимся надежными как скала. Итальянский хронист, современник событий Паоло Виллани, писал: «Для Флоренции и всего христианского мира потери от разорения Барди и Перуджи были еще тяжелее, чем от всех войн прошлого. Все, кто имел деньги во Флоренции, их лишились, а за пределами республики повсеместно воцарились голод и страх».
Людей проводили в баню - это была газовая камера. Двадцать минут, корчась в судорогах, люди умирали... Семьсот тысяч жертв...
- Я только выполнял свой долг, - говорил Штангль.
Он выполнял свой долг! У англичан есть прекрасная пословица: \"Самое главное понять - в чем состоит твой долг. Выполнить его легче легкого\".
Легче легкого выполнить свой долг, защищая родину на полях сражений против нацистов. Легче легкого выполнить свой долг, поднимая в небо первый самолет, испытывая его и зная, что это испытание может быть последним в твоей жизни.
Он знал, в чем состоял его долг: убивать быстрее, экономичнее и надежнее. И он выполнял его.
Человек по фамилии Штангль, один из многих, нашел себе приют в Латинской Америке. Семнадцать долгих лет он жил спокойно, и совесть не мучила его, и он был весел, уравновешен, добр к детям, старикам - чудовище по фамилии Штангль...
Курасао полно ракушек - ракушки, ракушки, кругом одни ракушки - белые на красном фоне. Это реклама могущественнейшей нефтяной компании \"Шелл\". Красная земля, как в Испании; земля, словно набухшая ожиданием; трехметровые громады серых кактусов; зеленое море; сотни тысяч туристов; узенький залив Санта-Анна, который делит красивейшую столицу Курасао - Виллемстад на два совершенно разных района: на Отрабанду и Пунду; раздвижной понтонный мост \"Королевы Эммы\"; гигантские корабли, которые через каждые два часа заставляют разъезжаться \"Королеву Эмму\" - щелкают фотокамеры туристов, оставшихся по разные стороны канала. У входа в залив бурые крепостные стены, игрушечные чугунные пушки. Раньше они охраняли остров от набегов завоевателей. Сейчас они служат объектом для фотографирования туристам, которые поселились в гигантском \"Курасао-Интерконтиненталь-отеле\".
Я заметил по часам строгую четкость графика, по которому проходят через канал танкеры - из Венесуэлы и Колумбии. Огромные заводы в Виллемстаде перерабатывают сырую нефть на дизельное топливо, масло и бензин. Весь остров это гигантский молох нефти. Приходит сырая нефть, уходит жидкое золото.
Я долго не мог понять, отчего этот маленький, красивый островок называется так странно: что-то японское или китайское есть в его названии. Потом мне сказали, что по-испански \"кура\" значит \"лечить\". Считается, что испанские моряки лечили здесь цингу.
...Поселился я в \"Авила-бич-отеле\", на самом берегу моря. Включил кондиционер, принял холодную ванну. День умирал, солнце было раскаленным, оно словно бы подпрыгивало, соприкасаясь с зеленой толщей теплой воды. Спустился вниз. Путь на маленький, закрытый каменным молом пляж, принадлежащий отелю, проходит через бар. Здесь соседствуют купальные трусы и смокинги: наступает вечер, время \"evening party\". (Как же демократично устроили \"индустрию отдыха\" наши болгарские братья! Никакого буржуазного \"выпендрежа\", - во всем разум и доброта. Поклон тебе, сказочная, красивая Албена, привет, веселый \"Солнчев Бряг\", до встречи, вечно новый, древний и прекрасный Созополь!)
Вошел в тридцатиградусное море, проплыл метров тридцать, выбрался на понтончик, который стоит посреди лагуны, лег на спину и долго смотрел, как в небе, с каждой секундой обретавшем таинственные цвета ночи, становясь сначала густо-зеленым, потом бледно-розовым, акварельно-синим, черно-голубым, зажигались звезды, и они были совсем не такие, как у нас, и свет их набирал силу постепенно, и в этом была высокая непознанность мироздания.
