Семенов Юлиан Семенович

Жаркое лето (Западный Берлин)

Семенов Юлиан

Жаркое лето (Западный Берлин)

Это все началось еще зимой. Я тогда жил во Вьетнаме, на границе с Лаосом. Американцы бомбили беспощадно, их реактивные самолеты шли волна за волной. Ночью передвигаться тоже было трудно: над нашим районом висели винтовые \"АД-6\". Время от времени они бросали окаянно-голубые осветительные ракеты и шарахали фугасами по всему живому, будь то машина, солдат или мать с грудным младенцем. Поэтому несколько дней мне пришлось прожить в глубоком блиндаже, и осталось мне тогда только одно развлечение; в короткие часы перерыва между беседами с друзьями - партизанами, командирами, поэтами - слушать радио, бродить, словно минеру, по столицам мира, ощупывая их осторожной шкалой транзисторного приемника.

Вот тогда-то я услыхал о массовых студенческих демонстрациях против вьетнамской авантюры в Западном Берлине, о том, что полиция канцлера Кизингера, этого продолжателя дела \"холодного старца\" Аденауэра, применила слезоточивые газы и пустила в ход дубинки, я услыхал о жестоком аресте полицией сына Вилли Брандта, активного участника левого движения, о стычках на улицах, об осадном положении на территории университета... Я не мог не восхищаться мужеством студентов, вышедших под полицейские дубинки для того, чтобы сказать \"нет\" современному вандализму.

Через несколько месяцев жизнь свела меня в Лос-Анджелесе с хиппи, которые выступают против войны США во Вьетнаме - поскольку они вообще против всех войн, да и против всего существующего в этом мире.

- А за что же вы? - спросил я одного из хиппи.

- За свободу, - ответил паренек, сидевший на тротуаре, -в любви, политике, в мысли и в акции.

- Это как? - поинтересовался я. Паренек затянулся марихуаной - сигареткой, смешанной с наркотиком, -и ответил:

- А черт его знает...

Перед отъездом в Западный Берлин был принят советским послом в ГДР Петром Андреевичем Абрасимовым. Человек, прошедший всю войну, замечательный дипломат ленинской школы, он дал мне множество добрых, очень полезных советов. (Помощь Петра Андреевича- и тогда, и позже, во Франции, - была воистину неоценимой.)

И вот я перехожу границу ГДР у \"Чек Пойнт Чарли\".

То, о чем я слышал по радио во Вьетнаме, мне сейчас предстоит увидеть воочию.

- Вы спрашиваете, где выставлены фашистские ордена? Я провожу вас, неподалеку открыт специальный магазин.

- Марки с портретом Гитлера? Это рядом, в \"Европейском центре\". Там вообще большой выбор марок с портретами наших национал-социалистских лидеров. Марки отменного качества, печать просто великолепна...

- Как достать грампластинки с речами Гитлера и Геббельса? Хм-хм... Есть, конечно, определенные трудности. Приходится, знаете ли, считаться с ситуацией. Подождите до завтра, я постараюсь все устроить, мой господин.

- \"Майн Кампф\"? Речи Гиммлера? Можно, конечно, и купить, но зачем? В библиотеке это прекрасно систематизировано. Что бы там ни говорили, а это наша история... Театры? Право, не знаю, ведь у меня телевизор. Где провести вечер? В \"Эдеме\", там прекрасный стриптиз. Вообще на Кудаме подобраны прекрасные девицы, цена ерундовая - две марки за вход. Ах, вы про филармонию... Простите, не понял. Но ведь у меня телевизор, я же говорил вам. Музеи? Право, не знаю, туда возят одних американских старух. Интересней бродить по автобазарам: можно дешево купить хорошенькую машинку, которая будет прелестно смотреться возле вашего уютненького коттеджика.

...Я ничего не придумал, приводя эти фразы. Я собрал воедино беседы с четырьмя западноберлинскими буржуа и полубуржуа - с так называемым \"истеблишменом\" - и получился этот диалог. Я спросил одного из этих \"истеблишменов\":

- Как вы относитесь к левому молодежному движению?

- Сволочи, - ответил он, - красные. Проклятые социалисты.

- Зверье, - сказал другой. - Мне не жаль, когда их бьют, жаль только, что бьют их еще мало...

Встретился я и с иным мнением:

- В левом студенческом движении много безответственных хулиганов. Жонглируя социалистическими лозунгами, они - практикой своей - отпугивают людей от социализма...

- В массе своей прекрасные ребята. Они будоражат наш застой, они дерутся против неонацистов, против вьетнамской войны. Пусть у них в голове много каши - объективно они приносят пользу прогрессу, - таким было четвертое мнение.

- Они не могли не появиться. Нацизм, сопровождаемый торжествующей тупостью, национализмом, зазнайством, жестокостью, неуважением к интеллекту, передовому знанию, не мог не породить \"ответного действия\". Наши \"новые левые\" - это стихийный процесс; его участники не понимают еще, что их поступками движет страх перед нацизмом, а не революционные доктрины, - таким было пятое мнение.

...Полмесяца я провел в стенах Свободного университета, в Республиканском клубе, где собираются лидеры Внепарламентской оппозиции, серьезной левой силы; в штаб-квартире Социалистического союза студентов. Споры, полярные мнения, сшибка страстей, убеждений, характеров. Когда вы встречаетесь с нечесаным, босым, в драных джинсах, бородатым юношей, не торопитесь выводить о нем категорическое мнение. Когда он начинает горячо нападать на вас, требуя полной поддержки его идей, не торопитесь считать его ультраболтуном. Послушайте, что он будет говорить вам о нацизме, капитализме, Вьетнаме, Португалии. Давайте научимся выслушивать собеседника, как бы порой он ни загибал влево, не будем торопиться с выводами.

Сижу за столиком кафе со студентом-социологом Клаусом. Мимо по нарядному, самодовольно-сытому, показушному Курфюрстендаму мчатся машины - разноцветные, красивые, раскаленные яростной жарой, похожие на хищных зверей в своей неуемной скорости.

- Вот тут, на углу, - показывает Клаус глазами, - нас начали бить. Они били нас умело, по старинке, как били коммунистов и социал-демократов в тридцать третьем. За что? Мы несли плакаты: \"Мир Вьетнаму\", \"Ами, гоу хоум!\", \"Долой чрезвычайные законы!\", \"Необходимо признать ГДР!\" Мы шли организованно, мы хотели воспользоваться правами, предоставленными нашей демократией. А нас били те, кто расстреливал русских женщин, чешских стариков и еврейских младенцев. Нас били те, которые и сейчас пытаются учить детей, что, мол, русские - это свиньи, нация второго порядка, страна тьмы и болот... - Он горько усмехнулся. - У меня прекрасная, добрая мама. Она родила меня в сорок четвертом, когда отец взрывал Варшаву. Увидев меня после демонстрации, отец сказал: \"Жаль, что мне попадались другие\". Он выбросил в мусорный ящик книги Ленина и Розы Люксембург и сказал, что лишит меня материальной помощи, если я не выкину из головы свои \"красные бредни\", Я ушел из дома. Сейчас, конечно, голодно, но чисто, не чувствуешь себя подонком, который продается за блага.

Около кафе останавливается серо-голубой \"мерседес\". За рулем - холеный красавец с ниточным пробором \"а-ля СС\". Его окликают из кафе, и он улыбчиво и рассеянно делает правой рукой фашистское приветствие.

- Двадцать три года назад они орали \"хайль\", - говорит Клаус, -теперь они вопят: \"Бей красных студентов\". Они чувствуют, что мы не простим им фашизма ни прошлого, ни настоящего.

...На Курфюрстендам опускается ночь. На улицу вышли зазывалы - раздают рекламы ночных кабаков, появились молоденькие девушки с ярко намазанными лицами и \"пустынькой\" в глазах. Все столики в кафе заняты \"истеблишментом\": чинные семьи сражаются друг с другом изыском туалетов, тупым самодовольством и чванливостью. И вдруг рядом с кафе появляются славные бородатые ребята в дырявых джинсах и разношенных кедах. Они раздают листовки, протестующие против агрессии США во Вьетнаме, против чрезвычайных законов. Ах, какой переполох начинается! Как побагровели лица буржуа, как яростно размахивают склеротичными кулачками старушенции в черных кружевах, как немеют лицами молодые торговцы... Ребят обступают молчаливым, душным кольцом. Полиция рядышком. Посмеиваясь, ждет начала потасовки. Но потасовки не вышло: подбежала еще одна группа студентов, пришли на помощь к своим. Они стоят плечом к плечу, их сейчас не сбить. У них сейчас четкая программа, сформулированная в двух этих лозунгах. Мне нравятся эти ребята из СДС.

Спрашиваю Клауса:

- А всегда ваша программа так точна и принципиальна? Всегда ваши лидеры предлагают вам верный путь?

- Не знаю, - ответил Клаус, поднимаясь, чтобы идти к своим. - Я знаю только, что так жить, как живут у нас, в нашем проклятом \"свободном мире\", нельзя. Верный путь? Мы его ищем...

...Штаб-квартира СДС на Курфюрстендам.

Выбитые стекла, мусор на полу, окурки на столах, на стене немецкие, китайские, русские и английские лозунги. Полная мешанина: рядом с плакатом, восхваляющим вандализм \"культурной революции\" Мао, лозунг на русском языке: \"Грамота - путь к коммунизму\".

Знакомлюсь с одним из лидеров ультралевого крыла СДС - Юргеном Хорлеманом. Он литератор, выпустил несколько публицистических книг, помогал в свое время сделать пьесу об американской агрессии. Иссиня-бледный, экзальтированный в своем спокойствии, он сразу же предложил \"агрессивный\" темп беседы. Меня потрясло: с такими тухлыми, стародавними наскоками налетел он на нас, на СССР! Оказывается, мы первый раз \"предали\" Китай в 1927 году. Смешно, конечно, но для порядка спрашиваю:

- Документы? Факты?

Конечно, ни документов, ни фактов у него нет, но он продолжает гнуть свое.

Я вспомнил наш трудный, голодный послевоенный сорок девятый год. Я тогда проходил военную подготовку в Белоруссии. Тысячи семей еще жили в землянках. А по железной дороге один за другим шли эшелоны в Китай: помогать братскому китайскому народу строить заводы, фабрики, электростанции. Мы отрывали от себя, помогая народу Китая. Таковы факты. Хорлеман может их не знать - ему в сорок девятом году было восемь лет...

- И Вьетнам вы предаете, - продолжает Хорлеман.

- Вы были во Вьетнаме?

- Нет.

