– Даже так. – Он закурил до смешного тонкую сигару. – Теперь расскажите мне все по порядку о покушении на вашу жизнь, мистер Купер.

Я рассказал.

– И вы не обратились в полицию или в больницу, а прямехонько отправились в гостиницу, нырнули в постельку и на том успокоились? – Его темные кустистые брови поползли на лоб.

– Совершенно верно, – ответил я. – Я устал, инцидент был исчерпан, а если бы наутро мне стало хуже, я обратился бы к врачу.

– Однако, мистер Купер, речь идет не просто о вашем здоровье. На вас совершено покушение. Вы видели тех, кто покушался на вас, знаете их машину и заметили повреждения у нее на корпусе после неудачной попытки столкнуть вас в кювет. – Он смотрел на меня мрачно, исподлобья. – И все же вы не удосужились сообщить об этом в полицию. Или хотя бы патрульному на дороге. – Он скривил губы под щеткой усов. – Ваш поступок, мистер Купер, в данном случае граничит с преступной глупостью.

Я сидел, уставившись на отблески огня в камине.

– А между тем вы далеко не глупый человек, мистер Купер, не правда ли? Верно я говорю?

– Послушайте, Питерсон, у меня голова была занята совсем другим. Я остался жив и мог двигаться, мог снова вести машину. К тому же в ту ночь была страшная метель… Не знаю, понятно ли я объясняю, но в такую пургу все казалось нереальным, не таким, как всегда. В другое время я, вероятно, именно так бы и поступил, как вы говорите. Но в ту ночь – нет. И если вы считаете, что ваше участие в расследовании этого дела заключается в том, чтобы выговаривать мне, что я преступно глуп, то не лучше ли нам расстаться, Питерсон? Собирайте свои манатки, свои идиотские тонкие сигары, свое замшевое пальто и этот ваш драгоценный парик и катитесь отсюда ко всем чертям! – Голос у меня дрожал, и я замолчал, чтобы перевести дух.

– Неужели вы заметили? – поразился Питерсон. Лицо его выразило явное беспокойство.

– Что заметил?

– Да парик… Разве так заметно?

– Пусть это вас не беспокоит. Я когда-то работал в Нью-Йорке на телевидении. Там быстро начинаешь безошибочно разбираться в таких вещах. Впрочем, ваш парик хоть куда, Питерсон.

– Двенадцать сотен зелененьких отвалил, а он – нате вам, враз разглядел. – Олаф Питерсон щелкнул пальцами. – В один миг! Ну и ну! Так на чем мы остановились? – продолжил он как ни в чем не бывало. – Ах да, что же вас тогда занимало? О чем это вы размышляли так напряженно, что оставили полицию в неведении относительно двух молодцов, которые хотели вас укокошить?

Впервые за этот вечер Питерсон прошелся взглядом по стене, всматриваясь в развешенные на ней фотографии. Гиммлер, Геринг и Гитлер взирали на нас сверху со снисходительной улыбкой.

– Я думал о своей семье.

– Вот это мне понятно, – сказал он, скорчив гримасу. – Ну-ну, и что же вы думали о своем семействе?

– Ничего конкретного. Это были просто воспоминания. Признаться, я редко думаю о семье, давно уже выкинул ее из головы. Но по дороге сюда у меня было достаточно времени, чтобы предаться воспоминаниям. Я думал о брате. Гадал, для чего он вызвал меня, зачем ему понадобилось со мной встретиться. – Я стал нервно вертеть в руках трубку. В это время в комнату вошла Пола с чашками кофе.

– Значит, вам даже неизвестно зачем? – удивился Питерсон. – Вы проделали весь этот путь, даже не ведая зачем? Ну знаете, мистер Купер, с вами не соскучишься.

Когда Пола подавала мне чашку, я взглянул на нее. Она едва заметно покачала головой. «Ладно, – подумал я, – наверное, не стоит упоминать о найденных ею в библиотеке бумагах. Хотя со временем, конечно, об этом придется кому-то рассказать».

– Нет, он ни словом не обмолвился о причине. Просто написал, что нам надо встретиться здесь двадцатого, я и приехал.

Питерсон отхлебнул кофе, улыбнулся Поле.

– Таковы у нас с Сирилом отношения, – пояснил я.

– Были, – уточнил Питерсон.

– Были, – повторил я.

– Как его голова, доктор?

– Все обойдется, но кто-то здорово саданул его, Олаф. Надо признаться, ему очень повезло.

Питерсон встал и, не говоря ни слова, исчез в коридоре, ведущем в кухню.

Доктор Брэдли смял сигарету в пепельнице, другой рукой удерживая чашку с кофе на подлокотнике кресла. Пола закрыла глаза. Лицо ее осунулось, но было спокойным.

– Нужно кое-что сделать, Джон, – сказал Брэдли. – Надо доставить Сирила в город, чтобы утром произвести вскрытие. Думаю, необходимо сообщить Артуру Бреннеру. Уж кому-кому, а ему следует позвонить не откладывая. Он при вас, Куперах, от рождения до гробовой доски, почти что родственник.

– Вы полагаете, что надо позвонить сейчас? – спросил я, взглянув на часы. – Уже почти двенадцать.

– Полагаю, Артур наверняка еще не лег: либо возится со своим фарфором, либо читает. Позвони, это твой долг перед ним.

11

Артура Бреннера мучила простуда. Его голос, обычно басовитый, глубокий, звучал гнусаво и то и дело прерывался кашлем или чиханием. Я слышал, как он шмыгал носом. Артур был человеком уравновешенным, осмотрительным. Первоклассный юрист, до войны он какое-то время был дипломатом, а во время войны – офицером разведки. Теперь же, слушая меня и сопя в трубку, он повторял: «Ясно… ясно… понимаю» – и одновременно задавал четкие и точные вопросы.

Я рассказал ему о приезде Олафа Питерсона, о том, что вскрытие произведут утром, что никто из нас представления не имеет, почему и когда умер Сирил. В течение всего разговора Артур шумно потягивал свой любимый пунш.

– Я-ас-но, – медленно произнес он. – Надо все делать так, как считают нужным Олаф и Брэдли. Ну а нам с тобой тоже необходимо кое-что обсудить. Например, вопрос о наследстве Сирила, между прочим, весьма значительном. Главное, чтобы его смерть не выбила тебя из колеи. Тебе хорошо известно, что смерть – неизбежный финал жизни, порог, который рано или поздно каждому из нас суждено переступить. Поэтому не падай духом и приезжай ко мне утром. Я вначале загляну к Брэдли за пенициллином, потом буду у себя в конторе. Да, Джон, я рад, что ты снова дома. Спасибо за звонок.