(Я лежал и думал, что наше племя суть слепок с одного человека: оно так же противоречиво во всем, как каждый из нас. Только-только гений человека рождает самолет, как следом такой же гений, только в другой стране, создает зенитную пушку. Один всю жизнь добивается увеличения скоростных мощностей, а другой, такой же талантливый, изобретает тормоза, гасящие любую скорость. Корабль мина. Рентген, распознающий болезнь, - атомная бомба. Эйнштейн - Хиросима. Даже литература породила \"любимый антипод\" - критику. Создавая искусственные противоречия, человек снова начинает искать гармонию, а если гармонию не находит, начинает драку. А победив, снова ищет гармонию. Все раскалывается на добро и зло, корабль и мину, самолет и зенитную пушку.)
Курасао не только самый дешевый торговый центр для туристов, некий \"американский Сингапур\". На этом острове впервые в мире родился лозунг: \"Патриа э муэрте\" - \"Родина или смерть\". (Впрочем, самым первым лозунгом здесь было \"Либерта э муэрте\" - \"Свобода или смерть\", - но это ведь одно и то же.) В августе 1795 года, видимо не без влияния идей Французской революции, на плантациях ван Утрехта взбунтовались рабы. Утрехт начал бить рабов плетьми, но рабы бросились на него с кулаками и победили. Утрехт убежал в город. Рабы шли огромной черной лавиной - дети африканских негров. Горели аккуратные голландские домики, в городе началась паника.
Прадо в свое время писал о перуанцах, что \"рабы ни во что не верят, ни на что не надеются, спят, как сурки, но можно разбудить в них тигра\".
Жестокость колонизаторов разбудила в рабах тигров. Один из вождей рабов Курасао Бастиан Карпату отличался особенной храбростью. Ему была уготована участь Христа: победившие колонизаторы распяли его на кресте.
- Следуйте за мной и не оборачивайтесь. Если спросят, куда идете, отвечайте, что заблудились.
С этого началась моя встреча с местными \"Черными братьями\". Разговор был долгим и сложным. Трое моих собеседников - яростные поклонники негритюда: политической доктрины, рожденной негритянской мелкобуржуазной интеллигенцией как протест против белого расизма. В подоплеке негритюда - иррационализм и мистицизм: \"негр - это эмоция\", а белый - \"жестокая машина, порождение черствой тяги ко всеобщему технократизму\", \"негр полон ритма, эмоции, воображения, в то время как белый - прагматик во всем и вся\".
- Мы никогда не будем едины, потому что наша идеологическая субстанция противоположна вашей, - утверждали мои собеседники.
- Доказательства?
- Это недоказуемо. Мы - ваш негатив, мы - тени белых. А черное никогда не станет белым. Вы просиживаете дни и ночи в лабораториях, стараясь проникнуть в тайны мироздания и подчинить их себе, вы упиваетесь чудовищным ритмом промышленных комплексов, а мы, наоборот, уходим в природу; мы считаем, что промышленность противна духу черного человека...
- Значит, совместная работа свободного черного и свободного белого невозможна?
- Практически - нет. Мы несоединимы, и будущее не в классовых битвах, а в столкновениях черной и белой рас.
(Как это ни парадоксально, негритюд многое взял у европейских реакционных философов, выступавших против капитализма лишь с индивидуалистических позиций. Бергсон и Новалис - предтечи негритюда. Они - антиподы Маркса и Энгельса; метафизика - их бог.)
- Мы не можем быть марксистами, - сказал один из собеседников, в белой майке и джинсах, картинно красивый и открыто гордящийся своей красотой, - ибо Маркс интересовался лишь обществом, а нас интересует только человек, и причем не всякий человек, а лишь черный.
Национализм приобретает порой поразительные черты - он делается слепым и неумным. Но всегда любая проповедь исключительности рано или поздно оборачивается против доктрины, которая решается на такого рода проповедь.