А стоило бы ему побывать там и посмотреть воздушный бой, хоть один бой, и он бы увидел - вьетнамское небо охраняют советские \"МИГи\", и советские ракеты, и заградительный огонь советских орудий. Стоило бы ему посмотреть дороги Вьетнама - по ним ездят советские машины; заводы Вьетнама - там работают советские станки; реки Вьетнама - там стоят советские понтонные переправы.

- Все равно вы проводите ревизионистскую политику...

Все ясно - знакомые мелодии. Привет Пекину. Скучно. Спорить дальше бесполезно. Смыкаются детали- огромные портреты Мао в квартире Хорлемана - с тем, что он говорит; его утверждения о том, что \"культурная революция - это великое движение революционной молодежи\", со слепыми, яростными нападками на нашу страну.

- Вы клевещете и на наше движение!-продолжает он.

- Мы поддерживаем движение студентов, когда они борются за правое дело, и мы открыто пишем о провокаторах, примазавшихся к движению.

- Значит, Тойфель, который сейчас под судом в Маобите, провокатор?

Я был на этом процессе. Фриц Тойфель, лидер маоистской \"секскоммуны No 1\", сидел со своими приятелями на скамье подсудимых и играл в карты: это был его протест против прокурорского диктата. Настоящие революционеры боролись против диктата буржуазного суда иными средствами. Играть на скамье подсудимых в карты - это больше от балагана, чем от серьезной борьбы.

Редакция газеты \"Экстра-динст\" - орган Внепарламентской оппозиции. Беседую с корреспондентом газеты Мартином Бухгольцем. В прошлом он сотрудник буржуазного \"Абенда\". Порвал с \"желтой\" прессой, ушел в газету, которая выступает против буржуазии, ибо только в социализме он видит будущее мира.

- Все эти ультралевые вредят нам, - сказал Мартин Бухгольц, - все без исключения. Особенно это относится к Фрицу Тойфелю. Если Тойфель и его таинственно-сексуальная коммуна - социализм, то такой социализм, во-первых, никому не нужен, а во-вторых, истинному социализму сильнее всего и вредит. К нашему движению прилипает масса маоистов, троцкистов. Это трудно и плохо для нас. Их провокационная ультралевая болтовня только мешает социалистическим идеям. Положение во Франции доказало это со всей очевидностью. Все увидели, как опасен делу социализма Кони Бендит и иже с ним. Он не просто маоист или троцкист. Он - провокатор...

Я бы для себя сейчас эти понятия не разделял. Эти понятия сейчас стали однозначными.

И снова фоторепортеры, ТВ, журналисты и кинохроникеры кидаются в машины и несутся следом за серыми полицейскими грузовиками к Свободному университету. Там снова баррикады, снова студенты заняли ректорат, снова по громадному парку, примыкающему к учебным зданиям, разбросаны разноцветные листовки, призывающие студенчество продолжать борьбу за реформу высшей школы, за свои права.

Чего требуют студенты? Они хотят, чтобы в университетском сенате, наряду с профессурой и ассистентами, были представлены и студенты.

- Вы думаете, - говорит мне девушка, стоящая возле полицейского кордона, среди профессуры мало мракобесов? Вы думаете, наши учебные программы составлены в соответствии с требованием сегодняшнего дня? Посмотрите, что эти профессора предлагают нам изучать, когда речь заходит об СССР. Мы изучаем ерунду и грязь, мы совсем не знаем правды о том, как вы живете. Если мы войдем в университетский сенат, мы потребуем, чтобы нам читали лекции прогрессивные профессора и чтобы они читали нам правду.

(Я вспомнил Президента Академии искусств Западного Берлина, выдающегося композитора и педагога Бориса Блахера. Он говорил: \"Знаете, а мне по душе эти молодые парни, когда они бунтуют, требуя улучшения преподавания. Я поддержал их, когда они тут, в консерватории, устроили свою забастовку. Их бунт помог некоторым нашим консервативным педагогам по-новому взглянуть на самих себя. Естественно, когда иные юноши выдвигают за образец новой культуры опусы г-на Мао, мне делается смешно и грустно, но это же единичные голоса истериков, это несерьезно\".)

Зимой полиция со студентами не разговаривала. Под улюлюканье озверевшей толпы бюргеров студентов били. Сейчас студентов бить перестали, ибо они доказали свое умение быть стойкими, когда речь идет о высших принципах. Поэтому и полицейские, и туристы, и любопытствующие посторонние жадно прислушиваются к тому, что сейчас говорят студенты. А те говорят молодому полицейскому:

- Вы понимаете, что вы с нами делаете?

- Мы с вами ничего не делаем, - отвечает полицейский. - Мы вас аккуратно выносим из ректората, который вы незаконно захватили.

- А почему мы захватили ректорат?

- Потому что вы хулиганы.

- Мы добиваемся, чтобы твой брат и твоя сестра имели возможность учиться в этом университете наравне с детьми врачей, предпринимателей и чиновников, разве это хулиганство?

- Это, конечно, не хулиганство, - отвечает полицейский, - но зачем же захватывать ректорат? Это непорядок.

С ним продолжают говорить, доказывая и переубеждая. Говорят и с теми, кто стоит поодаль, - с наблюдающими. Некоторые ультралевые лидеры СДС считают, что ни с полицией, ни с прохожими говорить не о чем. Они считают, что есть только одна форма борьбы - драка. Когда ультралевым удается провести эту точку зрения в жизнь, несколько десятков студентов арестовывают и сажают на пару дней в тюрьму.

- Что же, - спросил я одного из ультралевых, - классовой подоплеки в вашей борьбе нет?

- Нет. Рабочий класс стал сейчас самым реакционным классом. (Привет, Маркузе!) Ни о какой классовой пропаганде по отношению к рабочему сейчас говорить не приходится, ибо мы живем в век, который определяют интеллектуалы... Лишь в борьбе мы обретем свое право. (Привет, эсеры!)

- Ерунда, - ответил мне Лотар Пинкаль, один из лидеров АПО Внепарламентской оппозиции. - Это все несерьезные высказывания. Приезжайте к нам в \"ИГ Металл Югендшуле\", на Пихельзев, вы посмотрите, как мы работаем с молодыми металлургами.

Левый социал-демократ, Лотар Пинкаль несколько раз был на грани исключения из партии, несколько раз его хотели снять с поста директора школы \"ИГ Металл Югендшуле\". Сейчас он уезжает во Франкфурт-на-Майне: он получил назначение на пост директора крупного издательства профсоюзов \"Ейуропейше ферлаг\". Его преемником в школе для молодых рабочих остается Манфред Кнопф, в прошлом выпускник этой школы.

- У нас есть подобные \"югендшуле\" профсоюзов в Гамбурге и Франкфурте, рассказывал мне Пинкаль. - Там тоже молодым рабочим читают марксизм, но марксистами их делать не пытаются, а скорее наоборот. Там их учат работать в системе частного предпринимательства, мы же учим их работать против этой системы.

...На берегу красивого озера, в одном из самых фешенебельных районов Западного Берлина, разместилась эта профсоюзная школа для молодых рабочих. За те две недели, что они здесь проводят на семинарах, машинное масло не успевает сойти с их пальцев, но зарядку \"мышлением\" они получают серьезную. Действительно, в школе Пинкаля молодые рабочие проходят программу, которую Штраус не разрешил бы ни в одной школе Западной Германии или Западного Берлина. Я просидел несколько часов на семинаре \"Авторитетное поведение\", который вели два молодых ученых, докторанты Мартин Лаудар и Курт Йоханесен. Они не навязывали своей концепции молодым рабочим, они приглашали их к дискуссии и спорили с ними \"на равных\". Их главная задача заключалась в том, чтобы научить рабочих за то короткое время, что здесь проводят, умению размышлять, сравнивать, оценивать вывод. Здесь делается попытка, например, через анализ взаимоотношений родителей и детей показать, как семья и школа готовят для предпринимателя послушного, трусливого и аккуратного исполнителя.

Хейнц, девятнадцатилетний парень, жарко говорил:

- Мне не нравятся догматы, пропитавшие наши семьи: послушание, сентиментальная воспитанность, кротость. \"Скажи дяде спасибо\" - эта ужасная фраза скрывает в подоплеке трусость родителей: богатый дядюшка, если его не поблагодарить, впредь не принесет подарков юному отпрыску. Ребенка следует воспитывать искренним, а не приспособленцем...

- Вообще родители в наш век не могут быть авторитетами, - вторит ему другой парень. Мартин Лаудар чуть улыбается.

- Когда отец запрещает ребенку переходить дорогу на красный свет, может быть, все-таки он разумно авторитетен? Может быть, отделим авторитет дутый от авторитета реального?

...Ведущие семинар докторанты постепенно уводят ребят от частных вопросов к темам классовым. Исподволь молодой рабочий ФРГ и Западного Берлина втягивается в политику, но не через голый, крикливый лозунг или бессмысленную драку на улице, а через знакомство с марксистской мыслью. Ребят в школе Пинкаля \"вводят\" в политику, которая не может быть внеклассовой. Участие рабочих в новом движении - вопрос вопросов возможного успеха. Пока что рабочие Западного Берлина далеко не всегда поддерживают студентов. Отчего так?

...Меня пригласили выступить в Восточноевропейском институте. Созданный в самые душные годы \"холодной войны\", этот институт и сейчас готовит наших врагов, а отнюдь не объективных ученых. Хороши \"объективные\" специалисты по \"русскому вопросу\", которые ничего не слыхали о Паустовском, Симонове, Думбадзе, Айтматове, Твардовском, Бондареве, Гамзатове, Леонове! Хороши же \"кремленологи\", которые ничего не знают о Дубинине, Александрове, Капице, Тамме, Алиханове! Именно в этом институте, заботливо опекаемом и американской и боннской разведками, особенно сильны позиции ультралевых. Одна девица во время дискуссии сказала мне:

- Единственный путь, который сейчас остался, чтобы ввергнуть рабочих в революцию, - это экспроприировать их, отнять у них дом, машину, заработок.

Девица называет себя \"настоящей революционеркой-коммунисткой\", она на словах яростно бранит капиталистов, всяческих \"бумажных тигров\", и особенно зло - \"современных ревизионистов\", то бишь нас.

Я заметил, что наиболее подготовленная для маоистских теорий почва, как правило, находится в самых грязных антисоветских клоаках. Происходит очевидное смыкание ультраправых с ультралевыми: от теорий \"экспроприации рабочего\", которые выдаются \"кремленологами\" за \"социалистические\", любой здравомыслящий, серьезный рабочий шарахнется, как черт от ладана. И правильно, между прочим, сделает, потому что теории эти никакого отношения к социализму не имеют. А теории эти гуляют по Западному Берлину. Это явно провокаторские теории, и буржуазная пресса всячески их рекламирует, вдалбливая в голову рабочим, что это и есть та программа, с которой к ним идут все студенты.