Артур Бреннер принадлежал к категории людей, незаменимых в кризисных ситуациях. Пожалуй, это был самый методичный и невозмутимый человек из всех, кого мне приходилось встречать на своем веку. Цельный, чуткий, здравомыслящий как в практическом, так и в философском смысле, неколебимый как скала. На него всегда можно было опереться в трудную минуту.

Питерсон возился в кухне, хлопал дверцами шкафов, гремел посудой, шелестел бумагой. Брэдли стал надевать пальто.

– Пора домой. – Он зевнул, ободряюще стиснул мне руку. – Завтра вызовем кого-нибудь из похоронного бюро. Сегодня больше ничего нельзя сделать. Все, что можно, сделано. – Он пожелал Поле спокойной ночи, и я пошел проводить его до дверей. – Я дал ей слабое успокоительное, она быстро уснет, – сказал он и снова похлопал меня по руке, потом сел в машину, несколько минут возился с двигателем, который никак не заводился, но затем все-таки ожил и машина двинулась сквозь сугробы.

Когда я вернулся в библиотеку, Питерсон сидел в кресле, посасывая очередную тонкую сигарку.

– Ну что ж, мистер Купер, пожалуй, сегодня я отнял у вас достаточно много времени. – Сейчас он показался мне очень рассудительным и не таким назойливым. – Однако, прежде чем уйти, мне хотелось бы кое-что уточнить… Когда вы приехали вчера вечером, то заходили в кухню?

– Нет. Я заглянул в гостиную, прошел в библиотеку, постоял минуту-другую в холле и вышел. Никуда больше не заходил. – Голова у меня снова болела, в глазах была какая-то резь от усталости.

– Вы не курили сигару? – Он взглянул на столбик пепла на конце своей изящной сигарки.

– Нет.

– И не пили коньяк, пока находились в доме?

– Нет.

– Пройдемте со мной в кухню на минуту, пожалуйста. Извините, мисс Смитиз.

Я двинулся за ним по коридору.

Он указал на фужер на столе. Дверца шкафа над ним была распахнута.

– Не дотрагивайтесь до него, но посмотрите внимательно… Прекрасно, мистер Купер. Теперь подойдите к краю стола и нажмите на педаль мусорного бачка.

В бачке оказались какие-то отбросы, окурок сигары, пепел.

– Что дальше? – спросил я.

– Спасибо, мистер Купер. – Он расплылся в широкой белозубой улыбке. – Ровно ничего. Но, пожалуйста, запомните, что вы там видели. Завтра, возможно, мы поговорим об этом. О, не беспокойтесь! Это игра. Всего лишь игра.

В прихожей он энергично напялил свое замшевое пальто.

– Загляните завтра ко мне в контору. Все станет более или менее ясно, получим результаты вскрытия, прояснится картина этого печального события. Вы собираетесь ночевать здесь?

– Нет, я буду ночевать во флигеле.

– О да, разумеется. Что ж, пожелайте от меня спокойной ночи мисс Смитиз. – Он остановился в открытых дверях, и холл мгновенно наполнился леденящим холодом. – И постарайтесь хорошенько выспаться. На вас лица нет.

Когда я вернулся в библиотеку. Пола внимательно разглядывала фотографии на стенах.

– Боже мой, Джон, – произнесла она, как только я плюхнулся в кресло за столом своего деда. – Это просто непостижимо. Музей какой-то. Я слышала о политических связях вашего деда, знала, что он был фашистом, но, когда смотришь на эти фото, начинаешь с ужасом понимать, что все это слишком реально, точно в документальных киножурналах. – Я кивнул и осушил чашку остывшего кофе. Она продолжала возбужденно: – Остин Купер с Гитлером, Остин Купер с Риббентропом, Остин Купер со Шпеером, Остин Купер с Герингом, Остин Купер с Муссолини, Остин Купер бог знает с кем! Удивительно, почему нет фотографии Остина Купера, пожимающего руку самому дьяволу?

– О, она, должно быть, где-нибудь все же есть, – ответил я.

Пола вновь повернулась ко мне:

– Это беспокоит тебя?

– Нет, ничуть. Я никогда не задумывался над этим.

Она снова опустилась в кресло, уставившись на меня остекленелым взглядом:

– Как тебе Питерсон?

– Хитрый, дьявол. К тому же самовлюбленный и немножко сумасшедший. – Я зевнул. На улице продолжал свистеть ветер, снег тихонько постукивал в окна, но я уже привык и не реагировал на это.

– Интересно, какие у него мысли? Зачем он повел тебя в кухню? – Она тоже зевнула, покачала головой.

– По-видимому, чтобы порисоваться. – Я сам не был уверен, действительно ли я так думаю или мне только хочется так думать. – Произвел наверху маленький подсчет, сколько осталось коньяка в бутылке, ну прямо Шерлок Холмс. В кухне ткнул меня носом в фужер, потом в мусорный бачок. Не знаю, зачем ему это понадобилось, но комедиант он настоящий. Ничего, завтра ему так или иначе придется мне все объяснить.

Пробило час ночи. Я направился в кухню, проглотил таблетку от головной боли. Пола, услышав журчание воды из крана, пришла ко мне и выпила успокоительное.

– Мне пора домой, – сказала она.

– Хорошо. – Помогая ей надеть пальто, я спросил: – Пола, а как насчет документов, которые ты нашла? Я полагаю, рано или поздно Питерсон все равно узнает о них.

– Совсем не обязательно. – Она застегнула пальто, взяла сумку, перчатки. – Какое отношение они имеют к Питерсону?

– Никакого, если Сирил умер естественной смертью. Однако, судя по реакции Брэдли, когда он осматривал тело, и по тому, как рыскал повсюду Питерсон… Право, не знаю, Пола, но если в смерти Сирила есть что-то подозрительное, тогда Питерсон захочет получить ответы на кучу вопросов. Наверняка он спросит, с какой стати Сирил решил приехать сюда из самого Буэнос-Айреса. – Мы стояли в холле, глядя друг на друга. И опять мне подумалось, что Пола очень привлекательна и что Сирил знал толк в женщинах. – Ладно, поговорим об этом утром. Артур скажет, как нам лучше поступить.