- Как вы относитесь к Анджеле Девис? - спросил я, вылезая из машины. - Она ведь выступает за общность товарищей по классу, и ей неважно, какого ты цвета...
- Что ж вы от нее хотите?! Она коммунистка, а не негритянка. Опыт ее борьбы мы используем в своих целях, однако стратегически нам с ней не по пути.
Беседовал с Зигфридом Ригандом, одним из лидеров оппозиции (здесь есть свой парламент; Курасао уже не колония Голландии, а член \"Содружества\"). Он руководит департаментом культуры и образования. Его кабинет заставлен скульптурами и музыкальными инструментами. Большой, сильный мулат, он осторожно притрагивается к \"маримуле\" и \"бенто\" - странным, вроде лука, музыкальным инструментам. Он много рассказывал о литературе и живописи своего народа.
Если архитектура - это \"онемевшая музыка\", то литература на латиноамериканском континенте - это политика, воплощенная в чувство. Я долго сидел с Зигфридом Ригандом в здании генерал-губернаторства, и мы говорили о литературе Нидерландских Антил.
Поэзия Курасао трагична. Лучшие ее образцы созданы поэтами, пишущими на разных языках, - английском, испанском, голландском и папьяменто (папьяменто сконструирован из испанского, голландского и английского языков).
Негр Франк Мартинс выпустил сборник стихов \"Голоса из Африки\" (здесь и далее - перевод мой и моей дочери, Дуни Семеновой).
Я нуждаюсь в сущем \"пустяке\",
В ерундовой \"безделице\"
Пусть мне дадут право на жизнь!
Но пока этот \"сущий пустяк\"
Идет ко мне с далеких горизонтов,
Меня каждый день сотрясает мука.
Меня раскачивает, как небоскреб во время урагана,
– Все так говорят.
Я готов стать пальмой,
– В смысле?
Сгнившей пальмой,
– Все вдруг решили о себе напомнить – давно пропавшие родственники, «друзья», о которых мы годами ничего не слышали, – объяснила Айрис, – узнали про деньги и сразу налетели, как стервятники. Мерзость.
Последнюю фразу Айрис выплюнула.
Опрокинутой в болото бурей!
У Лиз закружилась голова. Та ли это Айрис? Прежняя Айрис из «Утренних новостей» была доброй и великодушной, но голос в трубке звучал холодно и жестко.
– Мне не нужны твои деньги, – тихо сказала Лиз, – даже не верится, что ты и обо мне так думаешь.
Я готов на что угодно,
Айрис усмехнулась:
– Недели выдались непростые.
Только б
Она ищет у Лиз сочувствия? Да, похоже на то.
Получить \"пустяк\"
– Честно говоря, это такое потрясение, что я совсем растерялась. Словно небо на землю обрушилось.
Лиз подумала о Рози: ее дочь сейчас спит, голова со светлым пушком лежит на подушке, и под отрастающими волосами отчетливо виден длинный шрам.
Тот мир, который был потерян моими предками...
– Я так боялась, – сказала она. – Рози могла умереть.
Наверное, я никогда не увижу этот мир,
Возможно, Айрис просто не понимает, насколько все серьезно. Чтобы скрыть дрожь в голосе, Лиз закашлялась.
– Но сейчас-то ей получше? – Айрис словно отмахивалась от назойливого ребенка, который ноет, что оцарапался.
Похищенный у моих предков,
– Не совсем.
«Врачи удалили опухоль не полностью, потому что иначе Рози могла ослепнуть, или ее могло парализовать, или она стала бы отставать в развитии», – хотела она сказать, но поняла, что собеседнице все равно. Это не Айрис, это кто-то другой.
Потому что я избрал удел проводника,
Повисло неловкое молчание, с нарастающим смятением Лиз ждала ответа.
Который должен указать
Дорогу к \"сущему пустяку\":
– Мне правда некогда, – сказала Айрис, – у меня действительно уйма…
– …дел. Ты занята, понимаю.
К праву на жизнь!
Будто она позвонила, чтобы навязать страховку или телефонный опрос.