Встретился в Республиканском клубе с доктором Клаусом Мешкатом, теоретиком и одним из лидеров \"умеренных\" во Внепарламентской оппозиции. Мы с ним расходимся по многим вопросам, но я вижу, что Мешкат не идет на поводу у демагогов, а ищет свою правду.

- Конечно, нелепо переносить опыт Мао на Европу вообще и на Западный Берлин в частности. Тойфель и его коммуна перестали быть серьезным объектом для социологического изучения, это уже фокусы. В Китае я не был, но мне удалось посетить Албанию. Это угнетающая картина. Запуганные люди, шарахающиеся друг от друга. Мы там чувствовали себя под постоянным надзором даже во сне. Естественно, только слепцы могут закрывать глаза на опыт СССР. Вы были первыми, кто сверг капитализм, вы первыми начали эксперимент, и в вашем опыте много позитивного.

Говорим о той общности позиций, которая нас объединяет.

- Наше общее отношение к ситуации во Вьетнаме, борьба против колониализма, борьба против неонацизма, признание Западом ГДР - без этого трудно строить реальную политику в мире.

Что ж, достаточно широкое поле общности с доктором Мешкатом. Дискутируя проблемы, Мешкат не \"машет руками\" и не белеет лицом. Он ищет свою правду. Путь к ней может быть долгим, но мне верится, что доктор Мешкат со своей дороги не свернет.

Один из лидеров органа Студенческого самоуправления, АСТА, \"коллега\" Кадрицки только что окончил университет и приглашен на кафедру социологии ассистентом. Его здесь также считают \"серьезным левым\".

- Надо понять студенчество, - говорит он мне, - которое задыхается в наших условиях тупой сытости, алчности и эгоизма. Надо понять молодежь, которая видит элементы возрождающегося нацизма. Надо понять студентов, которые великолепно знают историю, когда страну пытаются причесать под одну гребенку, на каждого завести дело в секретной полиции и безнаказанно записать на пленку телефонный разговор с друзьями. Разве не понятно, что все это вызывает гневный протест думающих интеллигентов? Много ошибок? Естественно. Не ошибается лишь тот, кто бездействует. Конечно, насильственная пересадка опыта Мао с его \"культурной революцией\" может лишь скомпрометировать наше общее дело. Вообще сейчас намечается ось \"Пекин - Бонн\". Это уже не далекая наметка - Франц Йозеф Штраус спит и видит альянс с Мао против Москвы. Кому в таком случае выгодна идея компрометации идей научного социализма? Нашим реваншистам? Конечно. Но отчего же тогда в этом так помогают нашим \"ястребам\" маоисты? Или это выгодно пекинским лидерам в такой же мере, как и здешним неофашистам?

Есть среди \"новых левых\" особая категория схоластов-спорщиков, которые готовы проводить дни и ночи в жарких дискуссиях по поводу далекого будущего и столь же далекого прошлого. Проблемы настоящего волнуют их значительно меньше.

Схоласты из левого студенческого движения великолепно умеют выстраивать \"концепцию отрицания\". Многие ребята во время споров оперируют \"конечными\" положениями Маркса и Энгельса, Ленина и Розы Люксембург. Они знают вывод, но они не изучали систему доказательств. А если к марксизму относиться как к заскорузлой догме, как к некоему фармакологическому справочнику готовых рецептов, - тогда незачем кашу варить. Если же относиться к марксизму серьезно, как к философской доктрине, -тогда это кладезь, где можно черпать темы для раздумий: и по поводу сумятицы \"настоящего\", и о перспективах \"будущего\", и о \"прошлом\" - стараясь найти ему точную и объективную оценку.

Каждый раз, когда я заводил разговор с моими собеседниками из Внепарламентской оппозиции о необходимости кооперации молодежного движения с рабочим классом, я наталкивался на однозначный программный ответ, впрочем совершенно бездоказательный.

- Вы неправомерны в своих требованиях по поводу объединения нашего движения с движением пролетариата, - говорил мне аспирант социологического факультета Герман Крас. - Я совершенно согласен с руководителями американской \"Ассоциации студентов за демократическое общество\", когда они утверждают, что студенчество сейчас - один из ведущих составных элементов пролетариата, подчас авангард пролетариата, поскольку у студентов нет постоянного дохода, нет, как правило, частной собственности, студент лишен политических прав в университетах, и - плюс к тому- во многих странах он вообще лишен права голоса. Чем же мы не пролетарии? Мы также проводим десять, двенадцать, а то и четырнадцать часов за нашим \"станком\" - партой, столом в лаборатории, библиотеке.

Джек Лондон

Беседую с адвокатом Хорстом Маллером. Высокий парень, несколько картинный; очень красив, элегантен, великолепный оратор. Сейчас Хорст Маллер защищает в суде \"секскоммуну No1\", созданную ультралевым Тойфелем. Маллер также один из популярнейших лидеров Внепарламентской оппозиции, но - в отличие от Мешката ее ультралевого крыла.

Женское презрение

Он поигрывает ключом от своего автомобиля, раскручивая цепочку на длинном и тонком, чуть сплющенном указательном пальце, и говорит мне:

I

- Мы кардинально расходимся с нашими американскими коллегами по революционному движению в одном пункте: среди их левой молодежи главная догма\"любовь к ближнему\". Американские коллеги считают, что в человеке изначально заложено естественное стремление к любви. Капитал, феодалы, рабовладельцы- все они кроваво подавляли естественно заложенное человеческое изначалие - желание любви. \"Следовательно, - говорят американские коллеги, - лишь недостаток любви в обществе - причина всех зол современного мира\". Поэтому они надевают майки, на которых краской, выпускаемой корпорацией \"Дюпон\", выведено: \"Люби, а не воюй\". Где-то, кстати говоря, они идут рядом с проблемой, потому что за океаном сейчас как никогда ощущается всеобщая потребность в любви. Это естественная контрмера против жестокости и духа голой наживы. Но мы, которые знаем, что такое нацизм, - мы считаем, что \"путь любви\" не принесет мира и разумной справедливости в наш трудный мир. Мы считаем, что любовь индивида, сталкиваясь с концепциями государства, обречена на гибель и деградацию. Государственные институты теперь высоко преуспели в овладении \"техникой подавления\": помимо слезоточивых газов, резиновых дубинок, а при надобности и пулеметов, танков, бронетранспортеров- у них есть мораль, возведенная в \"ранг\" уголовного кодекса.

Случилось так, что Фреда и миссис Эппингуэлл столкнулись. Надо сказать, что Фреда была молодая танцовщица, гречанка, по крайней мере она хотела, чтобы ее считали гречанкой, но для многих этот вопрос оставался неясным, так как классические черты Фреды казались слишком энергичными, а в иные, правда редкие, минуты в глазах ее вспыхивали дьявольские огни, что вызывало еще больше сомнений в ее национальности. Лишь немногие — и только мужчины — удостоились видеть это, но тот, кто видел, уже не забудет до конца жизни. Сама Фреда ничего не рассказывала о себе, и в ее спокойные, светлые часы и вправду казалось, что в ней есть что-то эллинское. Во всем крае от Чилкута до Сент-Майкла не было мехов более роскошных, чем у Фреды, и ее имя не сходило с мужских уст. А миссис Эппингуэлл была женой капитана, тоже звездой первой величины, и орбита ее охватывала самое избранное общество Доусона — то, которое непосвященные прозвали «кликой службистов». Ситка Чарли однажды путешествовал на собаках вместе с миссис Эппингуэлл — в год жестокого голода, когда жизнь человека стоила дешевле чашки муки, — и он ставил эту женщину выше всех других. Ситка Чарли был индеец; он судил со своей, примитивной точки зрения; но в поселках, расположенных неподалеку от Полярного круга, слову его верили и приговор его не оспаривали.

Тысячелетия общественного развития отчуждают в буржуазные кодексы законов абстрактно верные, но по сути своей порочные заповеди. \"Не укради\" - главное, что вдалбливают в головы детей родители - и рабочий-папа, и мама-интеллигент. Но ведь их-то самих капитал всю жизнь обворовывал. И это беззастенчивое воровство было освящено заповедью; \"Возлюби ближнего своего\".

Когда мы начинаем в открытую говорить, что мораль добра служит практике зла, на нас немедленно обрушиваются дубинки полиции. Поэтому мы и считаем, что сначала необходимо уничтожить мораль прогнившей буржуазии и разрушить - по камням - Систему, которая существует у нас. Никакой парламентской борьбы, это ерунда! Насилие - вот наш ответ на диктатуру империализма.

- Значит, - спрашиваю я, - только винтовка, только баррикада? Легальные методы борьбы вы исключаете?

Обе эти женщины были неотразимыми завоевательницами и покорительницами мужчин — каждая в своем роде. Миссис Эппингуэлл правила в своем собственном доме и в Казармах, набитых младшими сыновьями знатных семейств, а также в высших кругах полиции, администрации и суда. Фреда правила в городе; но мужчины, подвластные ей, были все те же представители чиновничьего общества, которых миссис Эппингуэлл поила чаем и кормила консервами в своем бревенчатом доме на склоне горы. Эти две женщины были так же далеки одна от другой, как Северный полюс от Южного; и хотя они, вероятно, слышали кое-что друг о друге, а может быть, и хотели узнать побольше, но никогда не высказывали этого желания. И жизнь текла бы спокойно, если бы не появилось новое лицо — некая очаровательная экс-натурщица, прибывшая в Доусон по первому льду на превосходных собаках и в ореоле космополитической репутации. Венгерка, с нашумевшим и звучным именем, Лорэн Лиснаи ускорила начало сражения, и по ее вине миссис Эппингуэлл спустилась со своего горного склона и проникла во владения Фреды, а Фреда, со своей стороны, покинула город, чтобы посеять смятение и замешательство на губернаторском балу.

- Бесспорно, - отвечает Хорст Маллер. - Легальные методы борьбы сейчас нецелесообразны. В конце концов, человеку отпущено пятьдесят лет здоровой, целенаправленной жизни, и эти годы нужно отдать борьбе. Да, вы правы винтовке и баррикаде.

- Вы предоставляете возможность рабочим участвовать в такой борьбе?