Мы вышли на улицу и попробовали завести ее машину. На ней лежал толстый слой снега, и я начал сгребать его ладонью. Снег был сухим, мягким, точно пух, и ужасно холодным. Пола села за руль, включила зажигание. Раздался неприятный скрежет, потом еще и еще. Я обошел машину, чтобы очистить заднее стекло. Скрежет становился все тише. Я вновь подошел к Поле. Она поглядела на меня со слабой улыбкой.

– Еще один сюрприз.

– Слишком холодно, – заметил я. – Она не заведется. Бросай это дело. Придется ночевать здесь.

Наше дыхание стыло в воздухе. От мороза потрескивали голые ветви деревьев, склонявшиеся над нашими головами, ветер швырял снежную пыль нам в лицо.

Содрогнувшись, Пола сказала:

– Я не в состоянии оставаться одна в доме с Сирилом. Пойми, Джон, я просто не могу.

– Не беспокойся, мы переночуем во флигеле.

Тропинку к флигелю совсем замело. Нередко в газетах читаешь, что в такие ночи люди сбиваются с пути в двадцати ярдах от собственного дома и замерзают в снегу.

Проваливаясь по колено в сугробы, мы прокладывали путь вперед. Пола шла за мной, стараясь ступать след в след. Луна едва проглядывала, никакого освещения не было. Наконец мы с трудом взобрались на крыльцо.

– Боже, – выдохнула Пола, – неужели пришли?

Все вокруг становилось каким-то нереальным. Казалось, будто мы в другом мире, полном холодного мрака, таящего смерть и угрозу. Мы безумно устали. Первым делом я разжег камины в гостиной и спальне, налил себе и Поле по рюмке коньяка, проверил запоры на дверях.

– Ты можешь ложиться в спальне, – сказал я, когда огонь в каминах разгорелся. – Я устроюсь здесь на диване.

– Хорошо, – вяло произнесла Пола. – Кажется, успокоительное начинает действовать. От него у меня ползают мурашки по спине, вверх-вниз, вверх-вниз, – хихикнула она. – Ты должен простить меня. Я немного расклеилась. – Она помолчала. – Прошло всего несколько часов, как мы нашли Сирила. – По щекам ее потекли слезы.

Мы стояли на пороге спальни. Я обнял ее, прижал к себе.

– Все образуется, – сказал я. – Утром снегопад, даст бог, прекратится, мы поедем в город, и тогда хоть что-то прояснится.

– Надеюсь. – Она повернула ко мне лицо, и я поцеловал ее. Губы у нее были сухие, и она прильнула ко мне, словно дитя. Я погладил ее по волосам и велел ложиться спать, а сам вернулся в гостиную. Диван стоял напротив камина, от которого по комнате распространялось приятное тепло. Я достал из стенного шкафа одеяло, бросил его на диван. Потом отпер дверь, высунул голову и взглянул на термометр. Он показывал минус двадцать восемь. Впрочем, когда я шел к флигелю, мне показалось, что было гораздо холоднее: градусов шестьдесят-семьдесят. Видимо, таково было воздействие фактора холодного ветра.

Я снова запер дверь и вернулся в спальню. Пола лежала в кровати, натянув одеяло до подбородка, и улыбалась мне.

– У тебя все в порядке?

– Да, – медленно кивнула она, – все в порядке. Спасибо тебе, ты очень славный. – Голос ее звучал тихо, едва слышно. – Завтра мы еще поговорим.

Я подошел к стулу, взял свой халат. Она высунула руку из-под одеяла, дотронулась до меня и невнятно пробормотала:

– Поцелуй меня на ночь.

Я наклонился и коснулся губами ее щеки, а она улыбалась и выглядела совсем юной и ужасно беззащитной – женщина, которая столько пережила за свою жизнь, но сумела справиться со всеми невзгодами и сохранить чистоту и непосредственность. Недаром мой брат Сирил любил ее.

– Утром мы обо всем расскажем Артуру, – проговорил я, стоя в дверях, – уж он-то знает, как нам дальше быть. Артур обо всем позаботится.

Но Пола уже спала и не слышала меня.

12

Мы с Полой стояли в снегу в чистой морозной дымке серого утра, глядя, как люди из похоронного бюро выносят из дома тело Сирила и вкатывают носилки в черный катафалк. Молодые ребята, выносившие гроб, поскользнулись, упали в снег вместе со своей ношей и вполголоса выругались. От мороза и ветра их щеки пылали здоровым румянцем. Один из них подошел ко мне, буркнул что-то и протянул бумагу, которую я должен был подписать. Ручку пришлось долго встряхивать: чернила застыли и не поступали в перо. Катафалк вскоре уехал.

Мой «линкольн» завелся только со второй попытки, потому что температура упала до сорока. Я дал возможность двигателю поработать вхолостую несколько минут, и, пока мотор прогревался, мы вернулись во флигель, чтобы выпить кофе с гренками. Мы почти не разговаривали. Пола изредка застенчиво улыбалась мне, точно вспоминала наши вчерашние поцелуи, а не смерть Сирила.

Мы уселись на переднее сиденье, и я плавно нажал педаль акселератора. «Линкольн» слегка пораскачивался в снегу, затем двинулся вперед. Это был долгий путь по глубокому снегу, но, поскольку я ехал на малой скорости, машина продолжала пробиваться все дальше и дальше, мимо деревьев, по широкой дуге к шоссе. На нем уже успели проложить колею, и я прибавил газу.



Вся жизнь Артура Бреннера делилась на две части, причем обе они доставляли ему огромное, неиссякаемое удовольствие: адвокатские дела в конторе на втором этаже гостиницы в Куперс-Фолсе, где он, кроме того, писал статьи и давал советы тем, кому нужна была его консультация, там же он лепил фигурки, домашнее увлечение искусством изготовления фарфора, расписывал их, обжигал. Мне приходилось слышать, как он отвечал на вопрос о своем хобби: человек, обладающий терпением, крепкими нервами и твердой рукой, чтобы работать с фарфором, вполне подходит для деятельности адвоката, в которой приходится преодолевать все те юридические ловушки и опасности, которые зачастую представляет собой закон.