– Позвоню, когда пыль немного уляжется.
Колониальную поэзию надо уметь читать. Франк Мартинс пишет об общности негров Курасао со своими африканскими братьями. Он борется за \"сущий пустяк право на жизнь\", которая достижима лишь в объединении всех угнетенных. В его поэзии - гнев и сатира. Он знает - колонизаторы столетиями вбивали в головы местного населения, что лишь белые миссионеры несли добро, выкорчевывая \"зло\", заложенное в каждом \"туземце\" с рождения:
– Хорошо.
– До связи, милая.
О, да! Я соткан из зла!
Даже «милая» прозвучало не дружеской фамильярностью, а пустой любезностью.
А мой Создатель - символ гадости...
Поджав ноги и обхватив голову руками, Лиз сидела на кровати, не в силах избавиться от ощущения, что она вошла пещеру настолько глубокую и темную, что свет туда не проникает.
Вчера я вышел на улицу и закричал:
«Узнали про деньги и сразу налетели, как стервятники». Неужели Айрис считает Лиз одной из них? От этой мысли ее затошнило.
\"Где же ты, мой Создатель! Откликнись!\"
Однако пренебрежение, с которым Айрис отнеслась к Рози, было хуже подозрений в корысти. Лиз стало так обидно, что она решила при Рози даже не упоминать о бывшей подруге и ее родственниках, словно одни их имена могли запачкать.
Я ругал Создателя словами, тяжелыми, как булыжники
И они вернулись ко мне, мои слова,
Рози часто повторяла, как скучает по ним, особенно по Спенсеру и Даррену. «Мам, он такой веселый, вечно меня смешит!» Лиз проглотила комок в горле. Надо придумать объяснение, почему она с ними больше не увидится. Огорчать Рози нельзя, девочка и так настрадалась.
Они вернулись ураганом.
Увы, поделиться Лиз было не с кем, потому что остальные ее друзья Айрис не знали. Да и обсуждать подругу не хотелось, как бы обижена на нее она ни была.
Наконец она встала, накинула поверх пижамы пальто, прошла на цыпочках мимо комнаты Рози и открыла дверь на задний двор, где закурила, сделала несколько затяжек и затушила сигарету. В окнах у Тони свет не горел. Наверное, вместе с Фелипе укатил в Лондон.
Они ломали деревья,
Лиз надеялась, что свежий воздух поможет перестать думать об Айрис, но ничего не вышло. Перед глазами стояло лицо подруги, в ушах звучал ее голос. А она так и не поинтересовалась о своем лотерейном билете. Лиз вдруг страстно захотелось узнать о его судьбе. Глупо, конечно. Айрис проверила ее билет и выбросила его. Или же он валялся в магазине, пока его не выкинули вместе с прочим мусором.
Сотрясали дома,
Кружили облака в высоком небе,
По спине у Лиз вдруг побежали мурашки, она поежилась. Она бросила сигарету в урну, вернулась в дом. Это ведь был последний купленный ею лотерейный билетик. Запирая дверь, она решила, что с этим точно покончено, уж слишком хорошо она разглядела, что происходит с теми, кому повезло выиграть.
И били меня, били, били...
Деньги столь быстро и столь сильно изменили Айрис. Как кольцо Саурона – Фродо. Себе Лиз такого не желала. Если внезапно свалившееся богатство влечет такое, то лучше уж оставаться бедной.
О, да! Конечно же мой Создатель из породы злодеев.
В этом его \"Спиричуэл\" - ответ местным буржуа, которые всячески стараются забыть свое негритянское ; изначалие, которые стыдятся цвета своей кожи, стараясь раствориться среди белых колонизаторов...
Глава восемнадцатая
Интересно творчество Пьера Лауфера. Вот одно из его стихотворений:
Утро выдалось ветреным, но теплым. Пока Рози спала, Лиз открыла дверь на задний двор и высунулась на улицу. Можно будет прогуляться до пристани. Лиз и сама была не прочь подышать свежим воздухом, да и развеяться после вчерашнего мерзкого разговора не мешает.