События эти для Клондайка, пожалуй, — уже история, но лишь очень немногие в Доусоне знали их подоплеку; а кто не знал, тот не мог понять до конца ни жену капитана, ни гречанку-танцовщицу. И если теперь все имеют возможность их оценить по достоинству, то это заслуга Ситки Чарли. Главные факты предлагаемого повествования записаны с его слов. Трудно допустить, что сама Фреда удостоила бы своей откровенностью какого-то бумагомарателя или что миссис Эппингуэлл соблаговолила бы рассказать о том, что произошло. Возможно, конечно, но маловероятно.

- А меня не интересуют рабочие. Меня интересует процесс. Меня, кстати, не интересуют и студенты, меня интересует лишь материал борьбы. Каждый и умирает в одиночку, и в одиночку живет. Если хотите, лишь звериный индивидуализм единственная гарантия объединения индивидов в мощную, целенаправленную силу. А то, что вы говорите о рабочих... Знаете, я согласен с Маркузе: сейчас уже не страшен жандарм. Нас приучили к боли, мы теперь знаем, что такое удар дубинки. Страшен полицейский, который втиснут в умы и сердца человечества. Наши люди знают, что они обязаны выплатить взнос за свой коттедж, за новый автомобиль с кондиционером, за цветной телевизор. Жизнь рабочего посвящена только этим целям. Капитализм отринул его от классовой борьбы.

- Погодите, - спрашиваю я, - ну, а как же объяснить майские события во Франции, забастовочное движение в Италии, борьбу докеров в Великобритании, классовые схватки в Штатах?

II

Маллер морщится:

- Это частные проявления процесса.

Флойд Вандерлип был, по-видимому, сильным человеком. Его не смущали ни тяжелая работа, ни грубая пища, судя по рассказам о первых годах его жизни. В опасности он был настоящий лев, и когда ему однажды пришлось сдерживать натиск пяти сотен изголодавшихся людей, он смотрел на сверкающий прицел своего ружья с таким хладнокровием, какое мало кто способен сохранить в подобную минуту. Была у него одна слабость, но, порожденная в сущности избытком силы, она, следовательно, вовсе не была слабостью. Все свойства его характера были ярко выражены, но плохо уравновешены. И вот получилось так, что, хотя Флойд Вандерлип был от природы влюбчив, но влюбчивость дремала в нем в течение всех тех лет, когда он питался только олениной и вяленой рыбой и рыскал по обледенелым хребтам в поисках сказочных золотых россыпей. Когда он, наконец, поставил угловой столб и центральные вехи на одном из богатейших золотоносных участков Клондайка, влюбчивость его стала просыпаться; когда же он занял надлежащее место в обществе как всеми признанный король Бонанзы, она проснулась совсем и овладела им. Тут он внезапно вспомнил об одной девушке, оставшейся в Соединенных Штатах, и проникся уверенностью, что она его ждет и что жена — очень приятное приобретение для мужчины, который живет на несколько градусов севернее шестьдесят третьего градуса северной широты. Итак, он сочинил надлежащее послание, присовокупил к нему аккредитив на сумму, достаточную для покрытия всех расходов невесты, включая покупку приданого и содержание компаньонки, и послал все это в адрес некоей Флосси. Флосси? Нетрудно было догадаться, что она собой представляет. Так или иначе, послав письмо, он выстроил удобный домик на своем участке, купил дом в Доусоне и сообщил знакомым о том, что скоро женится.

(Я заметил, что, когда моим собеседникам-схоластам задаешь конкретный вопрос, они отмахиваются от него, отделываются обтекаемой ильфо-петровской формулировкой: \"Я сказал это не в интересах правды, а в интересах истины!\")

Маллер жадно затянулся.

Тут-то и сказалась неуравновешенность Флойда. Ждать невесту было скучно, и сердце, которое так долго дремало, не соглашалось ни на какие отсрочки. Флосси должна была скоро приехать, но Лорэн Лиснаи уже приехала. И дело заключалось не только в том, что Лорэн Лиснаи уже приехала, но и в том, что ее международная известность несколько поизносилась и Лорэн была теперь уже не так молода, как в те времена, когда позировала в студиях венценосных художниц-любительниц, а кардиналы и принцы оставляли в ее передней свои визитные карточки. Да и денежные ее дела были расстроены. Пожив в свое время полной жизнью, она теперь задумала атаковать короля Бонанзы, богатство которого было так велико, что не укладывалось в шестизначное число. Как заслуженный вояка, устав от долгих лет службы, ищет спокойного местечка, так и она приехала на Север, чтобы выйти замуж. И вот однажды она бросила взгляд на Флойда Вандерлипа, когда он покупал для Флосси столовое белье в лавке Компании Тихоокеанского побережья, и этот взгляд сразу все и решил.

- Ничего, только погодите... - продолжал он. - Я знаю - вы не верите нам, но пройдет года два-три - и о нас заговорит мир. Мы перевернем здешнее болото всеобщей спячки. В конце концов, нужно лишь начать революцию. Цели выяснятся сами по себе - рано или поздно. Главное - разрушить. Созидание придет как естественное продолжение разрушения. И нет смысла обмахивать лицо надушенным кисейным платочком: я убежден, что революционная политика обязана быть криминальной.

Холостяку прощают многое такое, что общество немедленно поставит ему на вид, если он опрометчиво свяжет себя семейными узами. Так случилось и с Флойдом Вандерлипом. Скоро должна была приехать Флосси, и потому, когда Лорэн Лиснаи промчалась по главной улице на его собаках, это вызвало разговоры. Когда в Доусоне появилась некая журналистка — корреспондент газеты «Звезда Канзас-сити», Лорэн ее сопровождала и смотрела, как та фотографирует золотые прииски Вандерлипа на речке Бонанзе и как рождается очерк о них объемом в шесть газетных столбцов. В те дни обеих дам угощали царскими обедами в доме, выстроенном для Флосси, за столом, который был покрыт скатертью, купленной для Флосси. Начались визиты, прогулки, пирушки, — кстати сказать, ничуть не выходившие из рамок благопристойности, — и вот мужчины начали резко осуждать все это, а женщины ехидствовать. Только миссис Эппингуэлл ничего не хотела слышать. До нее, правда, доходил отдаленный гул сплетен, но она была склонна верить хорошим отзывам о людях и не слушать дурных, а потому и не обращала внимания на сплетни.

Говорит он убежденно, спокойно, иногда жестко, иногда улыбчиво; лучи солнца, пробиваясь сквозь жалюзи маленького бара, где мы сидим, режут его лицо резкими черно-белыми линиями.

Иное дело Фреда. У нее не было оснований жалеть мужчин, но в силу каких-то причуд сердце ее тянулось к женщинам… к женщинам, жалеть которых у нее было еще меньше оснований. И вот сердце Фреды потянулось к Флосси, уже начавшей свой долгий путь на суровый Север, где ее, быть может, и не ждали больше. Застенчивая, привязчивая девушка, с хорошенькими пухлыми губками немного вялого рта, с пушистыми светлыми волосами, с глазами, в которых сияло непритязательное веселье и бесхитростная радость жизни, — вот какой Фреда рисовала себе Флосси. Но ей представлялась и другая Флосси — с посиневшим от мороза, укутанным до самых глаз лицом, устало бредущая за собаками. И вот однажды во время танца Фреда улыбнулась Флойду Вандерлипу.

(Спустя три года Маллер будет арестован полицией на конспиративной квартире \"РАФ\", организации, созданной Ульрикой Майнхоф и Андреасом Бадером, \"Роте арме франкцион\" - \"Красная армия действия\". Он будет в рыжем парике, в черных очках, с фальшивым паспортом. Полицейские наденут на него наручники и посадят в тюрьму Маобит. Его будут пытаться и выкрасть из тюрьмы на мини-вертолете, однако спасти его не удастся.)

Немного найдется на свете мужчин, которых не взволновала бы улыбка Фреды. И Флойд Вандерлип не принадлежал к их числу. Благосклонность очаровательной экс-натурщицы Лорэн Лиснаи заставила его взглянуть на себя по-новому, а расположение гречанки-танцовщицы подтвердило эту переоценку, — он почувствовал себя «интересным мужчиной». Очевидно, думал он, у него есть какие-то глубоко скрытые достоинства, которые обе женщины подметили. Сам он хорошенько не знал, что это за тайные достоинства, но у него было смутное ощущение, что они существуют, и Флойд возгордился. Мужчина, способный заинтересовать двух таких женщин, не может быть заурядным человеком. Когда-нибудь, думал он, на досуге он попробует разобраться в этих своих достоинствах, но пока что он просто возьмет то, что ему даруют боги. И тут во Флойде закопошилась мелкая мыслишка: да чем же, черт побери, приглянулась ему Флосси? И он стал горько раскаиваться в том, что вызвал ее. Конечно, о женитьбе на Фреде не может быть и речи. Прииски его — самые богатые на Бонанзе, он занимает видное положение в обществе и несет перед ним некоторую ответственность за свои поступки. А вот Лорэн Лиснаи — это как раз такая женщина, какая ему нужна. Она когда-то жила широко; она может стать достойной хозяйкой его дома и придать блеск его долларам.

...Итак, кто же выгадал от создания ультралевой \"Красной армии\"? Выиграли \"наци в белых рубашках\". Аксель Шпрингер, в частности, нажил на созданной идеями Маллера \"РАФ\" огромный политический капитал. \"Вот они, эти левые, вот он, их коммунизм! Чего они хотят? Крови они хотят, эти длинноволосые, крови и анархии!..\"

Но Фреда улыбнулась ему и продолжала улыбаться, и он стал проводить много времени в ее обществе. И вот в один прекрасный день она тоже пронеслась по главной улице на его собаках, а экс-натурщица призадумалась и во время следующей встречи с Флойдом Вандерлипом ослепила его рассказами о своих принцах и кардиналах и анекдотами из придворной жизни, в которых действующими лицами были короли, аристократы и она сама. Кроме того, она показала ему письма на элегантной бумаге, которые начинались обращением «моя милая Лорэн», кончались словами «любящая вас» и были подписаны именем некоей ныне здравствующей и царствующей королевы. А он в душе удивлялся, как это столь высокая особа снисходит до того, чтобы потратить хоть минуту на разговоры с ним. Но она вела игру умно, сравнивала его со всеми этими знатными призраками, которые по большей части были плодом ее воображения, и сравнивала так, что сравнения оказывались в его пользу, а у Флойда Вандерлипа голова шла кругом от восхищения самим собой и жалости ко всему миру, который так долго не замечал его достоинств. Фреда действовала более искусно. Если она кому-нибудь льстила, никто об этом не догадывался. Если ей приходилось унижаться, никто не замечал ее унижения. Если мужчина чувствовал ее благосклонность, то это чувство внушалось ему так тонко, что он при всем желании не мог бы сказать, почему и как оно у него возникло. Итак, Фреда все больше завораживала Флойда Вандерлипа и каждый день каталась на его собаках.