И вот теперь он стоял перед нами, придерживая распахнутую дверь. Он выглядел таким же, каким я помнил его и каким надеялся увидеть: высокий, крупный, с поредевшими седыми волосами над выпуклым лбом, с ясной улыбкой на широком добром лице, которая делала его намного моложе своих семидесяти лет; порой он казался непоколебимым и неподвластным времени. Сейчас Артур улыбался, пожимая руки Поле, потом мне. В конторе было уютно: раздвинутые портьеры пропускали в комнату яркий, хотя и сероватый утренний свет; потолок высокий, футов четырнадцать, широкое окно с видом на Мейн-стрит.

Он подвел нас к трем стоявшим у окна мягким креслам, обитым ярким ситцем, и, когда мы уселись, опустился сам всем своим грузным телом весом в двести пятьдесят фунтов.

– Вначале позволь мне выразить соболезнования по поводу смерти Сирила. Печальное возвращение домой. Страшное дело. – Он вскинул свою массивную голову и внимательно поглядел на меня из-под тяжелых век. – Ты-то как? Выглядишь прекрасно, хотя Брэдли сказал, что на тебя напали бандиты и бросили умирать посреди дороги. Неужели такое могло быть?

Я повторил ему загадочную историю, произошедшую со мной. Он сидел, поглаживая тщательно выбритый подбородок, покачивая головой и в наиболее драматические моменты поглядывая на меня. Чиркнул спичкой, начал неторопливо раскуривать сигару, катая ее во рту языком. Когда я кончил свое повествование, он подался вперед и, глядя поочередно то на меня, то на Полу, удивленно поднял кустистые брови.

– Неужели такое могло быть? – повторил он и вздохнул. – Конечно, могло. В жизни полно случаев насилия, бессмысленных, жестоких, психопатических. И все же… Даже мысль об этом неприятна мне… Ты чувствуешь себя лучше? Прекрасно. Тебе повезло, что эти подонки оказались такими неумелыми. – Он прищурился, словно вглядывался куда-то в даль, мимо меня. – Просто непостижимо, что после такого невероятного приключения ты все-таки здесь.

Мне вдруг вспомнилось это нападение в деталях. На секунду показалось, будто все повторяется: я ощутил удар, почувствовал, как «линкольн» скользит под откос в сугроб…

Артур продолжал говорить, но я его не слышал…

– Вы что-то сказали, Артур?

– Я спросил, почему Сирил назначил тебе встречу здесь? В чем причина?

– Именно об этом нам и хотелось поговорить с вами. Понимаете ли, я не имею представления, ни малейшего. – Пола смотрела в это время в окно, погруженная в свои собственные мысли, в свою скорбь. Я подумал, не сломит ли ее такой удар, ведь для нее это тяжелое, невыносимое горе, и продолжал: – Я бы вообще ничего не узнал, если бы вчера вечером не заглянул в библиотеку. По чистой случайности. Я зашел в библиотеку и там встретился с Полой.

Пола мгновенно очнулась от своих дум. Оказывается, все это время она внимательно слушала.

– Я сообщила Джону две вещи относительно Сирила. Я сказала, что мы много лет были любовниками и Сирил звонил мне каждую неделю независимо от того, где находился. И еще сказала, почему Сирил просил его приехать домой.

Артур Бреннер с удовлетворением откинулся назад, в ситцевое раздолье своего кресла. Положил правую ногу на расшитую узорами скамеечку. Нос у него покраснел от насморка, и он вытащил из рукава джемпера пачку бумажных салфеток. На нем был толстый джемпер с кожаными пуговицами, рубашка в яркую клетку и вязаный коричневый галстук. Сморкаясь, он содрогался всем своим могучим телом, и, глядя на него, я вновь почувствовал себя мальчишкой.

– Так почему же, Пола? – спросил он тихо, ободряюще. – Почему Сирил просил Джона приехать домой?

– Из-за того, что я нашла в коробках, – ответила она. – В тех коробках, которые были доставлены из имения Остина Купера. Понимаете ли, они пролежали там лет двадцать, если не все тридцать, и хранились, по-видимому, где-то на чердаке… или в подвале, это не важно. – Она откашлялась, играя тонким серебряным браслетом. – Потом эти коробки переправили в библиотеку, чтобы библиотекарь рассортировал их. На первый взгляд там не было ничего интересного: старые журналы, книги. Но поскольку библиотекарь работал временно, их, не разбирая, просто поставили в хранилище в подвале библиотеки. Никто не удосужился заглянуть в них, пока я не спустилась туда недели две назад.

– Но, моя милая, – терпеливо сказал Артур слегка хриплым от простуды голосом, – что именно вы обнаружили в этих коробках? Надеюсь, не любовные письма Остина? – Хохотнув, он взял Полу за руку, которая потонула в его огромной ладони. – Вряд ли они стоили того, чтобы из-за них приезжать домой.

– Там были дневники, мистер Бреннер, дневники, которые Остин Купер вел во время поездок по Германии, Франции, Испании, Англии и Скандинавии в двадцатые-тридцатые годы.

Артур покачал головой, как бы говоря: недостаточно убедительно.

– Что нового можно еще узнать? Все давным-давно известно. – Он достал огромную черную сигару. – Больше ничего?

– Нет, еще кое-что.

– А именно, милочка?

– Документы на немецком. Я, конечно, не могла их прочитать, но там есть имена, очень известные имена – некоторые, правда, мне встретились впервые. И эти бумаги адресованы Остину Куперу. Несколько конвертов с печатями, но без марок, словно они никогда не предназначались для пересылки по почте. Все они… как бы это сказать… выглядели очень… очень официально, что ли. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

Артур медленно поднялся с кресла, осторожно ступая, подошел к окну и уставился на улицу. Порывы ветра поднимали тучи снега, отчего свет становился неровным, колеблющимся, но, однако, было довольно светло. Вокруг головы Артура клубился густой сигарный дым.

Пола вопросительно посмотрела на меня.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду, – промолвил наконец Артур. – Но при чем тут эти документы? Вы утверждаете, будто именно из-за них Сирил просил Джона приехать домой? Странно, я бы даже сказал, очень, очень странно.

– Сирил рассмеялся, когда я сообщила ему о них, а потом сказал, что это очень забавно: жизнь сконструирована до мелочей, деталь за деталью. Он просил никому об этом не говорить, ни одной живой душе, и добавил, что свяжется с Джоном и сам прилетит сюда на этой неделе, чтобы поговорить со мной лично, а не по телефону. – Она слабо улыбнулась. – Он казался таким счастливым, что мы снова увидимся… Много месяцев мы общались только по телефону.