Монолог слуги
– Ты доделала открытку для Роберта? – спросила она дочь за завтраком. – Можно ее сегодня и отнести.
Я никогда не жил,
Рози сходила за открыткой. Осторожно, чтобы не помять и не испачкать, Лиз взяла картонку.
Но тем не менее - умираю.
По размеру изделие Рози ничем не отличалось от обычной открытки, но раскрывалось гармошкой. С лицевой стороны улыбались три человека: высокий худой мужчина в синих брюках и с взъерошенным каштановым ежиком, миниатюрная женщина с розовым цветком в темных волосах и длинноволосая девочка. Из-за того, что Рози плохо видела, контуры рисунка были не такие четкие, но кто изображен на открытке, угадывалось сразу.
Не правда ли, занятно: умирать, не зная, что такое жизнь?
– Это я, – Рози погладила по волосам акварельную девочку, – как бы я хотела, чтобы у меня снова были длинные волосы, – тихо добавила она.
А впрочем, кто я?
Лиз посмотрела на остриженную голову дочери, взяла девочку за руку.
– Они быстро отрастут, – пообещала она, – а когда это произойдет, купим новые украшения. Скатаемся вместе в Плимут, хорошо?
Скотина, Животное, лишенное души.
Рози улыбнулась.
Лиз вернулась к разглядыванию открытки. Три узнаваемые фигуры стояли на желто-коричневой земле, а над ними раскинулось акварельно-голубое небо. На заднем плане – ряд неровных, схематично выписанных домов, белых, нежно-голубых и розовых, а на переднем – сине-зеленое море и красная лодка.
А ведь живут лишь те, кому дана душа,
– Вот это красота! – искренне воскликнула Лиз, раскрывая гармошку.
Виды деревушки: ресторан с сине-белой вывеской; «Поймай омара», увешанный корзинками; магазинчики, пекарня, пляж. Это были не просто рисунки, но сложные коллажи: в ход пошли лоскуты ткани, гибкая проволока, ватные шарики и деревянные палочки из того самого набора, который ей подарил Роберт; в горшках у домика Барбары росли матерчатые цветы, кусочки проволоки торчали весьма достоверными багетами в витрине пекарни, деревянные палочки превратились в тротуар.
Не так ли?
На последней странице крупными золотыми буквами выведено: «Роберт, спасибо за подарок! Мне очень нравится!». И подпись – «Розанна Брум (Рози)».
Как вам нравятся раны на моей спине?
– Знаешь, по-моему, через пару лет тебе следует задуматься о художественной школе, – сказала Лиз, – у тебя очевидный талант! И достался он тебе не от меня, это точно.
Рози охотно приняла похвалу, заулыбалась еще шире.
Вам нравится видеть меня истекающим кровью,
– Тебе правда нравится?
Лиз вернулась к обложке. Рози удалось передать характерную черту худой и высокой фигуры Роберта – он словно был неуверен в себе. Левая нога девочки была тоньше правой, а носок повернут внутрь, но совсем чуть-чуть, так что никто, возможно, ничего не заметит. Несмотря на условность рисунка, узнаваемость была полная, Рози даже глаза нарисовала правильного цвета: у Роберта – ореховые, у Лиз – темно-карие, у себя – серо-зеленые.
Черной и дымной, тяжелой, негритянской кровью?
Внезапно Лиз заметила то, что поначалу ускользнуло от ее внимания.
– Они держатся за руки!
О, это было так смешно, когда вы били меня плетью,
Если присмотреться, то становилось очевидно, что ладони человечков на рисунке соприкасаются: рука мужчины касается руки девочки, рука девочки касается руки женщины.
И таскали лицом по красной земле,
– Ты не против? – спросила Рози неожиданно робко.
– Все в порядке, – быстро ответила Лиз. Уж Роберт точно ничего не заметит. Разглядеть эту деталь можно только присмотревшись.
И лишали еды.