И начинают шпрингеровские газеты на все лады передавать историю, как Андреас Бадер поджег магазин во Франкфурте-на-Майне, как он был арестован, а в мае семидесятого года - с перестрелкой, по рецептам гангстерских фильмов, освобожден из западно-берлинской тюрьмы Маобит. С тех пор организация \"РАФ\", руководимая \"практиками революции\" Бадером и Ульрикой Майнхоф, вдохновляемая теорией Хор-ста Маллера, занималась тем, что грабила банки и сберкассы в Западном Берлине, похищала документы в Эссене и чистые бланки в государственных учреждениях Франкфурта.

И тут-то миссис Эппингуэлл совершила ошибку. О Флойде Вандерлипе стали говорить все громче и определеннее, сплетая его имя с именем танцовщицы, и все это дошло до миссис Эппингуэлл. Она тоже представила себе, как Флосси теперь час за часом бредет в мокасинах по бесконечному пути, и вот Флойда Вандерлипа стали приглашать на чашку чая в дом на горном склоне, и приглашать часто. У него прямо дух захватило, и он опьянел от самолюбованья. Никогда еще мужчина не становился жертвой подобного коварства. Три женщины боролись за его душу, пока четвертая шла, чтобы предъявить свои права на нее. И какие три женщины!

При этом Хорст Маллер утверждает: \"Мы, наша \"Красная армия действия\"-детонатор революционного взрыва\".

Но расскажем о миссис Эппингуэлл и ее ошибке. Миссис Эппингуэлл сначала осторожно поговорила обо всем с Ситкой Чарли, у которого гречанка однажды купила собак. Но миссис Эппингуэлл не называла имен. О женщине, которой увлекся Флойд Вандерлип, она сказал только: «Эта… э… ужасная особа», а Ситка Чарли повторил: «Эта… э… ужасная особа», подразумевая экс-натурщицу. И он согласился с миссис Эппингуэлл, что очень дурно со стороны женщины отбивать жениха у невесты.

Этим он оправдывал грабежи, как \"зачет в освоении тактики революционной борьбы\".

— Ведь она девочка, Чарли, — сказала миссис Эппингуэлл, — наверное, совсем еще молоденькая. И вот она приедет на чужбину и очутится тут совсем одна, без единого друга. Нам надо что-то предпринять.

К чему все это привело? Западногерманский обыватель повернулся к Шпрингеру. Он начал смотреть на бульварные, антикоммунистические и антисоветские листки этого неонациста как на труды истинного \"защитника прав человека\".

Ситка Чарли обещал помочь и ушел, раздумывая о том, что за скверная баба эта Лорэн Лиснаи и как благородны миссис Эппингуэлл и Фреда, если они принимают близкое участие в судьбе какой-то неведомой им Флосси.

(Я читал через три года после встреч с Маллером шпрингеровские газеты, которые рассказывали об операции \"Кора\", когда более трех тысяч агентов полиции с вертолетами, собаками, мотоциклами и бронетранспортерами, вооруженные автоматическими пулеметами и пистолетами, прочесывали город, арестовывая всех, на кого пало подозрение в принадлежности к \"РАФ\". И эта организация была разгромлена.

Надо сказать, что миссис Эппингуэлл была женщина с открытой душой. Ситка Чарли однажды шел с ней через Горы Молчания и потом прославил ее своими рассказами об ее ясном, испытующем взгляде, ясном, звучном голосе и совершенной искренности и прямоте. Губы ее как-то сами собой складывались для приказания, и она привыкла всегда говорить начистоту. Но с Флойдом Вандерлипом она на это не решалась, так как узнала ему цену; зато она не побоялась спуститься в город к Фреде. Она спустилась с горы среди бела дня и подошла к дому танцовщицы. Миссис Эппингуэлл и ее муж, капитан, стояли выше пустых пересудов. Она сочла необходимым увидеть эту женщину и поговорить с нею и не находила в этом ничего зазорного. И вот она целых пять минут простояла в снегу, на шестидесятиградусном морозе, перед домом молодой гречанки, ведя переговоры с горничной, после чего имела удовольствие выслушать, что ее не впустят в этот дом, и вернулась к себе на гору, в гневе переживая оскорбление, которое ей нанесли. «Кем она себя считает, эта женщина, что отказывается принять меня?» — спрашивала себя миссис Эппингуэлл. Можно было подумать, что они переменились местами, что миссис Эппингуэлл — простая танцовщица, которую жена капитана не захотела принять. А ведь приди Фреда к ней на гору, — все равно с какой целью, — она, миссис Эппингуэлл, радушно приняла бы ее, и они посидели бы вместе у камина, как равная с равной, и поговорили бы просто, как женщина с женщиной. Она нарушила общепринятые условности и унизила себя, но к подобным нарушениям она относилась не так, как другие женщины, которые жили внизу, в городе. А теперь ей было стыдно, что она сама подвергла себя такому посрамлению, и в душе она осуждала Фреду.

Бадера и Ульрику Майнхоф арестовали по доносу их же друзей. Схема, придуманная Хорстом Маллером в шестьдесят восьмом году, когда мы проводили с ним в баре республиканского клуба долгие вечера в яростных , непримиримых спорах, обернулась трагедией для многих левых студентов на Западе.

Но Фреда этого не заслуживала. Миссис Эппингуэлл снизошла до встречи с ней, отщепенкой, однако Фреда, строго соблюдавшая традиции своего прежнего положения, не допустила этой встречи. Она готова была боготворить такую женщину, как миссис Эппингуэлл, и не было бы для нее большей радости, чем принять ее в своем доме и посидеть с нею — просто посидеть, хоть часок, но она уважала миссис Эппингуэлл и уважала себя, которую не уважал никто, — и это помешало ей уступить своему самому горячему желанию.

Когда человек оправдывает бандитские действия светлым идеалом революции, тогда он становится предателем революции - хочет он того или нет.)

Беседую с лидерами ультралевого СДС. Занятно - они сейчас начали поднимать голос против своего теоретика, профессора Герберта Маркузе. Почему?

Она еще не совсем опомнилась от недавнего визита миссис Мак-Фи, жены священника, обрушившейся на нее с целым вихрем увещеваний и угроз, и просто не могла представить себе, чем вызван визит жены капитана. Она не знала за собой никакой особенной провинности, и уж, конечно, женщина, стучавшаяся на этот раз в ее двери, не думала о спасении ее души. Так зачем же она приходила? Как ни велико было вполне законное любопытство Фреды, она ожесточилась сердцем, гордая, как горды те, кому гордиться нечем, и теперь вся дрожала в своей комнате, как девушка после первой ласки возлюбленного. Если миссис Эппингуэлл страдала, поднимаясь к себе на гору, то и Фреда страдала, лежа ничком на кровати, молча, с сухими глазами и пересохшими губами.

Оказывается, выступая в Западном Берлине перед студентами, Маркузе сказал:

- Я знаю Руди Дучке и его друзей из СДС. Они много работали, чтобы соединить теорию, с практикой. Они работали над этим не месяцы, а восемь долгих лет. Так же интенсивно работали \"разгневанные студенты\" во Франции, но создали ли они своей практикой базу для солидной теории? У меня такого впечатления не создалось.

Миссис Эппингуэлл хорошо знала человеческую природу. Она стремилась понять все в жизни. Ей было нетрудно отойти от мироощущения цивилизованных людей и посмотреть на вещи с точки зрения дикаря. Она понимала, что у голодного пса и голодающего человека есть нечто общее, и могла предугадать поступки того и другого в сходных обстоятельствах. Для нее женщина всегда оставалась женщиной, все равно, была ли она одета в царскую порфиру, или в отрепья нищенки; а Фреда была женщина. Миссис Эппингуэлл не удивилась бы, если бы ее впустили в дом танцовщицы и встретили как равную; не удивилась бы и в том случае, если бы ее приняли с показной надменностью женщин, лишенных истинной гордости. Но то, что произошло, было неожиданно и неприятно. Значит, она не поняла точки зрения Фреды. И хорошо, что не поняла. Есть такие точки зрения, которые можно понять, лишь пройдя через тяжкие муки самоуничижения, и, конечно, лучше для мира, что женщины, подобные миссис Эппингуэлл, не могут понять все. Нельзя понять, что значит испачкаться, не погрузив руки в густой деготь, а он очень липкий; однако многие охотно проделывают этот эксперимент. Впрочем, все это несущественно, если не считать того, что миссис Эппингуэлл огорчилась, а молодая гречанка воспылала к ней еще большей любовью.

Когда кто-то из слушателей спросил Маркузе, не перешагнули ли западноберлинские студенты в своих акциях установленные философом теоретические и тактические рамки, он, подумав, ответил:

III

- Возможно, и перешагнули. Студенты выступают очень резко, ибо они потеряли надежду. Безнадежность может быть мотором эффективных политических акций. Негры в американских гетто сжигают свои собственные дома. Это не революционная акция, это выражение безнадежности...

И так все шло в течение месяца: миссис Эппингуэлл старалась уберечь Флойда Вандерлипа от чар греческой танцовщицы, пока не прибудет Флосси; Флосси преодолевала милю за милей своего томительного пути; Фреда изо всех сил боролась с экс-натурщицей; экс-натурщица напрягала каждый свой нерв, чтобы завладеть добычей; а Флойд Вандерлип, весьма довольный собой, сновал между ними, как челнок, воображая себя вторым Дон Жуаном.

А когда в конце встречи его спросили, чего же следует ожидать в будущем, Маркузе с горечью ответил:

Он сам был повинен в том, что Лорэн Лиснаи, наконец, подцепила его. Пути мужчины к сердцу женщины подчас настолько удивительны, что их нелегко понять; но пути женщины к сердцу мужчины уж вовсе непостижимы; а значит, неосторожен был бы пророк, осмелившийся предсказывать, как развернутся события в жизни Флойда Вандерлипа в течение ближайших суток. Быть может, он был увлечен экс-натурщицей потому, что она была красивым животным; быть может, она пленила его воображение своей старосветской болтовней о дворцах и принцах, во всяком случае она ослепляла его, человека, жизнь которого сложилась в дикой глуши, и он, наконец, поддался на ее уговоры спуститься вместе с ней по Юкону и под шумок обвенчаться на Сороковой Миле. Придя к этому решению, он купил собак у Ситки Чарли, — когда путешествует такая женщина, как Лорэн Лиснаи, одной упряжкой не обойдешься, — а затем уехал в верховья Бонанзы, чтобы сделать распоряжения по надзору за приисками на время своего отсутствия.