Бреннер обернулся, выжидательно глядя на нее.

– Он звонил мне каждую неделю, – пояснила Пола, – отовсюду: из Каира, Мюнхена, Глазго, Лондона. А последний звонок был из Буэнос-Айреса.

Артур хлопнул ладонью по спинке кресла.

– Никак не пойму, какого черта ему понадобилось ехать сюда с другого конца света, вызывать Джона из Кембриджа – тоже не ближний конец – ради найденной вами связки каких-то старых нацистских бумаг Остина? Никому теперь нет никакого дела до нацистов, между прочим. – Он чихнул, держа наготове бумажную салфетку. – А эта его торжественно-высокопарная телеграмма: «Семейному древу нужен уход…» Какого дьявола он хотел этим сказать? Потом он тайно приезжает домой, поднимается наверх, выпивает коньяк и умирает. Ей-богу, будь он сейчас здесь, я выдал бы ему по первое число. К чему вся эта таинственность?!

– Дело в том, – заметил я, – что мы не знаем, зачем он решил приехать и зачем вызвал меня. Нам известны лишь кое-какие факты, но неизвестно главное: зачем.

Упираясь руками в подлокотники, Артур медленно опустился в кресло. Если не считать моментов, когда его мучили приступы подагры, Артур Бреннер вовсе не казался стариком.

– Вам известно не хуже меня, Артур, что Сирил Купер никогда не был взбалмошным. И если он хотел, чтобы я приехал, значит, у него были на то веские основания. Весь вопрос в том, что мы не знаем, какие именно.

Пола поглядела на меня, потом на Бреннера, провела рукой по большой английской булавке на юбке и сказала:

– Надо полагать, Сирил знал что-то такое, чего не знаем мы.

– Разумеется, милочка, – согласился Артур. – Он наверняка знал, ради чего приехал, а это сейчас самое главное. Кстати, он оставил завещание, – продолжал Артур, меняя тему разговора. – В общем-то довольно справедливое, Джон. Ты наследуешь все, то есть почти все. Несколько миллионов долларов, мой мальчик. Что ты на это скажешь? – Его широкое лицо расплылось в улыбке, глаза заблестели. – А вам, моя душечка, – уставился он на Полу своими бледно-голубыми глазами, – он оставил четверть миллиона. – Я заметил, как у него на глазах выступили слезы. Он быстро зашмыгал носом, высморкался, украдкой смахнул их с уголков глаз. Куперы были его семьей, его родными.

Пола тихо заплакала, теребя подол юбки. Я же как-то не вполне еще осознал, что вдруг стал мультимиллионером. Все это казалось мне в какой-то степени абсурдом. Это были личные деньги Сирила. Наши семейные капиталы целиком были вложены в различные благотворительные фонды.

– Что ж, я думаю, нам не мешает взглянуть на эти документы, будь они неладны, – сказал Артур мрачно. – Сущая ерунда и пустая трата времени. Но ничего другого нам не остается, как по-твоему, Джон?

– Думаю, что так. Придется взглянуть на эти чертовы бумаги.

Уже одна мысль о том, что предстоит копаться в нацистском прошлом Остина Купера, казалась невыносимой, но я даже не представлял, насколько мне ненавистно все это. Только сейчас, сидя в мягком, обитом ярким ситцем кресле, я осознал это, и на меня нахлынуло чувство отвращения. Какое мне, в конце концов, дело до политических чудачеств Остина Купера? Но тут, оказывается, ничего не поделаешь. От прошлого не уйти. До поры до времени оно таится, дожидаясь своего часа, и в какой-то момент дает о себе знать.

Артур посмотрел на часы, медленно подошел к столу, взглянул на календарь:

– В час у меня деловое свидание, после этого надо непременно вздремнуть. Что, если часов в пять, Пола? Джон, ты можешь зайти сюда, скажем, в четыре тридцать, и мы отправимся в библиотеку вместе. Как вы, Пола?

– Хорошо, в пять я буду на месте… Я уверена, Сирил хотел бы, чтобы в такую минуту мы обратились именно к вам. – Она вытерла слезы. Меня радовало, что Сирил оставил ей какую-то сумму. По крайней мере, отныне Поле не придется больше ни в чем нуждаться.

Мы вышли от Артура вместе, и уже в холле я услышал, как кто-то громко произнес мое имя. Обернувшись, я увидел за стойкой клерка, который, подобострастно улыбаясь мне, одному из Куперов, сказал, что меня просят к телефону.

Звонил Олаф Питерсон.

– Как ваша голова, мистер Купер?

– Неплохо, – ответил я безразличным тоном.

– Рад слышать. Нам было бы очень неприятно потерять еще одного Купера. Вы ведь последний Купер, если не ошибаюсь, самый что ни на есть последний…

– Вам что-нибудь от меня нужно, мистер Питерсон?

– О да, нужно. Вы могли бы заглянуть ко мне в контору? Она находится в здании суда. Мы получили результаты вскрытия, и я думаю, они покажутся вам… э-э-э… занятными. – В его голосе почувствовалась усмешка. Этот человек был абсолютно лишен чувства такта.

– Занятными, мистер Питерсон?

– Даже очень. Почему бы вам не зайти сейчас? Я накормил бы вас обедом. Что вы на это скажете?

– Хорошо, сейчас буду.

Мы с Полой спустились по ступенькам к «линкольну», стоявшему, как я только сейчас заметил, в зоне с указателем: «Стоянка запрещена». Я пересказал ей разговор с Питерсоном. Пола ахнула:

– Убийство!

– Не будем спешить с выводами, – неуверенно сказал я.

Я медленно вел машину сквозь снежную завесу, пока не остановился перед библиотекой. В необъяснимом порыве я наклонился к Поле, повернул ее лицом к себе и поцеловал. Она не отстранилась.

– Мне нравится целовать тебя, – сказал я.

– Это все из-за моих денег, – ответила она.

– Нет, нет, неправда!

– В таком случае, мне тоже приятно тебя целовать. Должно быть, причина этому – обаяние Куперов. Я прошла полный курс, Джон. – Она отодвинулась, чтобы вылезти из машины. – Очень странно целоваться с тобой так. Как во сне.