– А у нас есть конверт, куда она поместится? – спросила дочь.
Они оделись потеплее и неторопливо двинулись вверх по холму. Вне уюта и безопасности дома становилось очевидным, как слаба Рози, как сильно хромает. Лиз предположила, что сказывается нехватка движения, что мышцы отвыкли от нагрузки. Надо в понедельник обсудить это с врачом…
Но я победил, мой господин, все равно я победил,
Навстречу им шла Эсме, они остановились поболтать. Темно-синяя кофта Эсме была вся в глине, а щека и седые волосы выпачканы краской.
– Какое чудо у тебя на голове! – восхитилась Эсме синей береткой, которую Рози слегка преобразила брошкой со стразами и натянула на самые уши, чтобы скрыть короткие волосы. – Ты сейчас вылитая Шехерезада!
Потому что сейчас я умираю.
Рози нахмурилась, между бровями наметилась тоненькая, точно нарисованная карандашом, морщинка.
– Кто это?
Простите меня, бога ради, простите меня
– Дорогая моя! – вскричала Эсме, – ты не знаешь?! Это прекрасная персидская царевна из «Тысячи и одной ночи». Знаешь что, у меня есть роскошное издание, давай вместе почитаем? В детстве я обожала эту книгу, а теперь часто ищу вдохновения в арабских мотивах.
К ним приближалась Шарлотта Пеннифэзер с двумя тяжелыми на вид пакетами из супермаркета.
Ведь я лишил вас удовольствия...
– Привет! – поздоровалась Лиз. – Простите, мы торопимся, иначе поболтали бы подольше.
Угрызений совести она не испытывала, потому что Шарлотта и Эсме прекрасно поболтают и без них.
Наверное, это высокое удовольствие - бить?
– Почему это мы торопимся? – спросила Рози, когда они отошли.
– Не торопимся мы, – прошептала Лиз, – я просто побоялась, что мы зависнем на целый день.
А?
Но Лиз и в самом деле торопилась – занести открытку до того, как в ресторане появится Роберт. Она понимала, что рано или поздно им придется встретиться, но сейчас с нее достаточно переживаний из-за Айрис. Рози, однако, желала как следует поблагодарить Роберта за чудесный подарок. Когда они свернули на Саут-стрит, Лиз устыдилась – убивается из-за своего глупого кокетства в тот вечер, но ведь Роберт был искренен. И наверняка ее холодность и очевидное нежелание встречаться с ним ранят его.
К счастью, ставни в «Улитке на часах» были закрыты, дверь тоже оказалась заперта. Большой медный почтовый ящик висел так низко, что почти доставал до земли.
Поэзия лишь тогда страшна, когда в ней заключена тайна, а символы не есть продукт самолюбования или, что еще хуже, досужего времяпрепровождения. Символы должны быть понятны тем, кто позволяет себе \"дорогое удовольствие\" - думать.
– Толкай изо всех сил, – посоветовала Лиз, опустившись на колени возле дочери и поддерживая тяжелую крышку, – только осторожно, а то пальцы прищемишь.
Большой коричневый конверт с открыткой протиснулся в щель и со стуком упал на дно ящика. Лиз и Рози направились дальше, к пляжу, и хоть шагали они медленно, девочка с трудом передвигала ноги.
Что может быть лучше, чем мечта?
– Может, вернемся домой? – забеспокоилась Лиз, но дочь покачала головой.
Нет, нет, обыкновенная мечта \"ни о чем\"...
– Мне так нравится гулять. Ой, смотри! – Рози показала на вывернувших из-за угла Дженни Ламберт и ее джек-рассела. – Это же Салли, да?
Такая мечта не опасна, она эфирна и возвышенна...
Конечно, они остановились погладить собаку, а потом увидели Рика Кейна в окне «Ларчика». Он вышел поздороваться и украдкой что-то сунул Рози в карман пальто.
– Угощение на потом. Маме не говори, – подмигнул он, и Рози ответила ему улыбкой.