- В настоящее время нельзя ожидать ничего иного, кроме больших манифестаций.

Он сказал об этом студентам, которые ищут выхода из тупика - морального, политического, экономического.

Он объяснил, но довольно туманно, что собаки нужны ему для подвоза бревен с лесопилки к рудопромывальным желобам, и тут-то Ситка Чарли и проявил свою смекалку. Он согласился достать собак к указанному числу; но как только Флойд Вандерлип отбыл в верховья Бонанзы, Чарли в большом волнении прибежал к Лорэн Лиснаи. Известно ли ей, куда уехал мистер Вандерлип? Он, Ситка Чарли, обязался поставить этому джентльмену большую партию собак к определенному числу, но бессовестный торговец немец Майерс заранее скупил всех собак и теперь придерживает их. Ему, Ситке Чарли, необходимо увидеться с мистером Вандерлипом и сообщить, что по вине бессовестного немца он на целую неделю запоздает с поставкой собак. Так она знает, куда он уехал? Вверх по Бонанзе? Прекрасно! Ситка Чарли немедленно бросится вдогонку и предупредит его, что, к сожалению, вышла задержка. Как она сказала? Собаки потребуются мистеру Вандерлипу в пятницу вечером? Их обязательно надо доставить к этому времени? Вот незадача! Но всему виной бессовестный немец — это он взвинтил цены. Они вскочили до пятидесяти долларов за собаку, и если Ситка купит их так дорого, он потерпит убыток. Ведь неизвестно, согласится ли мистер Вандерлип заплатить дороже, чем было условлено. Она уверена, что согласится? И, как друг мистера Вандерлипа, она даже сама доплатит разницу? Он ничего не будет иметь против? Очень любезно с ее стороны так защищать его интересы. Итак, в пятницу вечером? Прекрасно! Собаки будут.

Он сказал это ребятам, которые выходят на манифестации чуть не каждую неделю. Это хорошо, когда \"внове\", а если это стало привычной каждодневностыо?..

- Мы убедились, - сказал мне Юрген Хорлеман, - теперь нам нужны другие учителя...

Час спустя Фреда узнала, что бегство влюбленных назначено на пятницу; узнала также, что Флойд Вандерлип уехал в верховья Бонанзы, а значит, руки у нее связаны. В пятницу утром приехал по льду Деверо, правительственный курьер, доставлявший депеши от губернатора. Вместе с депешами он привез вести о Флосси. Он проезжал мимо ее стоянки на Шестидесятой Миле, сказал он; люди и собаки в хорошем состоянии, и Флосси, несомненно, приедет в субботу. Услышав это, миссис Эппингуэлл почувствовала большое облегчение. Флойд Вандерлип сейчас далеко, в верховьях Бонанзы, думала она, и, раньше чем гречанка успеет снова протянуть к нему руки, его невеста будет уже здесь. Но в тот же день громадный сенбернар миссис Эппингуэлл, доблестно оборонявший переднее крыльцо, подвергся нападению десятка изголодавшихся в дороге, рыщущих в поисках пищи собак, которые сшибли его с ног. В течение полминуты он был погребен под грудой косматых тел, пока его не высвободили двое здоровенных мужчин, вооруженных топорами. Промедли они хоть две минуты, сенбернар, вероятно, был бы разорван на примерно одинаковые куски, и каждый из нападающих унес бы свою порцию в брюхе, но дело обернулось иначе, и сенбернара успели только поранить. К раненому призвали Ситку Чарли, и тому пришлось особенно повозиться с правой передней лапой, которая пробыла в пасти одной из собак на какую-то часть секунды дольше, чем было можно без риска. Когда индеец перед уходом надевал рукавицы, разговор зашел о Флосси и, естественно, перекинулся на «эту… э… ужасную особу». Ситка Чарли случайно обмолвился, что она собирается нынче ночью уехать вниз по Юкону вместе с Флойдом Вандерлипом, и, кроме того, отметил, что в это время года всякое может случиться в дороге.

Я взял у лидеров СДС маленькую книжечку - некий парафраз цитатника, брошюрку Маркузе. Его теоретические положения по поводу различных сил оппозиции сводятся к следующему:

Во-первых, пролетариат ныне \"перестал быть революционной силой\" и \"заинтересован в увековечении Системы\", в которой он обрел себя, - то есть он заинтересован в \"увековечении\" капитализма.

Тогда миссис Эппингуэлл начала осуждать Фреду еще суровее. Она написала записку и отправила ее Флойду Вандерлипу с посыльным, который должен был ждать адресата в устье Бонанзы. Другой посыльный ждал его в том же стратегическом пункте с запиской от Фреды. Итак, Флойд Вандерлип, лихо прокатившись на собаках вниз по Бонанзе при свете угасающего дня, получил обе записки сразу. Записку Фреды он разорвал. Нет, к Фреде он не поедет. В этот вечер он будет занят более важными делами. Кроме того, о Фреде вообще не может быть и речи. Но миссис Эппингуэлл! Он исполнит ее последнее желание — точнее, воспользуется последней возможностью исполнить ее желание — и встретится с нею на губернаторском балу, чтобы выслушать то, что она хочет ему сказать. Судя по тону записки, дело идет о чем-то очень важном, а вдруг… Он мечтательно улыбнулся, но так и не додумал промелькнувшей мысли. Черт побери, ну и везет ему с женщинами! Развеяв на морозе клочки записки, он погнал собак вскачь к своему дому. Бал был костюмированный. Флойд Вандерлип должен был извлечь костюм, который он надевал два месяца назад на балу в «Опере», надо было также побриться и поесть. Вот почему из всех заинтересованных лиц только он не знал о том, что Флосси уже совсем близко.

— Пригони собак к проруби, что за больницей, ровно в полночь. Да смотри не подведи, — приказал он Ситке Чарли, который зашел доложить, что до полного комплекта не хватает только одной собаки, но она будет доставлена примерно через час. — Вот мешок. А весы тут. Отвесь себе сам, сколько тебе полагается песку, и не приставай ко мне. Мне нужно готовиться к балу.

Во-вторых, традиционные революционные партии рабочего класса вросли в Систему, в парламент. Следовательно, они стали одной из ее опор.

Ситка Чарли отвесил свое вознаграждение и удалился, унося с собой письмо к Лорэн Лиснаи, содержание которого, как он догадался, касалось встречи у проруби за больницей ровно в полночь.

В-третьих, \"реальный социализм\" (то есть мы, Советский Союз) помогает своему противнику стабилизироваться и организовываться, ибо он провозгласил политику мирного сосуществования.

IV

В-четвертых, хотя студенты и являются актуальной революционной силой, но они изолированы.

Дважды посылала Фреда гонцов в Казармы, где танцы были уже в разгаре, и дважды они возвращались, не получив ответа. Тогда Фреда поступила так, как могла поступить лишь она, — закуталась в свои меха, надела маску и сама поехала на бал. Надо сказать, что у «службистов» был обычай — правда, не оригинальный, — который они соблюдали уже давно. Это был весьма мудрый обычай, так как он оберегал их жен и дочерей от нежелательных встреч и обеспечивал строгий отбор развлекающегося общества. Всякий раз, как устраивался маскарад, выбирали комиссию, единственной обязанностью которой было стоять у входной двери и заглядывать под маску каждого входящего без исключений. Мужчины обычно не стремились заниматься подобным делом, но всегда выбор падал как раз на тех, которые этого меньше всего хотели. Священник плохо знал в лицо горожан и недостаточно разбирался в их общественном положении, а потому не мог решить, кого можно впустить, а кого нельзя. Так же плохо были осведомлены и некоторые другие достойные джентльмены, которые, однако, ничего так не жаждали, как послужить обществу в роли блюстителей нравственности. Миссис Мак-Фи готова была даже рискнуть спасением своей души, чтобы попасть в эту комиссию; и однажды ей это удалось, но в тот вечер у нее под носом прошмыгнули три маски, которые успели натворить дел, раньше чем были разоблачены. После этого случая в комиссию стали выбирать только людей осмотрительных, но те соглашались крайне неохотно.

В-пятых, население гетто и различные расовые, национально угнетенные части народов в капиталистических странах также изолированы, а иногда даже втянуты в расовые взаимные распри и поэтому выпадают из борьбы.

В этот вечер у двери стоял Принс. На него нажали, и он еще не успел опомниться от удивления, что согласился занять этот пост, рискуя потерять половину своих друзей только для того, чтобы угодить другой половине. Трое-четверо из тех, кого он отказался впустить, были людьми, с которыми он познакомился на приисках или в дороге, и все они были славные ребята, хоть и не совсем подходящие для такого избранного общества. И Принс уже начал подумывать, как бы ему поскорее удрать со своего поста, как вдруг в освещенный подъезд впорхнула женщина. Фреда! Он мог поклясться, что это она, даже если бы не узнал ее мехов, — ведь ему была так хорошо знакома эта посадка головы. Кто-кто, но чтобы Фреда явилась сюда, этого он никак не ожидал. Он думал, что она умнее, что не захочет она так опозориться — выслушать отказ в приеме или, если ей удастся проскользнуть на бал неузнанной, изведать всю тяжесть женского презрения. Он покачал головой, не заглянув под маску, — он слишком хорошо знал эту женщину, чтобы ошибиться. Но она подошла совсем близко. Быстро приподняла черную шелковую маску и так же быстро опустила ее. Принс лишь мельком увидел ее лицо, но это мгновение показалось ему бесконечным. Недаром говорили, что Фреда играет мужчинами, как ребенок — мыльными пузырями. Не было произнесено ни слова. Принс сделал шаг в сторону, а спустя несколько минут люди слышали, как он горячо, но бессвязно просил освободить его от обязанностей, которые он выполнял недобросовестно.

Следовательно, всевозможные революционные потенции Маркузе, по существу, отвергаются.



По мнению Маркузе, социализм должен означать \"конец погони за прогрессом\", признание достаточности достигнутого. Понятно, в существующей действительности для такого социализма предпосылок нет. Отсюда Маркузе выводит необходимость новой, \"негативной диалектики\", \"негативного мышления\", отрицания всего и вся...