– Я понимаю. И тем не менее это явь.

– Знаешь, когда мы пытались сообразить, зачем приехал Сирил… там, у Артура…

– Ну?

– У меня была своя теория на этот счет. – Она сдержанно рассмеялась. – Я подумала, может, он приехал из-за меня.

Я не знал, что ответить. Она сжала мою руку:

– Встретимся в пять.

Хлопнула дверца, и Полу поглотила метель.

13

Контора Питерсона располагалась на втором этаже в старом здании суда. Громко поскрипывал под ногами рассохшийся деревянный пол, шипели и булькали радиаторы. На вешалке в прихожей висели мокрые от растаявшего снега пальто. Из-за двери, ведущей в архив, слышался дробный стук пишущей машинки. Оказавшись в коридоре, я почувствовал себя как в склепе.

В приемной Питерсона сидела пожилая женщина. На столе перед ней, рядом с пишущей машинкой, на вощеной бумаге лежал недоеденный бутерброд. Чувствовался запах кофе. Как и многие другие обитатели Куперс-Фолса, женщина показалась мне знакомой.

– А, мистер Купер, – сказала она. – Мистер Питерсон ждет вас. Он поручил мне выяснить, с чем вам приготовить бутерброд – с индейкой или ростбифом – и какой вы предпочитаете кофе… – Она выжидательно улыбалась, как та добросердечная дама, которая много лет назад учила меня и Сирила танцевать.

– Индейка, сливки и сахар! – выпалил я и прошел в кабинет Питерсона. Он сидел за столом на вращающемся стуле, положив ноги на подоконник. В комнате было душно – бурлил радиатор. На Питерсоне был темно-синий свитер с глухим воротом, и из-за своей приверженности моде он обливался по́том. Он смотрел в окно на падавший снег, на коленях его лежал открытый роман Дэшиелла Хэммета «Стеклянный ключ».

– Знаете, Купер, – сказал он, не глядя на меня, – от такой пурги, от такой вот по-настоящему дикой пурги в моей голове происходят странные вещи. Вам ясно, о чем я говорю? – Он поднял на меня взгляд, усмехнулся и тут же снова стал серьезным. – Я смотрю на весь этот снег и начинаю понимать, насколько ничтожны люди перед стихией. Я сидел и думал, действительно ли так важно найти того человека, который убил вашего брата… Какая, собственно, разница, черт возьми?! Что от этого изменится? Так или иначе, все мы когда-нибудь умрем.

– Но его-то убили, – заметил я.

Он кивнул. Поискал в карманах сигару, но не нашел.

– Элис, – позвал он, – у вас не осталось моих сигар?

– Нет! – крикнула она в ответ.

– О боже, – вздохнул он. – Вы сказали Элис, что будете есть?

– Да. Но мне показалось, вы пригласили меня в ресторан?

– Не в такую погоду, Купер, – ответил он, потирая глубоко сидящие глаза и одновременно поворачиваясь к столу, на котором громоздились папки, конверты, письма. – Надо быть ненормальным, чтобы выйти на улицу в этакую пургу.

– Вы говорили что-то об убийстве.

– Точно, говорил. Вашего брата отравили каким-то производным никотина. Я плохо разбираюсь в судебной медицине. Просто принимаю на веру слова специалистов. Но кто-то сделал это, причем перед самым вашим приездом. – Он поворошил бумаги на столе. – Я оказался совершенно прав в отношении коньяка. – Он поймал мой взгляд, провел пальцем вокруг ворота. – Ваш брат выпил очень мало. Следовательно, большую часть выпил кто-то другой.

Я сидел онемевший.

– Забавная маленькая деталь… – продолжал размышлять вслух Питерсон. – Проклятье! Хоть бы одна сигара осталась. У вас, случаем… да нет, вы курите трубку, верно?.. Таким образом, очень похоже, что тот, кто отравил вашего брата, – впрочем, не исключено: он мог отравиться и сам, хотя это мало вероятно, – пил коньяк вместе с ним, всыпал ему яд и потом все убрал со стола.

В дверях появилась Элис с подносом в руках и, поставив его на груду бумаг между нами, неслышно удалилась.

– Вы помните нашу вчерашнюю маленькую экскурсию в кухню?

Я кивнул.

– И что я вам показал там?

– Фужер и какой-то мусор, – ответил я, с трудом сдерживая раздражение от его невыносимого самодовольства, и уставился на фотографию на стене, изображавшую команду «Викинги Миннесоты». На другом фото был портрет негра-футболиста: огромная голова и обтянутые белой спортивной майкой широкие плечи. Надпись на фото гласила: «Олафу Питерсону от его друга Алана Пейджа».

– Совершенно верно, фужер и какой-то мусор. Так вот… вы давайте ешьте свой бутерброд, он вам не повредит. Может, не очень-то вкусный, но, во всяком случае, не отравленный. Так вот… Я обратил внимание на фужер, когда заглянул в шкаф, поскольку все остальные бокалы были покрыты пылью. Ясно? Только один тот фужер оказался чистым – кто-то, очевидно, вымыл его. Это и навело меня на мысль, что ваш брат пил коньяк не один.

Он вонзил зубы в бутерброд с индейкой и листочками салата и шумно отхлебнул кофе.

– Как я уже сказал, мистер Купер, подобного рода предположения – что могло быть и чего не могло – самая увлекательная сторона дела. Ненавижу охотиться за людьми, стрелять в них, сажать за решетку. Фу! Отвратительное занятие для человека… А теперь в отношении мусора, окурка сигары и пепла. Сигары обнаружены у вашего брата в кармане пиджака, так что они нам ни о чем не говорят, Но ясно одно: он не мог выкурить две сигары, сбегать вниз и выбросить окурки в мусорный бачок. В это трудно поверить, вы согласны? Следовательно, в спальне с вашим братом находился кто-то еще, кто тоже пил коньяк и потом постарался скрыть факт своего пребывания, спрятав свой фужер в буфет, предварительно стерев уличающие его отпечатки пальцев, а также выкинув содержимое пепельницы в бачок – две довольно жалкие попытки замести следы. Однако у этого второго, кто бы он ни был, не возникло, по-видимому, мысли, что кому-то придет в голову сомневаться в причине смерти.