Разве может быть что-нибудь приятнее,
Руби Додд, очевидно, заметила их из окна, она выбежала из дома и обняла девочку.
– Здорово, что ты снова на ногах, – сказала она, обхватив ладонями личико Рози.
Чем воспитанная и доброжелательная забывчивость?
А вскоре они уже болтали с Барбарой, которая шла из пекарни с двумя белыми бумажными пакетами, в компании незнакомой женщины.
– Мы так этого ждали – правда, Руби? – спросила она спутницу, и та кивнула.
Как неприятно думать о мире,
«Так Рози себя королевой возомнит», – подумала Лиз.
Когда они добрались до пристани, девочка совсем утомилась.
Полном горя и злобы,
– У меня щеки разболелись, столько я улыбалась, – пожаловалась она, устраиваясь на скамейке.
Лиз засмеялась. Она отметила, что бледные щеки дочери чуть порозовели.
О голодных детях
Они сидели на скамейке и наблюдали, как серые волны налетают на скалы, окаймляющие бухту, белыми пиками взмывают вверх и рассыпаются брызгами. Прибой шуршал галькой, рокот волн завораживал.
– Хоть бы в этом году обошлось без такого шторма, как в прошлом, – сказала Лиз.
И матерях на плантациях, под солнцем...
В прошлом ноябре затопило всю набережную, вода вплотную подступила к домам, скамейку, на которой они с Рози сейчас сидели, волны выдернули из креплений и расколотили о стену здания. Чудо, что никто не пострадал.
– Лиз! Рози!
Нет, нет, лучше лежать на белом длинном пляже,
Они обернулись. К ним почти бежал Роберт. На нем был плотный темно-синий свитер в белую крапинку, ветер беспощадно трепал его волосы.
– Спасибо за открытку! – выпалил он, слегка задыхаясь и глядя на Рози. – Я поставлю ее на камин.
И мечтать о прекрасном,
Рози сползла со скамейки, застенчиво улыбнулась.
– Надеюсь, тебе понравилось. Там виды Тремарнока.
И не думать о гадостях мира...
– Я понял, – мягко сказал Роберт, – ресторан, паб, мы втроем на пляже… – Он посмотрел на Лиз, но тут же отвел глаза. – Там все совсем как настоящее, совсем как…
Слышишь? Петух прокричал третий раз...
Он закашлялся, и Лиз бросило в жар, но затем Роберт уставился на свои ботинки, и у нее отлегло от сердца.
– С твоей стороны очень трогательно… – Она хотела поблагодарить его за подарок, но Роберт ее перебил.
Предают ведь не только апостолы...
– Как ты? – спросил он, изучая свои ботинки.
Рози растерялась – кого он спрашивает? – и посмотрела на мать. Та кивнула.
Интересна поэзия девятнадцатого века. Наиболее серьезный поэт той эпохи Иозеф Сикман Кореей, - в его творчестве предтеча сегодняшних \"настроений\" местной литературы:
– Гораздо лучше, спасибо, – ответила девочка. Ее рука потянулась к голубому берету, чтобы проверить, не съехал ли он. – Волосы уже отрастают.
– Это хорошо, – сказал Роберт, – и у тебя очень красивая шапочка.
Я постучал в дверь, и мне открыли.
Довольная Рози пустилась рассказывать, что после осмотра на следующей неделе ей, может, разрешат вернуться в школу. Но тут же пригорюнилась.
– Правда, я не очень-то и хочу.
В гостиной было пусто.
Роберт провел рукой по взъерошенным волосам.
– Но снова увидеться с друзьями будет здорово, разве нет?
Я ненавижу одиночество (простите эту слабость!).
Рози замялась.
– Да ладно тебе, – сказала Лиз. – Все неприятности исходили от Кайла, но теперь-то он не станет тебя дразнить. Разве тебе не хочется увидеться с Мэнди, Рэйчел и другими девочками?
Я попросил мажордома пригласить лорда \"Любовь\".
Дочь нехотя кивнула.