Женщина, гибкая, тонкая, но, должно быть, сильная — так четки и ритмичны были ее движения, — то останавливалась около одной группы гостей, то оглядывала другую, беспрерывно лавируя в толпе. Мужчины узнавали ее меха и удивлялись — как раз те мужчины, которых следовало бы избрать в комиссию, охранявшую вход; но им не хотелось поднимать шум. Другое дело — женщины. У них вообще лучше развита память на фигуру и осанку, и они сразу догадались, что эта гостья не принадлежит к их кругу; не видывали они и таких мехов. Но вот миссис Мак-Фи, выйдя из зала, где уже были накрыты столы для ужина, уловила сквозь прорези шелковой маски сверкающий, ищущий взгляд и вздрогнула. Она, напрягая память, вспоминала, где она видела эти глаза, и перед нею возник живой образ гордой и мятежной грешницы, которую она, жена священника, однажды безуспешно пыталась обратить на путь истинный во славу божью.

Видимо, основная ошибка Маркузе заключается в том, что он провозглашает главным врагом не классовое содержание общественной Системы, а ее формы парламент, профсоюзы, устоявшиеся авторитеты. Я отнюдь против того, чтобы огульно охаивать всего Маркузе. Он пользуется авторитетом среди части умных и честных ребят - левых студентов. Почему так? Во-первых, он в высшей мере популярно - Маркузе блистательный публицист - вскрывает и анализирует антигуманные процессы капитализма. Он разбирает порочность Системы доказательно, но в то же время страстно - это нравится молодежи. Он точен в своем утверждении, что мы живем в мире, по-прежнему разделенном на классы, что буржуа и рабочий - два противостоящих друг другу классовых организма. Во-вторых, молодежи импонирует его утверждение необходимости революции.

И вот сия добродетельная матрона, обуреваемая пылким и праведным гневом, пустилась по свежему следу, а след привел ее к миссис Эппингуэлл и Флойду Вандерлипу. Миссис Эппингуэлл только что улучила время побеседовать с Вандерлипом. Она решила, что раз Флосси так близко, надо говорить начистоту, и у нее уже чесался язык произнести небольшую язвительную речь на тему об этике, как вдруг их беседа была нарушена третьим лицом. Женщина в мехах немедленно завладела Флойдом Вандерлипом, предварительно сказав: «Простите, пожалуйста», а миссис Эппингуэлл, отметив, что она произнесла эти слова с приятным иностранным акцентом, вежливым наклонением головы разрешила им обоим отойти в сторону.

Но как только он начинает говорить о методах, тут он проигрывает все, что можно проиграть. Он совершенно не понимает диалектику классовой борьбы, диалектику революции. Он утверждает, например, что сейчас отсутствует материальная база у революционной практики. Он считает науку революции утопией, он призывает к действию, забывая, что неподготовленность революции аукнется разочарованием, откатом молодых сил от идей социализма, усталостью, пессимизмом.

Тут-то и вмешалась карающая десница миссис Мак-Фи и сорвала черную маску с потрясенной женщины. Прекрасное лицо и сверкающие глаза — вот что увидели любопытные, но немые свидетели этой сцены, а свидетелями были все. Флойд Вандерлип растерялся. Положение складывалось такое, что мужчина, знающий себе цену, обязан был что-то предпринять немедленно, а Флойд растерялся. Он только беспомощно оглядывался кругом. Миссис Эппингуэлл была озадачена. Она ничего не могла понять. Миссис Мак-Фи необходимо было как-то объяснить свой поступок, и она не преминула это сделать.

Когда последователи Маркузе - латиноамериканские \"городские партизаны\" -провели ряд экспроприации, пошумели на улицах, устроив шумную и никчемную перестрелку с полицией, Герберт Маркузе, выступая в Западном Берлине, сказал: \"Детская теория думать, что \"партизаны\" могут нанести Системе решающий удар. Для этого необходима борьба в метрополиях. И наша задача состоит в том, чтобы именно здесь и вести радикальную разъяснительную работу\".

— Миссис Эппингуэлл, — проверещал ее по-кельтски пронзительный голос,

Хорст Маллер, который считает Маркузе одним из своих учителей, - одним из \"трех \"М\", которым он поклоняется: Маркс, Мао и Маркузе, - решил выхватить из этой цитаты лишь одну фразу: \"Для этого необходима борьба в метрополиях\".

— позвольте мне иметь удовольствие представить вам Фреду Молуф. Мисс Фреду Молуф, если не ошибаюсь.

Вскоре он начал новую серию налетов \"РАФ\" в Западном Берлине, Гамбурге, во Франкфурте? - и проиграл. Тысячи молодых социалистов отошли от движения...

Фреда невольно обернулась. Теперь, когда лицо ее было открыто, ей казалось, словно во сне, что она стоит обнаженная в кругу горящих глаз и скрытых масками лиц. Казалось, будто стая голодных волков обступила ее и вот-вот свалит с ног. А может быть, кто-нибудь и жалеет ее, подумала она, и эта мысль сразу ожесточила ее. Нет уж, пусть лучше ее презирают. Она была сильна духом, эта женщина, и хотя охота за намеченной жертвой завела ее в самую гущу волчьей стаи и хотя рядом стояла сама миссис Эппингуэлл, она и не подумала отказаться от своей добычи.

Встречаясь с ребятами из Внепарламентской оппозиции, слушая их споры (многие спорщики наивные и честные идеалисты), я часто вспоминал философскую концепцию американского ученого \"новой волны\" - Рейха. Определяя \"корпорационное государство\", он писал, что существо его заключается в непреклонной прямолинейности. Оно руководствуется единственной ценностью ценностью техники, которая проявляет себя \"в новых организациях\", \"в эффективности и росте\".

И тут миссис Эппингуэлл совершила непонятный поступок. Так вот, думала она, какова эта Фреда, танцовщица и погубительница мужчин; женщина, которая ее не приняла. Но в то же время миссис Эппингуэлл так ясно понимала ощущение обнаженности, терзавшее это властное сердце, как будто обнажена была она сама. Возможно, в ней заговорило свойственное англосаксам нежелание бороться с подбитым противником, возможно — желание укрепить свои собственные силы в борьбе за этого мужчину, а может быть, и то и другое, но так или иначе она поступила весьма неожиданно. Как только зазвучал тонкий, дрожащий от злорадства голос миссис Мак-Фи и Фреда невольно обернулась, миссис Эппингуэлл взглянула на нее, сняла свою маску и наклонила голову в знак согласия на знакомство.

\"Корпорационное общество, - пишет Рейх, - лишено разума. Оно имеет идею развитие техники и находится в действии, никогда не останавливаясь, чтобы хоть приблизительно оценить ситуацию и подумать о будущем\". (А ведь иметь лишь одну идею - значит быть машиной, устремленной, слепой и жестокой. Довольно страшно представить себе этих молодых ребят, которые так честно думают, волнуются, ошибаются порой, но всегда готовы рисковать жизнью, в столкновении с этой устремленной корпорационной машиной технического действа.)

Беседую с руководителем коммунистов, Председателем Социалистической Единой партии Западного Берлина товарищем Герхардом Данелиусом.

Лишь одно мгновение смотрели друг на друга эти две женщины, но, как и Принсу у входа, им оно тоже показалось бесконечным. Одна — искрометная, со сверкающими глазами, загнанная в тупик и враждебная, заранее страдающая, заранее возмущенная неминуемым презрением, насмешками, оскорблениями, которые сама же навлекла на себя, — прекрасный пылающий, клокочущий вулкан плоти и духа. А другая — холодноватая, спокойная, ясная, сильная сознанием своей безупречности, уверенная в себе, чувствующая себя совершенно непринужденно, бесстрастная, невозмутимая, — статуя, изваянная из холодного мрамора. Если между ними и была пропасть, миссис Эппингуэлл просто не пожелала ее заметить. Ей не надо было ни перекидывать мост, ни спускаться с высот, чтобы подойти к Фреде; она всем своим видом показывала, что считает ее равной себе. Спокойно давала понять, что прежде всего обе они — женщины, и тем привела в бешенство Фреду. Этого бы не случилось, будь Фреда попроще, но душа у нее была чувствительный инструмент и потому могла проникнуть в чужую душу до самых сокровенных ее глубин и понять ее правильно. «Что же вы не отдергиваете подола своего платья, чтобы оно не коснулось меня? — готова была она крикнуть в то бесконечное мгновение. — Оскорбляйте меня, оплевывайте — это лучше, милосердней, чем поступать так!» Она дрожала. Ноздри ее раздулись и затрепетали, но она взяла себя в руки, кивком ответила на кивок миссис Эппингуэлл и повернулась к Вандерлипу.

- Бесспорно, в подоплеке этого нового движения - антагонизм между народом и монополиями. Молодежь понимает, что после второй мировой войны монополисты не сделали никаких выводов. Поэтому студенческая молодежь, которой предстоит получать дипломы и служить, ставит перед собой вопрос: кому же придется отдать свои знания и таланты? Молодежь надо понять: они не хотят служить нацистам, старым и новым. Но следует точно понять сложность процесса - в институты имеют возможность поступить лишь дети среднего сословия. А никто так не падок на левую фразу, как мелкие буржуа. У многих студентов фантастические представления о революции, социализме, о будущем. Они наивно полагают, что революцию можно искусственно подтолкнуть. Особенно много вреда движению студентов приносит политика пекинских раскольников - это очевидно. При этом, конечно, наивно ставить на одну доску все движение молодежи и движение СДС. Первого мая на улицы Западного Берлина вышли восемь тысяч студентов и несколько десятков тысяч молодых рабочих вместе со своими отцами и старшими братьями... Мы, коммунисты, проводили и впредь будем проводить политику сотрудничества с участниками молодежного движения, не прекращая ни на минуту идеологической борьбы с теми маоистскими и троцкистскими лозунгами, которые пытаются привносить чуждые этому искреннему в своей основе движению...

— Уйдем, Флойд, — сказала она просто. — Вы мне нужны сейчас.

Это верно - движение искренне в своей основе, оно рождено обществом капитала, оно бунтует еще не совсем осознанно, и пути борьбы далеко не всегда точно выверены. Движение переживает определенный кризис- уже долгие месяцы юноши и девушки борются за реформу высшей школы, а реформа так и не проведена в жизнь. Сейчас вопрос стоит так: смогут ли участники движения выйти из изоляции, наладить контакты с рабочим классом, прогрессивкой интеллигенцией; смогут ли они создать свою программу и организацию?

— Какого дья… — вспыхнул он вдруг, но во-время проглотил конец фразы. Куда к черту подевались его мозги? Надо же было попасть в такое дурацкое положение! Он откашлялся, крякнул, в нерешительности поднял, потом опустил свои широкие плечи и с мольбой устремил глаза на обеих женщин.