Питерсон был прав. Бутерброд с индейкой по вкусу напоминал картон, но это было неважно. Меня больше занимало, как бы во рту не вскочили пузыри от чересчур горячего кофе. Манера Питерсона говорить заставляла меня забывать, что речь идет о моем брате. Я выудил из кармана пузырек с таблетками от головной боли, которые прописал мне доктор Брэдли, и попросил воды. Питерсон тут же позвал Элис.

– Голова все еще беспокоит?

– Да, немного.

– Это от напряжения. Но не мешает сделать рентген, так, на всякий случай. Эти проклятые травмы головы могут сказаться позже, спустя несколько дней, недель, а то и месяцев. Однажды меня ранили в голову, так потом целый год мучили приступы тошноты.

Элис принесла воду в картонном стаканчике, который тут же потек.

– Пейте скорее, – посоветовала она, – а то обольетесь.

Вода, как и следовало ожидать, оказалась тепловатой.

– Я только что разговаривал с Бреннером, – продолжал Питерсон. – Он сказал, что вы стали миллионером. – Ухмылка тронула его губы.

– Насколько я понимаю, вам это чувство знакомо, – заметил я не без ехидства.

– Ай да Купер! Один-ноль в вашу пользу. Впрочем, существует некоторая разница между моим новоприобретенным состоянием и вашим.

– Какая же?

– Мое не делало меня потенциальным убийцей.

Я поморщился:

– Не забывайте про мою голову и собственную теорию, что напряжение усиливает боль.

– Я говорю серьезно.

– А мне наплевать, серьезно вы говорите или нет, Питерсон. В высшей степени наплевать!

– Вы сказали, что не убивали своего брата. Теперь мне придется кое над чем задуматься.

– Держу пари, вы сейчас этим со мной поделитесь.

– Вы любите врать?

Я засмеялся, поскольку ничего другого мне не оставалось.

– Встаньте на мое место. Я не имею ни малейшего представления о ваших отношениях с братом. Может быть, вы его ненавидели, может, он был сукиным сыном, откуда я знаю? Но у меня есть точные сведения, что в вашей семейке была куча нацистов, и одному богу известно, что еще спрятано у вас в чулане.

– Не куча, а один нацист, – поправил я.

– Я также знаю, что вы находились в доме в то самое время, когда, по всей вероятности, был убит ваш брат. Теперь оказывается, что по завещанию вы после его смерти получаете целое состояние, что, вполне логично, ставит вас в положение первого подозреваемого в убийстве.

– Не могу с этим спорить, но повторяю: я Сирила не убивал.

– Да верю, верю. Должно быть, так оно и есть. Но вам ясно, в каком затруднительном положении оказался я? Вы понимаете, какая теперь передо мной стоит дилемма?

Я отложил бутерброд, оставил недопитый кофе и поднялся.

– Сядьте, сядьте, – примирительно сказал Питерсон. – Я должен выложить, что меня волнует. Мне это просто необходимо. Никогда не обращался к психиатру, но всегда был несдержан, крайне импульсивен. Не могу не выложить все, что на уме. Мою жену это приводит в бешенство. Она у меня психолог. Ну ладно, садитесь и не напускайте на себя такой оскорбленный вид. Будет только хуже.

Он порылся в ящиках стола, нашел одну из своих тонких сигарок, щелкнул золотой зажигалкой «Данхилл», затянулся и откинулся на спинку кресла.

– Есть, конечно, и другие предположения. Как в отношении тех двоих, что подстерегали вас на шоссе? Пока я не вижу никакой связи между покушением на вас и убийством вашего брата, за исключением одного: вы – братья и оба стали жертвами насилия в течение суток, плюс-минус пара часов. Однако тут перед нами возникают большие «но»… Например, кто мог знать о вашем приезде и о приезде вашего брата? Из-за чего кому-то потребовалось убрать вас обоих? Я крепко над этим думал, но ничего не придумал. Ничего. Слишком много неизвестных. – Он сокрушенно покачал головой, видимо удрученный тем, что впустую затратил столько усилий. – Прежде всего, почему приехал ваш брат? Вот что меня бесит! Неясно также, зачем ему понадобилось вызывать вас сюда. Не знаем мы, и ради чего он летал в Буэнос-Айрес. Я спрашивал об этом Бреннера. Он ответил, что, насколько ему известно, у вашего брата нет никаких деловых интересов в Буэнос-Айресе, да и вообще нигде в Южной Америке.

– Не имею ни малейшего представления об этом, – ответил я. – Я не в курсе его дел. Знаю только, что он много ездил по свету.

– Где же он побывал, например?

– В Каире, Мюнхене, Глазго, Лондоне. Всюду проворачивал массу сделок. Работа для него была радостью, праздником. Это была интересная жизнь, и он прожил ее хорошо.

– Каир, Мюнхен, Глазго, Лондон. – Лицо Питерсона выразило отвращение. – Элис, – заорал он, – уберите, пожалуйста, весь этот хлам отсюда!

Из конторы мы вышли вместе. Молча спустились по лестнице. У двери он остановился и улыбнулся мне:

– Да, должен вас предупредить. Не уезжайте из города. Мы имеем убийство и покушение на убийство. Я уже сообщил в полицию в Висконсине, дал с ваших слов описание тех двух бандитов, а также их машины. Возможно, их взяли на заметку, тогда можно будет начать рассмотрение всех этих занимательных предположений.

Он натянул свое замшевое пальто, и мы вышли на крыльцо здания суда. После жарищи в конторе дышать холодным воздухом было особенно легко и приятно.