Лиз собиралась расспросить про Лавдей и остальных, чтобы продемонстрировать Роберту свою заинтересованность, хотя на самом деле ей не терпелось побыстрее уйти. Прошлая жизнь, ресторан остались далеко позади.
\"Человек с таким именем никогда не бывал в нашем доме,
– Лиз?
Она обернулась к нему. Он нервно тер ладонями штаны. У нее снова перехватило дыхание. Что он собирается сказать?
Ответил мажордом и, хрустнув пальцами, закончил:
– Ты ведь знаешь, что можешь вернуться на работу в любой момент? – пробормотал Роберт.
Лиз покосилась на дочь – та затаилась, ловя каждое слово.
Вы, кажется, большой шутник... Вам, видимо, нужен лорд \"Вранье\"?\"
– Спасибо, но я не могу. Рози станет ходить в школу разве что часа на два, мне надо будет ее отвозить и забирать.
– Нет, можешь! – не удержалась Рози.
\"Нет, нет, спасибо... Найдите лучше леди \"Дружбу\".
Лиз удивленно посмотрела на нее.
\"Извините, мистер...\"
– Ты же можешь работать по вечерам. А я прекрасно проведу время с Пэт. Ей у нас нравится, сама знаешь. И она скучает по нашим вечерам.
Лиз поморщилась. Другие отговорки на ум не приходили. Насчет Пэт Рози, конечно, права, вот только рубикон перейден, у них новая жизнь – вдвоем, на пособие.
\"Леди \"Дружба\", я сказал...\"
– Да ты же от скуки маешься, когда я сплю, – не унималась Рози, – хватит уже.
Что ответить, Лиз не представляла.
\"Ах, леди \"Дружба\"! Как же, знаю! Но она сменила имя.
Роберт наконец посмотрел на нее, вид у него уже был не такой поникший.
– Ты можешь начинать попозже – в семь, например.
Она теперь зовется \"мисс Предательство\"...\"
Звучало заманчиво. Да, она не прочь опять зарабатывать себе на жизнь, не прочь общаться с коллегами.
– Что ж… – начала она.
\"А где \"мисс Благодарность\"?\"
Рози хлопнула в ладоши:
– Решено! – Она расплылась в улыбке и посмотрела на Роберта, который пристально глядел на море. – Мама позвонит после того, как мы сходим к врачу, и скажет, когда сумеет приступить, ладно?
\"Мисс Благодарность\" отправилась в далекое путешествие,
Роберт послушно кивнул.
– Ладно, мам? – Палец Рози ткнул Лиз.
и я не уверен, что она вернется сюда когда-либо...\"
Такой поворот настолько обескуражил Лиз, что она выдавила:
– Да…
\"Большое спасибо\".
Домой Рози возвращалась едва ли не вприпрыжку. У нее будто второе дыхание открылось и сил прибавилось.
Свернув на свою улицу, они наткнулись на Валери Берроуз. Та силилась запихнуть гигантский чемодан в багажник машины. Лиз принялась помогать, и Валери сообщила, что уезжает в теплые края и что «Хатка» будет пустовать.
\"Бог с вами, до свиданья...\"
– Как же хочется солнца! – Она выпрямилась и с грохотом захлопнула багажник. – Здесь такая серость.
Валери скрылась в доме, и Рози подтолкнула локтем мать:
(Между прочим, внук Корсена, Чарлз, сейчас один из наиболее известных поэтов Курасао. Он пишет на испанском и на папьяменто.) К группе молодого Корсена примыкает и Тип Марруг, получивший известность не только как поэт, но и как новеллист. Поэзия его соткана из контрастов, он пишет резко и странно:
– Она хоть когда-нибудь говорит про Тремарнок что-нибудь хорошее?
– По-моему, ей здесь не особо весело, – ответила Лиз. – Ты правда не против, если я вернусь на работу? – недоверчиво спросила она. – Я думала, тебе больше нравится, когда я по вечерам сижу дома.
Свет луны был зеленым.