Если окинуть взором те полмесяца, что я провел вместе с левыми студентами, могу ответить - злаков в этом движении больше, чем плевел, хотя те плевелы, которые мне встречались, ядовиты. И чем скорее эти сорняки будут вырваны молодежью из своих рядов, тем скорее она сможет осознать ту правду, которую ищет.

— Одну минутку, простите, но можно мне сначала поговорить с мистером Вандерлипом?

1968-1973

Тихий голос миссис Эппингуэлл напоминал флейту, но в интонациях его звучала твердая воля.

Флойд взглянул на миссис Эппингуэлл с благодарностью. Уж он-то охотно поговорит с нею.

— Простите, — сказала Фреда, — но на это уже нет времени. Он должен уйти со мной сейчас же.

Эти вежливые фразы легко слетали с ее губ, но она улыбнулась в душе — такими невыразительными, такими слабыми они показались ей. Гораздо лучше было бы закричать громким голосом.

— Но, мисс Молуф, кто вы такая, что позволяете себе распоряжаться мистером Вандерлипом и руководить его поступками?

Лицо Флойда просияло; он почувствовал облегчение и одобрительно кивнул. Миссис Эппингуэлл безусловно поможет ему выпутаться. На этот раз Фреда столкнулась с достойной соперницей.

— Я… я… — замялась было Фреда, но ее женский ум сразу же подсказал ей правильную тактику, — а вы кто такая, что позволили себе задать подобный вопрос?

— Кто я такая? Я — миссис Эппингуэлл и…

— Ну да, конечно! — резко перебила ее Фреда. — Вы жена капитана, и, следовательно, у вас есть муж — капитан. А я всего лишь танцовщица. На что вам этот человек?

— Неслыханная дерзость! — Миссис Мак-Фи заволновалась и уже приготовилась к бою, но миссис Эппингуэлл заткнула ей рот одним взглядом и приступила к новой атаке.

— Мисс Молуф, по-видимому, имеет на вас какие-то права, мистер Вандерлип, и так спешит, что не может уделить мне даже нескольких секунд вашего времени, поэтому я вынуждена обратиться непосредственно к вам. Можно мне поговорить с вами наедине, теперь же?

Миссис Мак-Фи щелкнула зубами. Наконец-то найден выход из постыдного положения.

— Да, э… то есть, конечно, поговорим… — пролепетал Флойд Вандерлип. — Конечно, конечно, — добавил он, оживляясь при мысли о своем грядущем освобождении.

Мужчины — это всего только стадные позвоночные, прирученные и одомашненные, и все последующее объясняется, вероятно, тем, что гречанка в свое время управлялась и с более дикими представителями этой двуногой породы. Она повернулась к Вандерлипу, и дьявольские огни вспыхнули в ее сверкающих глазах, — казалось, это укротительница в осыпанном блестками платье смотрит на льва, который, себе на беду, вообразил, будто он свободен в своих действиях. И зверь в мужчине завилял хвостом, как под ударом хлыста.

— То есть, э… мы поговорим с вами потом. Завтра, миссис Эппингуэлл, да, завтра. Это самое я и хотел сказать.

Флойд утешал себя тем, что, если он здесь останется, будет еще хуже. А кроме того, он должен спешить на свидание у проруби за больницей. Но черт побери! Оказывается, он плохо знал Фреду! Вот сногсшибательная женщина!

— Будьте любезны отдать мне мою маску, миссис Мак-Фи.

Миссис Мак-Фи на сей раз не смогла выговорить ни слова, но маску вернула.

— Спокойной ночи, мисс Молуф. — Миссис Эппингуэлл, даже побежденная, вела себя, как королева.

Фреда тоже сказала «спокойной ночи», хотя едва поборола в себе желание обхватить руками колени этой женщины и молить ее о прощении… нет не о прощении, а о чем-то другом, чего она себе точно не представляла, но тем не менее жаждала.

Флойд Вандерлип хотел было взять ее под руку, но ведь она выхватила волка из самой гущи этой волчьей стаи, и то чувство, что побуждало царей древности привязывать побежденных к своей колеснице, побудило ее направиться к выходу в одиночестве, а Флойд Вандерлип поплелся за ней следом, стараясь вернуть себе душевное равновесие.

V

Было очень холодно. Дорога петляла, идти пришлось не менее четверти мили; и пока они шли к дому танцовщицы, смерзавшееся дыхание припушило инеем брови и волосы Фреды, а у Флойда так обледенели его пышные усы, что больно было слово вымолвить. При зеленоватом свете северного сияния видно было, что в термометре, висевшем снаружи у двери, замерзла ртуть. Сотни собак выли тоскливым хором, жалуясь равнодушным звездам на свои вековечные обиды и моля их о состраданий. Воздух был совершенно неподвижен. Этим собакам негде было укрыться от холода, не было тут укромного места, куда бы они могли забиться. Мороз проникал всюду, а они лежали под открытым небом, время от времени потягиваясь, расправляя натруженные в дороге мускулы и подвывая протяжным волчьим воем.

Хозяйка и гость заговорили не сразу. Пока горничная снимала с Фреды меха, Флойд Вандерлип подбрасывал дрова в огонь, а когда горничная ушла в другую комнату, он все еще ждал, пока оттают его обледеневшие усы, склонясь над железной печкой. Покончив с этим, он свернул сигарету и принялся лениво разглядывать Фреду сквозь кольца душистого дыма. Она украдкой покосилась на часы. До полуночи оставалось еще полчаса. Как задержать его? Сердится он на нее или нет? В каком он настроении? Как ей себя вести с ним? Не то чтобы она сомневалась в себе. Нет, нет. Пока Ситка Чарли, да и Деверо тоже не сделают того, что им поручено, она задержит Флойда, хотя бы взяв его на мушку.

Много было способов его задержать, и, взвешивая их, Фреда прониклась еще большим презрением к этому человеку. Она положила голову на руку, и перед нею промелькнуло ее собственное девичество, окончившееся так печально, трагически; и она даже чуть было не решила рассказать о нем Флойду, с тем чтобы ее судьба послужила ему назиданием. О боже! Только тварь еще более низменную, чем двуногое животное, не растрогала бы эта повесть, рассказанная так, как ее сумела бы рассказать Фреда, но… черт с ним! Не стоит он этого; не стоит тех мук, которые причинит Фреде этот рассказ. Свеча стояла за ее спиной, и, пока Фреда думала о своем прошлом — и священном для нее и постыдном, — Флойд любовался ее розовым ушком, сквозь которое просвечивало пламя. Подметив это, она сразу поняла, как ей надо себя вести, и повернулась к Флойду профилем. А профиль этот был отнюдь не самой ничтожной из прелестей Фреды. Она, конечно, не могла изменить ни своего лица, ни своей фигуры, да и не нуждалась в этом, — они были прекрасны; но она внимательно изучила их уже давно и при случае была не прочь показать их с самой выгодной стороны. Свеча начала мигать. Все движения Фреды были исполнены врожденной грации, и все же, снимая нагар с красного фитиля, окруженного желтым пламенем, она постаралась сделать это с особым, подчеркнутым изяществом. Потом она снова положила голову на руку и на этот раз устремила на Флойда задумчивые глаза, а какой мужчина останется равнодушным, когда красивая женщина смотрит на него такими глазами!

Фреда не спешила начать разговор. Если Флойд не спешит, — пожалуйста, она не станет его торопить. А он чувствовал себя превосходно, услаждая свои легкие никотином и поглядывая на нее. Здесь было уютно и тепло, а там, у проруби, начиналась дорога, по которой ему вскоре предстояло ехать в морозной тьме. Надо было бы рассердиться на Фреду за сцену, которую она устроила, но он почему-то ничуть не сердился. Да и не было бы никакой сцены, не вмешайся эта Мак-Фи. Будь он губернатором, он обложил бы налогом ее и ей подобных, да и всех вообще святош и попов, брал бы с них по сто унций золотого песка в квартал. Фреда безусловно вела себя, как настоящая дама… и ни в чем не уступила миссис Эппингуэлл. Он и не знал, какая у нее выдержка, у этой девчонки. Вандерлип неторопливо рассматривал ее, время от времени встречаясь с ней глазами, но он не мог догадаться, что в этом глубоко серьезном взгляде таится еще более глубокая насмешка. И, черт возьми, до чего шикарно она одета! Интересно, почему она так смотрит на него? Может быть, ей тоже хочется выйти за него замуж? Очень возможно; не одна она этого хочет. Что ж, у нее, конечно, есть преимущество перед другими — красота. И она молода, моложе Лорэн Лиснаи. Ей, вероятно, года двадцать три — двадцать четыре, никак не больше двадцати пяти. И она никогда не разжиреет. Сразу видно. А про Лорэн этого не скажешь. Та бесспорно раздобрела с тех времен, когда была натурщицей. Ладно! Дай только выехать, уж он заставит ее растрясти жир. Велит ей стать на лыжи и уминать снег перед упряжкой. Это верное средство — действует безотказно. Но вдруг мысли его унеслись далеко, во дворец на берегу Средиземного моря, где само небо располагает к лени… Во что же там превратится Лорэн? Ни мороза, ни странствий, ни голодовок, которые здесь, на Севере, время от времени разнообразят жизнь, а Лорэн будет все стареть и стареть и с каждым днем нагуливать все больше жира. А эта девушка, эта Фреда… он вздохнул, невольно жалея, что родился не в Турции, где разрешено многоженство, и снова вернулся к действительности — на Аляску.

— Ну? — проговорил он.

Обе стрелки часов стояли вертикально, показывая полночь, и ему давно уже пора было отправиться к проруби.

— Ох! — вздрогнула Фреда, и так соблазнительно, что привела Флойда в полнейшее восхищение. Когда мужчину заставили поверить, что женщина, которая смотрит на него задумчиво, забылась в мыслях о нем, он должен быть исключительно хладнокровным субъектом, чтобы крепко держать в руках шкоты и, зорко глядя вперед, идти по волнам правильным курсом.

— Я только что спрашивал себя: зачем вы хотели меня видеть, — сказал Флойд, придвигая свой стул к столу, поближе к ней.

— Флойд, — начала она, пристально глядя ему в глаза, — я устала от всего этого. Я хочу уехать. Не могу я тут сидеть и дождаться, пока река вскроется. Если я не уеду теперь, я умру. Непременно умру. Я хочу бросить все это и уехать, уехать немедленно.

С немым призывом она прикрыла ладонью его руку, а та повернулась, и рука Фреды оказалась в плену. Ну вот, подумал он, еще одна вешается ему на шею. А Лорэн пускай себе померзнет немножко у проруби, и ничего ей от этого не сделается.

— Ну? — начала на этот раз Фреда мягко и тревожно.