– Мне уже сорок три, – сказал Питерсон, натягивая перчатки, которые плотно облегали его кисти и имели небольшие дырочки на уровне суставов, что, на мой взгляд, было вовсе не по погоде. – Когда-то меня считали вундеркиндом в полицейском управлении в Миннеаполисе. Был вундеркиндом, почитай, пятнадцать лет – слишком долгий срок. Большинство полицейских недолюбливало меня, и, если честно, я был довольно никудышный полицейский. Но у меня был нюх на убийства. Раскрыл пару крупных преступлений и несколько преступлений поменьше – из тех, что обычно остаются нераскрытыми, поскольку всем наплевать либо на убитых, либо на убийц. Мне же было не наплевать, Купер, причем не из высокоморальных соображений. Вовсе нет. А потому, что убийство – это самый отчаянный, безумный шаг, единственный выход для людей, доведенных до крайности сложившимися обстоятельствами. Расследование убийств – моя страсть, только и всего. Расследование любого случая убийства, – продолжал он, – похоже на работу компьютера, который действует по собственной схеме и просто отказывается работать, пока в него не заложат нужную программу. Но стоит только сделать это, как компьютер оживает, начинает гудеть, клясть тебя на чем свет стоит и мигать экраном перед твоей мордой. – Все это время Питерсон смотрел вниз на снег и вдруг вскинул голову с характерной для него стремительностью. – О, вы, должно быть, поняли, что я просто перефразировал стариннейшее клише детективной литературы: любое преступление – это складная картинка, надо лишь правильно совместить ее разрозненные части. Вспомните, с каким азартом восклицал Шерлок Холмс: «Что ж, Уотсон, игра началась!» И Шерлок Холмс был абсолютно прав. Только моя аналогия с компьютером более современна, а я гораздо откровеннее Холмса, когда открыто признаюсь, что получаю удовлетворение, раскрывая убийства.

Его «кадиллак» стоял у обочины, покрытый снегом. Питерсон отворил дверцу.

– Хочу повидать миссис Смитиз, вернее, мисс Смитиз. Боже, – сказал он, глядя на крутящийся снег, – кто способен размотать этот клубок? Может, она сообщит мне что-нибудь, чего я не знаю. А я не знаю почти ничего. – Он помахал мне рукой в перчатке и захлопнул дверцу.

Я стоял и наблюдал за ним. Двигатель не заводился. После нескольких тщетных попыток Питерсон вылез из машины, что-то бормоча себе под нос.

– Перестаньте улыбаться, – наконец расслышал я. – Лучше идите и сделайте рентген своей черепной коробки.



Доктор Брэдли провел меня в стерильно чистую маленькую клинику постройки сороковых годов, сделал мне снимок, и после этого мы отправились в кафе выпить по чашке кофе. Там было пусто и тихо. Только из кухни доносились какие-то звуки. Одна из официанток сидела в конце стойки и курила сигарету.

– Поскольку я патологоанатом округа, – начал Брэдли, – именно мне пришлось делать вскрытие трупа Сирила. Питерсон сообщил тебе о результатах. Люди считают, будто врачи перестают реагировать на подобные вещи, но это неправда. Я производил вскрытие трупа человека, которого принимал при рождении, и поверь, это было очень печально. – Он вздохнул и покачал головой. – Кто-то убил его, и я полагаю, что наш долг узнать, кто это сделал. Но, как ни странно, мне кажется, я не получу большого удовлетворения, когда мы найдем этого убийцу.

– Почти то же самое недавно говорил Питерсон.

– А именно?

– Он сказал: какая, собственно, разница…

– Странное высказывание для полицейского.

– Питерсон вообще довольно странный человек.

– Ты его недооцениваешь.

Пробираясь к машине, я гадал, почему все-таки Сирил оказался в Буэнос-Айресе. Уже подойдя к «линкольну», я передумал ехать, пересек пустынную скользкую улицу и направился к зданию суда, окна которого желтыми пятнами тускло светились сквозь падающий снег. У меня от ветра заболели уши – хорошо известное жителям Миннесоты явление.

Элис что-то печатала на официальном бланке.

– Он у себя? – спросил я.

– А, добро пожаловать снова, – улыбнулась она. – Да, у себя. Сейчас доложу.

Дверь в кабинет Питерсона была закрыта. Когда я вошел, Питерсон, прикрыв глаза, говорил по телефону.

– Вот как? – услышал я. – «Дженсен-интерсептор»? Да-а… ничего себе.

Я сел.

– Нет, пока никаких корреспондентов. Я не сообщал в газеты. Я не обязан докладывать в Миннеаполис, когда что-то происходит здесь, в Куперс-Фолсе. Ты знаешь это не хуже меня. Убийство мое, Дэнни, и боже тебя упаси проболтаться. К тому же не хватало еще, чтобы эти безмозглые идиоты заблудились и замерзли где-нибудь. Так-то вот, Дэнни, пока. – Он открыл глаза. – У меня чересчур рьяный помощник, Купер, просто спасу нет от его бесконечных дурацких идей. Между прочим, снимая отпечатки пальцев в вашем доме, он заглянул в гараж и обнаружил, каким образом ваш брат добрался сюда. На шикарном маленьком темно-коричневом «дженсен-интерсепторе», вот как! – Он хлопнул рукой по столу и расплылся в улыбке. – Извините за мои слова, Купер, но ваш брат понимал толк в вещах. «Дженсен»! На ладони поместится, а двадцать две тысячи вынь да положь! – Лицо его помрачнело. – Надо понимать, машина тоже отойдет вам.

– По-видимому.

– Кстати, что, собственно говоря, вы тут делаете?

– Мне пришла в голову одна мысль.

– Вот как, Купер? И какая же?

– Почему бы не проследить весь путь Сирила? Почему бы не узнать, когда он прилетел из Буэнос-Айреса, что он делал там, с кем виделся, откуда прибыл туда…

Питерсон сидел, закинув руки за голову, и с улыбкой смотрел на меня.

– Признайтесь, я, вероятно, произвел на вас впечатление полного тупицы? Не стесняйтесь, говорите откровенно, я переживу… И самомнения у меня хоть отбавляй, верно?

– Нет, вовсе нет. Для полицейского, во всяком случае.

– А если так, то как по-вашему, чем я занимался весь сегодняшний день, Купер? Плевал в потолок, может быть? Или гонялся за Элис вокруг стола?

– От вашего остроумия, Питерсон, я глупею.

– Это заметно. Но будьте уверены: мы стараемся найти ответы на все ваши вопросы.

– Похвально.

– Видите ли, я тут разработал отличнейшую версию. Хотите послушать?

– Полагаю, у меня нет другого выбора.

– Я считаю, причину, по которой ваш брат примчался сюда, надо искать в Буэнос-Айресе. Какова она, я не знаю. Но если, сидя здесь, все равно невозможно выяснить, зачем он приехал домой, остается шанс узнать, с какой целью он летал в Буэнос-Айрес. Вот почему и ради чего я превышаю смету на служебные телефонные разговоры. С минуты на минуту меня должны соединить с полицией в Буэнос-Айресе, и будем надеяться, они говорят по-английски.

– Будем надеяться.

– А теперь идите, Купер, идите с богом. Я свяжусь с вами.